Текст книги "Хирург моей души. Верните мне сына, барон! (СИ)"

Автор книги: Ника Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Глава 19

Глава 19

Колеса тяжелой кареты вгрызались в размокшую глину тракта с остервенелымхрустом. Этот звук стал моим проклятием и моим спасением на ближайшиедни. Замок д’Орсе остался позади, скрытый плотным саваном осеннего тумана, ноя всё еще чувствовала его тяжесть – словно невидимые каменные нити тянулись занами, пытаясь удержать в той душной клетке.

Маркиз Филипп сидел напротив меня, обложенный шелковыми подушками и укутанный влисьи меха. После операции он напоминал треснувшую фарфоровую статуэтку:бледный, с просвечивающей кожей и глазами, в которых страх смертисменился фанатичным ожиданием чуда. Его аура была изорвана, как старыйпарус, и я видела, как он пытается «нащупать» мою энергию, но натыкается нахолодное безразличие моего ментального щита.

– Вы молчаливы сегодня, Каталина, – прохрипел он. Голос его был слабым, но в немвсё еще слышалось привычное властолюбие. – Глядите в окно так, словно там, вэтой серости, спрятано ваше сокровище.

– Моё сокровище – ваше здоровье, Филипп, – ответила я, не поворачивая головы. —Дорога на север сурова, и я слежу, чтобы вы не переутомились.

Ложь давалась мне всё легче. На самом деле я искала не сокровища. Я искала след.

Мой дар, обострившийся после встречи с Генри, теперь работал в режиме радара. Ячувствовала Томаса. Его след был тонким, как волосок, и холодным, как горныйручей. Он вибрировал где-то там, за горизонтом, призывая меня двигатьсябыстрее. Это не было магией в привычном понимании этого мира – скорее, этобыла квантовая запутанность матери и ребенка, усиленная аномалией нашегоперемещения.

Генри ехал верхом, чуть впереди кареты. Я видела его широкую спину, обтянутуютемным дорожным плащом, и то, как уверенно он держится в седле. Он ни разу необернулся, соблюдая наш негласный договор о дистанции. Для всего отрядасопровождения он был лишь высокомерным бароном-лекарем, а я – преданнойженой маркиза. Но когда наши взгляды случайно встречались во время остановок,воздух между нами начинал искрить. Это было мучительно – быть так близко иоставаться чужими на людях.

На второй день пути, когда мы остановились на привал у подножия Серых холмов,случилось то, что помогло мне укрепить свои позиции среди солдат.

Один из гвардейцев маркиза, рослый и угрюмый детина по имени Бертран, неудачноспрыгнул с коня. Раздался противный хруст, а затем – приглушенный стон,перешедший в рычание. Солдаты столпились вокруг него, выкрикивая советыодин нелепее другого: приложить подорожник, вправить кость силой или простозалить в глотку эля.

Я вышла из кареты, проигнорировав протестующий возглас мадам Агнессы, котораясеменила следом.

– Разойдитесь, – сказала я негромко, но так, что толпа невольно расступилась.

Генри уже был там. Он стоял над Бертраном, скрестив руки на груди. Его взглядбыл скептическим. Он знал, что в таких условиях перелом – это риск зараженияи потери боеспособности.

– Барон, позвольте мне, – я подошла к раненому.

Генри чуть прищурился. В его глазах мелькнуло предостережение: «Будь осторожна,Клара».

– Маркиза, это не место для дам, – бросил он официально. – Ганс, подготовь шины.

– Дамы здесь нет, барон. Есть только те, кто не хочет, чтобы наш конвойзамедлился, – я опустилась на колени прямо в грязь, не заботясь оподоле дорогого платья.

Бертран посмотрел на меня с ужасом и недоверием. Для него я была «золотойкуклой» маркиза, капризной девчонкой. Но когда мои пальцы коснулись еголодыжки, он замер. Я не просто щупала кость. Я закрыла глаза и «увидела»повреждение. Закрытый перелом обеих костей голени со смещением. Сосудыбыли пережаты, но не разорваны.

– Слушай меня внимательно, Бертран, – прошептала я, транслируя ему черезприкосновение волну спокойствия, как делала это с самыми буйнымипациентами в клинике. – Сейчас будет больно. Но если ты дернешься —останешься калекой. Доверяй мне.

Я кивнула Генри. Тот всё понял без слов. Он подошел со стороны стопы, а Гансзафиксировал колено.

– Тяни, – скомандовала я.

Рывок. Хруст. Бертран взвыл, вцепившись пальцами в землю, но не шевельнулся. Ячувствовала пальцами, как обломки встают на место. Мой дар позволял мне«сшивать» энергетические разрывы, ускоряя регенерацию. Это была не магияисцеления, а скорее интенсивная биостимуляция.

– Теперь фиксация, – я поднялась, вытирая руки платком. – Ганс, шины. Ипроследите, чтобы он не вставал три дня. Будет ехать в телеге спровиантом.

Солдаты смотрели на меня с немым восторгом. Маленькая маркиза не только не упалав обморок от вида крови и кости, но и командовала бароном-мясником. Бертран,бледный и потный, едва слышно выдохнул: «Спасибо, госпожа».

Генри прошел мимо меня, задев своим плечом моё. Это было почти незаметно, но япочувствовала тепло его тела и короткий импульс гордости, который он мнепослал. «Умница, Клара», – прочитала я в его мимолетном взгляде.

К вечеру мы достигли деревни под названием Нижний Лог. Это было унылое место:покосившиеся хижины, запах кизяка и серое небо, которое, казалось, лежалопрямо на крышах. Но именно здесь мой «радар» внезапно взбесился.

Томас был здесь. Совсем недавно. Его след пульсировал в воздухе, какнезаживающая рана.

Нам отвели лучший дом – если так можно было назвать постройку, где потолок непротекал только в одной комнате. Филиппа устроили в постели, и он тут жепотребовал свои капли. Агнесса засуетилась вокруг него, а я получилавозможность выйти на воздух под предлогом сбора целебных трав.

– Марта, останься с маркизом, – велела я служанке. – Я прогуляюсь до окраины.

Генри уже ждал меня у колодца, делая вид, что осматривает копыто коня. Гансстоял неподалеку, закрывая нас от взглядов охраны.

– Ты чувствуешь его? – быстро спросил Генри, когда я подошла.

– Он был здесь, Прош. Буквально несколько дней назад. Его вели на север, кперевалу.

– Ганс слышал от местных, что неделю назад здесь проходил отряд братьев измонастыря Святого Луки. Они вели «блаженного». Говорят, он исцелилместного кузнеца от горячки, просто дав ему выпить чистой воды.

Я замерла. Это был почерк Семёна. Он всегда был помешан на экологии ифильтрации, даже в нашем мире.

Мы пошли по узкой улочке деревни. Мой дар тянул меня к небольшому сараю наокраине, где, судя по всему, останавливались паломники. Внутри пахлостарой соломой и сыростью. Я начала обшаривать углы, ведомая интуицией.

– Здесь, – я опустилась на колени у стены.

Между щелями в полу что-то тускло блеснуло. Я вытащила небольшой предмет,покрытый слоем пыли. Очистила его краем рукава.

Это был компас. Но не обычный. Корпус был выточен из простого дерева, а внутривместо магнитной стрелки на иголке балансировал кусочек намагниченного гвоздя,закрепленный на восковом круге. На крышке был выцарапан крошечный, едва заметныйсимвол – буква «S», переходящая в «Т».

Семён. Томас.

Мои руки задрожали. Я прижала этот грубый, самодельный прибор к груди.

– Он жив, Генри. Смотри. Он не просто выживает, он творит. Он делает то, чему тыего учил – ищет путь.

Генри взял компас, его пальцы коснулись деревянной поверхности с такойнежностью, словно это была кожа нашего сына. Он молчал, но я видела,как ходят желваки на его скулах. Пять лет. Пять лет наш мальчик строилприборы из мусора в холодном монастыре, надеясь когда-нибудь найти дорогуназад.

– Стрелка указывает на север, – глухо сказал Генри. – Туда, куда ведут всеследы. В монастырь Святого Луки.

– Мы заберем его, Прош. Клянусь тебе.

– Заберем, – он спрятал компас в карман своего камзола. – Но Филипп начинаетнервничать. Он чувствует, что мы ищем что-то, кроме его «святых источников».Нам нужно быть вдвое осторожнее. Агнесса следит за каждым твоим шагом, Клара.Она написала настоятелю, я уверен в этом.

– Пусть пишет, – я выпрямилась, чувствуя, как внутри разгорается холодная,материнская ярость. – В монастыре Святого Луки они ждут пророка. Адождутся разгневанного хирурга и мать, которой больше нечего терять.

Мы вернулись к дому маркиза, когда уже совсем стемнело. Я шла, чувствуя тяжестькомпаса в кармане Генри – это была наша первая реальная победа.

Перед тем как войти в карету на следующий день, я обернулась на север. Горы ужебыли видны – серые, зазубренные пики, вонзающиеся в тучи. Там был наш сын. Тамбыла наша прошлая жизнь, превратившаяся в легенду.

– Едем, – сказала я Гансу, который помогал мне подняться.

Колеса снова заскрипели. Но теперь этот звук больше не пугал меня. Это был ритмнашего приближения. Мы шли за своим. И горе тому, кто попытается встать на путиу семьи, которая вернулась с того света.

–

Поздно вечером, когда караван остановился в лесу, Бертран – тот самыйсолдат с переломом – подозвал Генри и шепнул: «Барон, берегите маркизу. Яслышал, как люди из Ордена говорили, что в монастыре готовят костер для„золотой ведьмы“, которая похитила душу маркиза». Генри понимает: ихзаманивают в ловушку, используя Томаса как наживку. Но разворачиваться ужепоздно.

Глава 20

Глава 20

Моё тело за пять лет в Эдельгарде привыкло к седлу, как к операционному креслу,но этот поход выматывал иначе. Холодный северный ветер резал лицо, напоминая,что здесь, у подножия Серых гор, законы жизни диктует не биология, а суроваяприрода и фанатичная вера.

Я ехал впереди кареты, чувствуя спиной каждый оборот её колес. Там, залакированными дверцами с гербом д’Орсе, сидела женщина, которая быласмыслом моей жизни в двух мирах. И там же медленно гнил старик, которого я былобязан спасать.

Ирония судьбы: я, кардиохирург, потративший десятилетия на борьбу за каждый ударсердца, теперь работал «техническим персоналом» у смерти, поддерживая жизнь вчеловеке, который удерживал мою Клару в заложницах.

– Барон, придержите коня, – Ганс поравнялся со мной, его лицо былососредоточенным. – Посмотрите на замыкающих.

Я обернулся, щурясь от колючей измороси. Наш конвой растянулся по раскисшейдороге. Солдаты выглядели подавленными. Это не была обычная дорожнаяусталость. Бертран, которому Каталина вправила ногу, сидел в повозке,бледный, но живой. А вот ехавший рядом с ним сэр Ульрих – родовитый рыцарьиз свиты маркиза – едва держался в седле.

Ульрих был классическим представителем местной аристократии: заносчивый,пропахший вином и уверенностью в своей безнаказанности. Сейчас же егошлем болтался на луке седла, а лицо приобрело странный, восковой оттенок.

– Остановить колонну! – рявкнул я.

Мой голос, привыкший отдавать команды в операционной, не терпел возражений.Карета маркиза остановилась с противным скрипом. Я спрыгнул на землю,чувствуя, как сапоги погружаются в ледяную жижу.

– Шталь, что случилось? – из окна кареты высунулось лицо Филиппа. Он выгляделкак ожившее пособие по геронтологии, но в глазах всё еще плескался яд. —Почему мы стоим? Я хочу добраться до тепла до темноты!

– Если вы хотите добраться до тепла живым, маркиз, закройте рот и дайте мнеработать, – бросил я, не оборачиваясь.

Я подошел к Ульриху. Рыцарь попытался что-то сказать, но из его горла вырвалсялишь сухой, лающий кашель. Я сорвал с него кожаную перчатку и прижал пальцы кзапястью.

Пульс частил, как швейная машинка. Кожа была сухой и горячей, словно под нейгорел торфяник.

– Ганс, саквояж. И вели всем отойти на пять шагов. Живо!

Пока Ганс оттеснял любопытных солдат, я расстегнул ворот стеганого поддоспешникаУльриха. В нос ударил специфический запах – приторно-сладкий, с нотками гниющихяблок. Ацетон. Кетоацидоз? Нет, слишком резко для диабета.

Я оттянул веко рыцаря. Склеры были покрыты сетью мелких лопнувших сосудов. Вдольлинии роста волос я заметил едва различимую сыпь – крошечные багровые точки.

– Проклятье, – прошептал я.

Это не была обычная простуда. Это была «Пятнистая лихорадка», о которой я читалв старинных архивах Штальграда, считая её местной легендой. В Эдельгарде еёназывали «Дыханием Ворона». Инфекция, которая выкашивала целые деревни занеделю.

– Барон, что с ним? – Каталина вышла из кареты, проигнорировав вопль Агнессы:«Госпожа, не смейте, там грязь!».

Она подошла ко мне, и я увидел, как её глаза расширились. Она тожепочувствовала. Её дар парапсихолога среагировал на болезнь раньше,чем я успел поставить окончательный диагноз. Над Ульрихом висело тяжелое,липкое облако темно-фиолетового цвета – цвет системного воспаления.

– Шталь, отойди от него, – тихо сказала она, обращаясь ко мне как к врачу. – Явижу, как эта дрянь пульсирует. Она заразна.

– Я знаю, Клара, – ответил я, забыв о титулах. – Но если мы не остановим этоздесь, через два дня весь отряд превратится в ходячий морг. Включая твоегодрагоценного муженька в карете.

Я повернулся к солдатам, которые наблюдали за нами с суеверным ужасом.

– Слушайте меня! Сэр Ульрих болен лихорадкой. Всем, кто касался его в последниетри часа – выйти вперед. Ганс, разжигай костры. Нам нужно много кипятка. Идостань мой запас дегтярного масла.

Маркиз Филипп закричал из кареты: – Бросьте его! Слышите, Шталь? Оставьте этогопокойника здесь и везите меня дальше! Я не собираюсь подыхать в лесу из-закакого-то рыцаря!

Я медленно повернулся к карете. Я чувствовал, как внутри закипает та самаяледяная ярость, которая позволяла мне оперировать под обстрелами в полевыхгоспиталях.

– Маркиз, если вы не замолчите, я высажу вас рядом с ним. Ульрих – ваш человек.И он – первый. Если мы не обработаем всех, вы доедете до монастыря Святого Лукив гробу. Вы этого хотите?

Филипп захлебнулся собственным возмущением и втянулся обратно вглубь кареты. Онбоялся смерти больше, чем потерять лицо.

Следующие три часа превратились в кошмар. Я заставил солдат раздеться до поясана ледяном ветру, обтирая их спиртовым настоем трав и дегтем. Ганс ворчал, новыполнял команды, следя, чтобы никто не сбежал в лес.

Каталина была рядом. Она не просто помогала – она использовала свой дар,«сканируя» каждого воина.

– Этот чист, – шептала она, указывая на молодого арбалетчика. – А вот у того,бородатого, уже начинается… я вижу затемнение в области лимфоузлов.

Мы работали как слаженный механизм. Я – со своими ланцетами и склянками, она —со своим невидимым зрением. Солдаты, видевшие, как «золотая маркиза» негнушается касаться их потных тел, смотрели на неё как на святую. Это быловажно. Нам нужна была их преданность, когда мы доберемся до монастыря.

– Генри, – Каталина подошла ко мне, когда мы закончили с последним воином. Еёлицо было бледным, под глазами залегли тени. – Мы несем это с собой.Инкубационный период – пара дней. Мы привезем «Дыхание Ворона» прямо вмонастырь. К Томасу.

Я вытирал руки ветошью, чувствуя, как сердце сжимается. Она была права. Мы везлизаразу в место, которое должно было стать нашим спасением.

– У нас есть время, чтобы приготовить отвар из коры северной ивы и хины, – япосмотрел на горы. – Если мы начнем профилактику сейчас, Семён не заболеет.Но нам нужно попасть внутрь как можно быстрее.

– Агнесса написала им, – Клара понизила голос. – Я видела, как она передавалакошель с монетами гонцу Ордена на последней стоянке. Нас ждут не какпаломников, Генри. Нас ждут как добычу.

– Пусть ждут, – я убрал саквояж в карету. – У них есть догмы и молитвы. У нас —знания будущего и воля людей, которые уже один раз умерли. Посмотрим, чья вераокажется сильнее.

Я сел на коня, чувствуя, как лихорадка в лагере начинает затихать подвоздействием моих снадобий. Но я знал: это лишь временная передышка.Главная битва ждала нас впереди, за каменными стенами монастыря.

Мы тронулись в путь, когда сумерки начали окрашивать снежные пики гор вкроваво-красный цвет. Впереди, в густом тумане, уже вырисовывалисьочертания монастыря Святого Луки – мрачной цитадели, где заперто нашепрошлое.

– Ганс, – позвал я своего помощника. – С этого момента спим по очереди. Ипроверь, чтобы арбалеты были сухими. Кажется, радушного приема не будет.

–

Когда колонна въезжала в ущелье, ведущее к воротам монастыря, Генризаметил на склоне фигуры в серых плащах. Они не прятались. Они стоялинеподвижно, как каменные изваяния, наблюдая за ними. Это не были монахи.Это были каратели Ордена Чистоты. И у каждого в руках был длинный шест сколокольчиком – знак того, что они уже объявили наш отряд «прокаженным».Путь назад был отрезан окончательно.

Глава 21( Семен/ Томас)

Глава 21( Семен/ Томас)

Камень был холодным. Он всегда был таким здесь, в монастыре Святого Луки, —жадным до тепла, высасывающим жизнь из пальцев прежде, чем ты успеешьзакончить чертеж.

Я сидел на корточках в углу своей кельи, которую братья-настоятели предпочиталиназывать «Приютом Истины». В руках у меня был кусок мягкого грифеля. На стене,рядом с узкой щелью окна, через которую сегодня сыпалась ледяная крупа, ядорисовывал схему распределительного вала для новой мельницы.

Деревянные шестерни внизу, на ручье, уже вращались, прогоняя воду через слоипеска, угля и вываренной шерсти. Монахи пили эту воду и не умирали от«кровавого поноса», который выкашивал окрестные деревни каждое лето. Заэто они называли меня Блаженным Томасом. За это они кормили меня белым хлебоми позволяли не присутствовать на всенощных бдениях.

Но за это же на моей двери висел тяжелый засов, а на окне – решетка, выкованнаяиз такого толстого железа, будто за ней сидел не человек, а горный тролль.

– Пять лет, – прошептал я, и мой голос, огрубевший от долгого молчания,показался мне чужим. – Пять лет в этом холодильнике.

Я закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти лицо матери. Раньше оно было ярким,теплым, пахнущим домом и какими-то цветами. Теперь оно стиралось,превращаясь в плоскую картинку, как на старой иконе. Отец… Его япомнил лучше. Его голос, суровый и точный: «Семён, если берешься за дело —делай его до конца. Либо ты профессионал, либо ты балласт».

– Я не балласт, пап, – я провел рукой по шероховатому камню. – Я построил имводопровод. Я научил их варить мыло. Я даже пытался объяснить им, что такоеэлектричество, но они чуть не сожгли меня за это, решив, что я призываю молниисатаны.

Теперь я был осторожнее. Я выдавал свои знания по капле, называя их«откровениями». Это была сделка с дьяволом в рясе.

Дверь заскрипела – этот звук я ненавидел больше всего. В келью вошел аббатМалахия. Высокий, сухой, с лицом, напоминающим залежалый чернослив, иглазами, в которых никогда не отражался свет свечи. Он был из тех людей,что верят в Бога только как в карающий меч.

– Блаженный Томас, – его голос был патокой, под которой скрывался яд. – Братьяснова благодарят тебя за чистоту воды. Но ты обещал нам больше. Ты говорил о«небесном огне», который может лететь на сотни шагов и выжигать врагов веры.

Я внутренне поморщился. Они хотели порох. Или напалм. Они хотели убиватьэффективнее во имя своего Луки.

– Молитва требует терпения, аббат, – я не встал с колен, продолжая смотреть настену. – Знание приходит в тишине. Огонь – это гнев, а я ищу путь к миру.

– Мир наступит, когда еретики падут, – Малахия подошел ближе, и от него пахнулоладаном и кислым вином. – Сегодня к нашим воротам прибывает отряд. Маркизд’Орсе со своей свитой. И с ними – лекарь, которого называютБароном-Мясником.

Я замер. Мой грифель хрустнул и сломался. «Лекарь. Барон-Мясник».

– Говорят, он вскрывает живых людей, – продолжал аббат, и в его голосепослышалось брезгливое любопытство. – Но Орден Чистоты уже пометил их.Они несут заразу. «Дыхание Ворона» идет по их следу. Мы не впустим их вмонастырь, Томас. Они останутся в карантинных пещерах, у подножия.

– Если они больны, им нужна помощь, – я медленно поднялся.

Колени хрустнули. В мои двадцать пять я чувствовал себя стариком. Этот мирвысасывал из меня юность, заменяя её цинизмом и усталостью. Пять летодиночества в окружении фанатиков – лучшая школа для того, чтобы перестатьверить в человечество.

– Помощь? – Малахия усмехнулся. – Им поможет молитва. А ты… ты останешься здесь.Я слышал, у этого маркиза молодая жена. Говорят, она ведьма. Она околдоваластарика и этого лекаря. Орден хочет проверить её на очищающем костре, кактолько лихорадка заберет её силы.

В этот момент что-то произошло.

Воздух в келье внезапно стал густым и горячим. Мой дар – та самая странная связьс «другой стороной», которую монахи принимали за святость, – вдруг взорвалсямиллионом искр.

Я схватился за край стола, чтобы не упасть. Это не был холод монастыря. Это былотепло. Знакомое, забытое, невыносимо родное тепло. Словно кто-то невидимыйкоснулся моего плеча, и по телу пробежал ток.

«Семён…»

Голос не был звуком. Это был импульс прямо в кору головного мозга. Мамин голос.Но не тот, слабый и испуганный, который я слышал в момент аварии. Этот голосбыл сильным, властным и полным… любви.

– Томас? Что с тобой? – Малахия подозрительно прищурился, протягивая руку кмоему плечу.

Я отшатнулся. – Свет… слишком яркий свет, – соврал я, зажмуриваясь. – Видение,аббат.

– И что ты видишь? – старик подался вперед, жадно ловя каждое слово.

Я почувствовал, как по лицу ползет странная, почти безумная улыбка. Они здесь. Яне знал как. Я не знал, в каких они телах. Но я знал одно: хирург и парапсихологдобрались до этого забытого богом ущелья. Они пришли за мной.

– Я вижу… возмездие, – прошептал я, глядя в пустые глаза аббата. – Я вижу, каксталь встречается с верой. И я вижу, что ваши стены скоро станут слишкомтесными, Малахия.

– Ты бредишь, – аббат нахмурился и сделал знак стражникам у двери. – Закройтеего. И не давайте еды до вечера. Пусть его дух очистится через голод.

Засов лязгнул, отсекая меня от мира. Но мне было плевать.

Я подошел к окну и прижался лбом к ледяной решетке. Там, далеко внизу, у краяущелья, я видел огни факелов. Крошечные, дрожащие огоньки, пробивающиесясквозь туман и лихорадку.

Я знал, что один из этих огней – папа. Со своим скальпелем и своим невыносимымупрямством. А второй – мама. Которая видит меня даже сквозь эти метры камня.

– Я здесь, – прошептал я в темноту. – Я ждал вас пять лет. Пожалуйста…поторопитесь. Потому что лед здесь действительно начинает трескаться.

Я сел на пол и начал чертить на пыльных досках не схему мельницы. Я началчертить план монастыря. Выходы, входы, посты охраны.

Блаженный Томас умер в эту секунду. В келье снова был Семён – сын своего отца.Профессионал. И я собирался устроить этим монахам такое «откровение», которогоони не забудут до конца своих дней.

Где-то внизу, в карантинных пещерах, Каталина внезапно остановилась и прижаларуку к сердцу. Она услышала.

–

Томас замечает, что под его дверью разливается тонкая струйка воды. Ноэто не его фильтрованная вода. Она черная и пахнет нефтью. Монахи начали своиопыты с «греческим огнем», не дожидаясь его помощи. Если он не выберетсязавтра, монастырь может взлететь на воздух вместе со всеми узниками.