Текст книги "Хирург моей души. Верните мне сына, барон! (СИ)"

Автор книги: Ника Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 14 страниц)

Глава 14

Глава 14

Филипп дышал. Это было самым главным и самым пугающим итогом сегодняшнего дня. Мерный, тяжелый свист, вырывающийся из его груди, служил метрономом для замершего замка д’Орсе. Слуги передвигались на цыпочках, мадам Агнесса заперлась в своей каморке, беспрестанно перебирая четки, а я лежала в своих покоях, глядя на танцующие тени от камина, и чувствовала себя абсолютно пустой.

Энергетический выброс во время операции выпил меня досуха. Мой дар, который раньше казался лишь странным дополнением к интуиции парапсихолога, сегодня стал полноценным инструментом – и он требовал непомерную цену. Каждая клеточка нового тела Каталинабель ныла, словно по мне проехался каток.

– Госпожа, выпейте еще немного бульона, – Марта суетилась у кровати, поднося к моим губам чашку. – Вы бледнее призрака. Барон сказал, что вам нужен покой.

– Где он? – мой голос прозвучал глухо, надтреснуто.

– В библиотеке, госпожа. Сказал, что ему нужно записать ход… «процедуры», – Марта запнулась на непривычном слове. – Ганс принес ему вина и свечи. Барон велел не беспокоить его до утра.

Я кивнула, закрывая глаза. «Записать ход процедуры». Мой Прохор. Даже в мире, где вместо компьютеров – пергамент и гусиные перья, он не мог изменить своей привычке заполнять историю болезни сразу после стола. Это был его ритуал, его способ выйти из режима бога и вернуться в человеческое состояние.

Дождавшись, пока Марта решит, что я уснула, и тихо прикроет дверь, я встала. Ноги подкосились, но я упрямо ухватилась за резную стойку кровати. Спать было невозможно. Внутри меня всё еще вибрировало то странное созвучие, которое возникло между нами в операционной. Мы не просто оперировали Филиппа – мы настраивали саму ткань реальности под свой ритм.

Я накинула на плечи тяжелую шаль из темно-синей шерсти и вышла в коридор. Замок пах свечным нагаром и холодным камнем. Тишина здесь была не пустой – она была выжидающей.

Дверь в библиотеку оказалась приоткрыта. Желтый свет свечей лился в коридор узкой полосой. Я толкнула тяжелую створку и замерла.

Прохор сидел за массивным столом, заваленным свитками. Он снял камзол, оставшись в одной льняной рубашке. Ворот был расстегнут, открывая сильную шею. Его волосы были взлохмачены – он всегда ерошил их, когда злился или напряженно думал. Перед ним лежал чистый лист пергамента, но перо застыло в воздухе. Он смотрел в одну точку, на пляшущее пламя свечи.

Я не стала окликать его. Просто вошла и мягко прикрыла за собой дверь. Засов щелкнул с тихим, окончательным звуком.

Он вздрогнул и обернулся. На мгновение в его взгляде мелькнуло то самое стальное, «баронское» выражение, но оно тут же осыпалось, стоило ему увидеть меня.

– Ты не должна была вставать, Клара, – он быстро поднялся, отодвигая кресло. – Я же велел отдыхать. Ты едва на ногах держишься.

– Ты тоже, – ответила я, подходя ближе. – У тебя руки в чернилах, а взгляд такой, будто ты только что вернулся с фронта.

Он горько усмехнулся и опустил глаза на свои ладони.– В этом мире медицина – это и есть фронт. Безводный, грязный и чертовски одинокий.

Он подошел ко мне, и я невольно залюбовалась его новым телом. В Москве Прохор был подтянутым, но довольно худощавым мужчиной. Барон Генри же обладал мощью лесного зверя. Широкие плечи, развитая грудная клетка, в каждом движении – скрытая, пружинистая сила. Это было странное чувство: знать каждую черточку души человека, но смотреть на совершенно незнакомую, пугающе привлекательную мужскую оболочку.

– Филипп спит? – спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

– Под маковым отваром и твоим гипнозом он проспит до рассвета, – Прохор остановился в шаге от меня. – Я проверил дренаж. Всё в порядке. Пока в порядке.

Он протянул руку, словно хотел коснуться моей щеки, но в последний момент остановил пальцы.

– Что такое? – я сама подалась навстречу его ладони.

– Трудно, – выдохнул он, и его голос стал низким, рокочущим. – Клара, мне чертовски трудно. Я смотрю на тебя и вижу ту женщину, с которой прожил полжизни. Ту, чьи привычки я знаю наизусть. Но передо мной… – он окинул меня взглядом, от которого по коже пробежал жар. – Передо мной юная красавица, которой я в отцы гожусь по законам этого мира. Ты выглядишь так, будто сошла с полотна Боттичелли. Я боюсь даже дышать на тебя, чтобы не сломать.

Я поймала его руку и прижала свою ладонь к его теплой коже.– Прош, мне внутри всё еще сорок пять. У меня внутри всё тот же опыт, та же память и та же любовь к тебе. Это тело – просто инструмент. Как твой скальпель. Оно молодое, оно сильное, и оно… – я запнулась, чувствуя, как краснею, – оно очень остро реагирует на тебя. Каталинабель никогда не знала любви. Её тело – чистый лист, на котором еще никто ничего не писал. Кроме тебя.

Прохор сглотнул. Я видела, как на его шее дернулся кадык. В библиотеке стало нестерпимо жарко, хотя камин почти погас. Запах полыни, исходящий от меня, смешался с запахом его кожи – мускусом и костром.

– Я пять лет не касался женщины, – прошептал он, и в его глазах вспыхнул такой голодный, первобытный огонь, что у меня перехватило дыхание. – Я боялся, что если предам твою память, то окончательно потеряю связь с реальностью. А теперь ты здесь. Такая… невозможная.

Он резко сократил расстояние между нами, обхватывая моё лицо ладонями. Его большие пальцы прошлись по моим губам, заставляя меня приоткрыть рот в немом выдохе.

– Ты позволишь? – спросил он, и в этом вопросе было столько уважения и страха получить отказ, что моё сердце окончательно сдалось.

– Господи, Прош, не спрашивай, – простонала я, сама впиваясь в его губы.

Этот поцелуй не был похож на те нежные, привычные ласки, которыми мы обменивались в Москве перед сном. Это был взрыв. Столкновение двух стихий, которые слишком долго сдерживали плотинами. Моё новое тело отозвалось с пугающей, дикой мощью. Чувства были обострены до предела: я ощущала жесткость его бороды, вкус вина на его языке, жар, исходящий от его кожи сквозь тонкий лен рубашки.

Прохор издал глухой звук, похожий на рычание, и подхватил меня под бедра, усаживая на край дубового стола. Свитки и пергаменты с шорохом полетели на пол, но нам было плевать.

Его руки, грубые от кузнечной работы и точные от хирургии, уверенно скользили по моей спине, сминая ткань сорочки. Я чувствовала себя так, словно меня впервые коснулся настоящий мужчина. Диссонанс между моим зрелым разумом и этой новой, жадной плотью создавал невероятный коктейль.

– Ты такая маленькая, – выдохнул он в изгиб моей шеи, покрывая кожу горячими поцелуями. – Каталинабель была совсем крошкой…

– Забудь о ней, – я запустила пальцы в его густые волосы, притягивая его ближе. – Есть только я. И ты.

Он расстегнул завязки моей сорочки. Когда ткань соскользнула с плеч, обнажая белую кожу в неверном свете свечей, Прохор замер на секунду. Его взгляд был тяжелым, почти осязаемым. Он смотрел на меня так, словно проводил самую важную операцию в своей жизни – операцию по возвращению самого себя.

– Ты прекрасна, Клара, – прошептал он, касаясь губами ложбинки между грудей. – Невероятно прекрасна.

Его близость кружила голову. Я чувствовала, как мой дар парапсихолога резонирует с его страстью – аура Прохора теперь не была стальным куполом, она превратилась в пульсирующее багровое пламя, которое стремилось поглотить меня, растворить в себе. И я хотела этого. Хотела каждой частичкой своего существа.

Когда его кожа коснулась моей – без преград, без одежды – мир окончательно перестал существовать. Не было замка, не было умирающего маркиза, не было пугающего будущего. Были только его руки, его губы и та невероятная, космическая связь, которая вела нас друг к другу через смерть и перерождение.

Близость в новых телах была открытием. Всё было ярче, острее, сильнее. Опыт зрелых людей позволял нам ценить каждое мгновение, каждое движение, а молодость тел давала возможность наслаждаться этим до изнеможения. Мы любили друг друга так, словно завтра не наступит никогда. Словно этот замок – наш единственный приют во вселенной.

Позже, когда мы лежали на широком диване, укрывшись его тяжелым дорожным плащом, Прохор долго молча гладил мои волосы. Огонь в камине окончательно догорел, и комнату заливал призрачный лунный свет.

– О чем ты думаешь? – тихо спросила я, прижимаясь к его плечу.

Он вздохнул, и я почувствовала, как его грудная клетка тяжело колышется.– О том, что я – хирург. Я спас человека сегодня. Но я сделал это ради нас. Не ради него. Это странное чувство, Клара. Я никогда не оперировал из корысти.

– Это не корысть, Прош, – я подняла голову, заглядывая ему в глаза. – Это выживание. Мы не убили его. Мы дали ему шанс. А то, как мы воспользуемся этим шансом – это уже наша ответственность.

Генри (мне всё чаще хотелось называть его именно так, ведь Генри был сильнее Прохора) посмотрел на дверь библиотеки.

– Филипп не дурак. Он почувствует перемену в тебе. Даже если он будет слаб, его глаза… ты видела, как он смотрел на нас? Он как старый паук в центре паутины. Он чувствует вибрацию каждой нити.

– Пусть чувствует, – я прижалась к нему сильнее. – Теперь я не одна. У него нет шансов против нас двоих.

Прохор коснулся моего подбородка, заставляя посмотреть на него.– Ты теперь моложе нашего Семёна, Клара. Ты понимаешь это?

Я замерла. Эта мысль, которую я старательно гнала от себя, ударила под дых. Томас. Наш сын, который в этом мире уже пять лет. Который стал мужчиной без нас.

– Понимаю, – прошептала я. – И это пугает меня больше всего. Как он на нас посмотрит? Узнает ли он нас?

– Узнает, – уверенно сказал Генри. – Кровь не обманешь. Мы найдем его, Клара. Чего бы нам это ни стоило.

Я закрыла глаза, слушая его размеренное сердцебиение. Пять лет одиночества закончились здесь, на этом пыльном диване в библиотеке чужого замка. Мы совершили грех по меркам этого мира, но для нас это было единственным способом остаться живыми.

За окном начал накрапывать дождь. Редкие капли стучали по стеклу, словно кто-то просился внутрь. Запретный плод нашей любви был сорван, и вкус его был горьким, как полынь, но сладким, как сама жизнь.

Я засыпала в его руках, зная, что завтра начнется новая битва. Битва за сына. Битва против маркиза. Битва за право быть собой в мире, который хочет нас сломать. Но теперь у меня была его сила. А у него – моё сердце. И вместе мы были непобедимы.

–

Утром Каталина обнаруживает у двери библиотеки оброненную брошь мадам Агнессы. Кто-то подсматривал за ними всю ночь? Или это маркиз послал свою ищейку? И как теперь смотреть в глаза слугам, которые знают больше, чем им положено?

Глава 15

Глава 15

Рассвет вполз в спальню маркиза серым, промозглым туманом, который не могли разогнать даже жаровни, расставленные Гансом по углам. Я не спал. После того, что произошло ночью в библиотеке – после этого безумного, отчаянного возвращения к жизни – сон казался чем-то лишним, пустой тратой времени, которого у нас почти не осталось.

Я стоял у изножья кровати Филиппа, наблюдая за ритмичным движением его грудной клетки. Вчерашний разрез, стянутый золотой проволокой и шелком, едва заметно пульсировал под свежей повязкой. Маркиз дышал. Глубоко, ровно, без того хриплого клокотания, которое еще сорок восемь часов назад выносило ему смертный приговор.

– Вы чертовски живучи, Филипп, – прошептал я себе под нос, проверяя уровень жидкости в дренаже.

Для этого мира – чудо. Для меня – закономерность, подкрепленная магическим щитом Клары. Но цена этого чуда начинала обретать форму, и она мне не нравилась.

Дверь скрипнула. Я не оборачиваясь знал, кто вошел. По воздуху пронеслась едва уловимая волна тепла и легкий аромат полыни. Моя жена. Моя Клара в теле этой невозможной красавицы. Каждое её появление теперь вызывало у меня короткое замыкание в мозгу: инстинкты тридцатипятилетнего мужчины вопили о желании, а опыт сорокавосьмилетнего Прохора заставлял держать дистанцию.

– Как он? – её голос прозвучал тихо, но в этой тишине он был подобен удару в колокол.

– Стабилизировался, – я обернулся. Она была в простом домашнем платье, волосы небрежно схвачены лентой, но в глазах – та самая осознанность, которая выдавала её с головой. – Температура упала. Легкое расправилось. Но он проснулся час назад. И он не в бреду, Клара.

Она подошла ближе, вставая рядом со мной. Наши плечи почти соприкасались, и я почувствовал, как по моей руке пробежал электрический разряд. После ночи в библиотеке скрывать притяжение было почти невыносимо. Каждая клеточка моего тела помнила вкус её кожи, и стоять вот так, официально, было высшей формой пытки.

– О чем он говорил? – спросила она, глядя на спящего мужа.

– Ни о чем конкретном. Но он смотрел на меня. Долго. Слишком осознанно для человека, чью грудную клетку вчера разворотили ланцетом. Он – старый паук, Клара. И он чувствует, что в его паутине поселились чужие.

В этот момент Филипп пошевелился. Его веки дрогнули и медленно приоткрылись. Его взгляд – мутный, желтоватый, но острый, как жало – мгновенно сфокусировался на нас. Сначала на мне, потом на Каталине.

Я увидел, как его рука, костлявая и бледная, медленно поползла по одеялу к руке Клары. Мои челюсти сжались так, что зубы заскрипели. Я – хирург, я спас ему жизнь, но сейчас я готов был вырвать это сердце, которое только что заставил биться.

– Моя… дорогая… жена… – прохрипел Филипп. Его голос был слабым, но в нем отчетливо слышалось торжество собственности. – И барон… Наш спаситель.

Клара вздрогнула, когда его холодные пальцы коснулись её запястья, но не отстранилась. Она играла свою роль. Мудрая, верная маркиза.

– Отдыхайте, Филипп, – её голос был ровным, лишенным эмоций. – Барон совершил невозможное. Вы будете жить.

– Жить… – Филипп криво усмехнулся, и на его губах выступила капля розоватой слюны. – Чтобы увидеть… как расцветает мой замок… под вашим присмотром. Вы так… слаженно работаете, господа. Будто… одна душа на двоих.

Он смотрел прямо на меня. В его взгляде не было благодарности. Там была подозрительность человека, который привык, что всё в этом мире имеет двойное дно. Он заметил. Он не мог не заметить той синергии, которая была между нами в операционной, и той тишины, что повисла сейчас.

– Моя работа – чинить то, что сломано, маркиз, – я шагнул вперед, бесцеремонно перехватывая его руку, чтобы проверить пульс, и тем самым разрывая его контакт с Кларой. – Ваше тело – сложный механизм, но не более того. Не ищите тайных смыслов там, где есть только анатомия и чистое полотно.

Пульс был хорошим. Слишком хорошим для такого старика.

– Анатомия… – прошептал Филипп, закрывая глаза. – Барон… вы так… грубы. Но я прощаю вам… за ваш талант. Каталина… дай мне воды. И пусть барон… приготовит мне то зелье. Я чувствую… как жизнь возвращается.

Клара подала ему кубок, и я видел, как она старается не смотреть в мою сторону. Но я видел другое. Я видел, как Филипп, отпивая воду, наблюдал за ней поверх края кубка. Как хищник, который временно не может прыгнуть, но уже наметил жертву.

Я вышел из спальни, едва сдерживая ярость. Ганс ждал меня в коридоре, прислонившись к стене. Он сразу понял моё состояние – за годы службы он научился читать мои настроения по наклону плеч.

– Он поправляется слишком быстро, барон, – негромко сказал Ганс. – Это не к добру. Такие люди, как д’Орсе, не умеют быть благодарными. Они умеют только владеть.

– Я знаю, Ганс.

Мы направились в гостевое крыло. Каждый шаг по этим каменным плитам отдавался в моей голове молотом. Я спас врага. Я вернул силу человеку, который удерживает мою жену в золотой клетке. По законам этого мира Каталинабель – его вещь. Его право на неё подтверждено церковью, королем и вековыми традициями. Я мог быть гением скальпеля, я мог быть героем войны, но юридически я был никем в этом треугольнике.

Ревность – глупое, иррациональное чувство для сорокавосьмилетнего мужчины – жгла меня изнутри. Я ревновал её не к телу Филиппа – старик был немощен, – я ревновал её к его праву называть её своей. К его праву требовать её присутствия, её заботы, её жизни.

Я зашел в свои покои и со всей силы ударил кулаком по дубовому столу. Саквояж с инструментами подпрыгнул, звякнув сталью.

– Проклятье! – прорычал я.

В дверь тихо постучали. Это не был Ганс. Стук был мягким, осторожным.

Это была мадам Агнесса. Экономка вошла, сложив руки на животе, её чепец был накрахмален до хруста, а взгляд – колючим и проницательным. В этом доме она была глазами и ушами маркиза.

– Барон фон Шталь, – она склонила голову в скупом поклоне. – Маркиз просил передать, что он крайне доволен вашими успехами. И он настаивает, чтобы вы не спешили покидать замок. Он хочет предложить вам… постоянное место при его дворе.

– Я не придворный лекарь, мадам Агнесса, – отрезал я, не оборачиваясь. – Я барон Шталя. У меня свои земли и свои подданные.

– Безусловно. Но маркиз – человек влиятельный. Он может замолвить за вас слово перед Королем… или перед Орденом Чистоты. Вы ведь знаете, барон, что ваши методы вызывают много вопросов у святых отцов? Маркиз – ваш единственный щит против костра.

Это была угроза. Завернутая в шелк светской вежливости, но всё же угроза. Нас обкладывали. Филипп решил приручить «мясника», сделав меня своим личным инструментом, а Каталину – заложницей нашей тайны, которую он уже почти нащупал.

– Я подумаю над предложением маркиза, – сказал я, поворачиваясь к ней. Мой взгляд, отточенный годами в операционных, заставил Агнессу отступить на шаг. – А теперь оставьте меня. Мне нужно подготовить растворы для обработки раны.

Когда она ушла, я сел в кресло и закрыл глаза.

Мы в ловушке. С одной стороны – умирающий, но всё еще властный старик, который видит нас насквозь. С другой – Орден Чистоты, который только и ждет повода, чтобы объявить мои операции ересью. А где-то там, на севере, Семён. Наш сын, который, возможно, прямо сейчас чертит формулы на стене своей кельи, не зная, что мы рядом.

Клара вошла через час. Она выглядела измученной. Её аура, которую я уже научился чувствовать без слов, была тусклой и тревожной.

– Он звал меня, – прошептала она, опускаясь на стул напротив. – Генри, он расспрашивал о тебе. О том, где мы могли встречаться раньше. Он уверен, что между нами есть связь. Он сказал… он сказал, что «барон смотрит на маркизу так, словно хочет препарировать её душу».

Я вскочил и начал мерить комнату шагами.– Нам нужно уходить. Как только он сможет сидеть в карете, мы должны убедить его поехать на север. К «святым местам» или за «эликсиром долголетия», который якобы есть только в моих землях.

– Он не поедет, пока не будет уверен, что полностью контролирует ситуацию, – Клара потерла виски. – Генри, я чувствую его страх. Он боится тебя. Но еще больше он боится смерти. Мы должны играть на этом.

Я подошел к ней, взял её за руки и потянул вверх. Она встала, прижимаясь ко мне. Здесь, в тишине моих покоев, мы могли на мгновение перестать быть фигурами на шахматной доске.

– Я не отдам тебя ему, – прошептал я в её губы. – Больше нет. Никаких «маркизов» и никаких «правообладателей».

– Мы спасем Семёна, Прош. Мы найдем выход.

Я целовал её, чувствуя вкус отчаяния и надежды. Но в моей голове уже зрел другой план. Если Филипп д’Орсе – преграда, значит, эту преграду нужно устранить хирургическим путем. Не убить – клятва врача всё еще жгла мне сердце, – но обезвредить. Сделать так, чтобы он сам умолял нас забрать его туда, куда нам нужно.

– Ганс! – крикнул я, не отпуская Клары.

Помощник вошел мгновенно.– Да, барон?

– Готовь коней. И отправь одного из наших людей в город. Мне нужны записи о монастыре Святого Луки. Всё, что можно купить за золото. Нам нужно знать, с чем мы столкнемся, когда пересечем границу Севера.

Ганс кивнул и исчез.

Я посмотрел на Клару. Её глаза сияли той самой решимостью, которую я любил больше всего. Мы были врачами. Мы привыкли бороться с хаосом в организмах. Теперь нам предстояло прооперировать саму судьбу.

– Завтра я начну давать ему новый состав, – сказал я. – Он будет бодр, но его воля станет податливой. Я использую настойку, которую готовил для сложных пациентов с психозами. Он сам предложит нам поехать в Штальград.

– Это опасно, Генри.

– Опаснее оставаться здесь и ждать, пока он вызовет инквизицию.

Мы стояли у окна, глядя на то, как солнце окончательно тонет в густых лесах Эдельгарда. Завтра начинался второй этап нашей игры. И я знал: в этой операции ассистентов не будет. Только мы двое против целого мира.

–

Поздним вечером Генри получает анонимную записку, подброшенную под дверь: «В монастыре Святого Луки не ищут пророков, там ищут тех, кто пришел из Синей Воронки. Бегите, барон, пока вороны не слетелись на запах вашей правды». Кто-то еще в этом мире знает об их происхождении? И этот кто-то – не друг.