Текст книги "Хирург моей души. Верните мне сына, барон! (СИ)"

Автор книги: Ника Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

Глава 25

Глава 25

Адреналин – самый паршивый анестетик в мире. Он дает тебе иллюзию всемогущества,пока ты летишь в бездну, но стоит коснуться твердой земли, как он испаряется,оставляя тебя наедине с пульсирующей болью и осознанием того, что ты толькочто натворил.

Мы рухнули в сугроб у подножия восточной стены. Снег здесь был не пушистым, азернистым и жестким, как битое стекло. Я первым выгребся из ледяной каши,лихорадочно оглядываясь. Клара кашляла, прижимая ладонь к груди, Мартадрожала, а Ганс… Ганс всё еще сжимал в объятиях маркиза Филиппа, которыйвыглядел как тряпичная кукла, забытая на морозе.

Но мой взгляд искал только одного.

Семён лежал в паре метров от нас. Он не шевелился. Его холщовая ряса пропиталасьледяной водой и копотью, а лицо в свете полыхающего наверху монастыря казалосьвысеченным из серого гранита.

– Сёма! – я рванулся к нему, проваливаясь по колено в снег.

Я перевернул его на спину, и сердце моё, которое я считал закаленным сотнямиопераций, пропустило удар. Он был пугающе холодным. Не просто остывшим наветру, а глубоко, физиологически промороженным. Пять лет в каменном мешке,недоедание, а теперь – взрыв и полет через ледяной желоб. Организм моего сынабыл на пределе.

– Генри, что с ним? – Клара оказалась рядом, её дыхание вырывалось из легкихбелыми облачками. – Я… я почти не чувствую его искры. Она гаснет, Прош!

Я сорвал перчатки и прижал пальцы к его шее. Пульс был. Редкий, нитевидный,словно сердце Семёна сомневалось – стоит ли делать следующий толчок. Сорокударов в минуту. Брадикардия на фоне гипотермии и истощения.

– Ганс! – рявкнул я, не оборачиваясь. – Быстро, плащи! Все, что есть. Нам нужнотепло, или мы потеряем его через десять минут.

– Барон, – Ганс подошел, тяжело дыша. – Наверху забили в набат. Они не будутждать утра. Если они спустятся по южной тропе, они зажмут нас в этомраспадке.

Я поднял голову. На краю обрыва, высоко над нами, мелькали огни. Малахия несобирался отпускать свой «артефакт». Монастырь горел, но Орден Чистоты жилпо уставу: еретики должны быть уничтожены, святые – возвращены в стойло.

– Мы не сможем бежать, – тихо сказала Клара. Она смотрела не на горы, а впустоту, туда, где её дар улавливал приближение Брата Доминика. – Онведет за собой «псов». Я чувствую их холодную ярость. Они знают, что мыздесь.

Я посмотрел на Семёна. Потом на Клару. Мой мозг хирурга за доли секунды выстроилплан, от которого у любого нормального человека волосы встали бы дыбом. Но мыдавно перестали быть нормальными.

– Клара, послушай меня, – я схватил её за плечи, заставляя посмотреть мне вглаза. – Нам не нужно бежать от них. Нам нужно сделать так, чтобы им не закем было гнаться.

– О чем ты?

– Семён – «Пророк». Малахия хочет сделать его святым мучеником. А святыемученики, как известно, не бегают по лесам. Они умирают. Красиво иокончательно.

Клара побледнела ещё сильнее. – Ты хочешь…

– Я хочу ввести его в состояние анабиоза. У меня в саквояже есть аконит ивытяжка из морозника. Я готовил этот состав для операций на открытомсердце, чтобы замедлить метаболизм. Если я введу ему дозу сейчас, егосердце почти остановится. Дыхание станет неразличимым. Для любого лекаряэтого мира – даже для инквизитора – он будет мертв.

– Генри, это безумие! – прошептала она. – У него и так пульс сорок! Ты можешьубить его по-настоящему!

– Могу, – я не стал лгать. – Но если мы этого не сделаем, его заберут обратно иоблицуют льдом на площади. Выбирай, Клара. Смерть от моей руки с шансом навоскрешение или смерть от рук фанатиков.

Она замолчала. Я видел, как в её глазах борется мать и профессионал. Черезсекунду Клара выпрямилась. Её взгляд стал сухим и жестким.

– Делай. Я буду держать его душу. Я не дам ей уйти за грань.

Я лихорадочно открыл саквояж. Руки на морозе слушались плохо, но мышечная памятьработала безупречно. Я достал флакон из темного стекла и свой лучший шприц —медный, с тонко заточенной иглой. Набрал прозрачную, маслянистую жидкость.

– Сёма, прости, – прошептал я, вводя иглу в вену на его предплечье.

Жидкость ушла в кровь. Я замер, не отнимая пальцев от его пульса. Раз. Два. …Три. … Пауза затягивалась. Десять секунд. Пятнадцать.

– Генри… – в голосе Клары послышался ужас.

– Тише. Жди.

На двадцатой секунде сердце Семёна толкнулось – слабо, едва заметно. А потомзатихло. Его тело обмякло, лицо приобрело восковую бледность. Зрачкирасширились, переставая реагировать на свет костров сверху.

– Он мертв, – выдохнул Ганс, крестясь.

– Для них – да, – я быстро убрал инструменты. – Ганс, положи его на чистый снег.Марта, начинай выть. Громко. Как по покойнику.

Служанка не заставила себя ждать. Её пронзительный, полный искреннего ужаса крикразорвал тишину ущелья.

Через пять минут из-за выступа скалы вылетел отряд в серых плащах. Впереди начерном коне скакал Брат Доминик. Его лицо, освещенное факелами, казалосьмаской инквизитора из моих худших кошмаров.

– Стой! Именем Ока! – закричал он, осаживая коня в нескольких метрах от нас.

Рыцари Ордена окружили нашу маленькую группу, выставляя вперед копья. Доминикспрыгнул на землю. Его взгляд сразу упал на Семёна, лежащего на снегу.

– Где Пророк? – прошипел он, подходя ближе.

Я встал на его пути. Мой камзол был расстегнут, я пах спиртом и смертью. —Пророка больше нет, Брат Доминик. Ваш «святой» не выдержал вашегогостеприимства.

Инквизитор оттолкнул меня плечом и опустился на колени перед Семёном. Онприложил зеркальную пластину к его губам. Пластина осталась чистой. Онсхватил его за руку, ища пульс.

В этот момент Клара сделала шаг вперед. Её аура, которую я видел боковымзрением, внезапно свернулась, создавая вокруг тела сына зону абсолютногохолода и пустоты. Она транслировала смерть. Такую убедительную, такуюокончательную, что даже я на секунду засомневался.

– Ты убил его, мясник! – Доминик поднял голову, и в его глазах вспыхнулфанатичный гнев. – Ты осквернил сосуд божий своим присутствием!

– Он умер от разрыва сердца, когда стена рухнула, – я ответил холодным,профессиональным тоном. – Анатомия не подчиняется вашим орденам. Еготело было истощено. Хотите вскрыть его здесь, чтобы убедиться? Я могуодолжить вам ланцет.

Доминик отпрянул, словно я предложил ему коснуться зачумленного. Для неговскрытие было высшим грехом. Он смотрел на Семёна – на своего «золотогомальчика», который теперь превратился в холодный кусок плоти. Его план посозданию «Святого Томаса» рухнул. Мертвый пророк, погибший при побеге, былбесполезен для политики монастыря.

– Забирайте это падаль, – Доминик брезгливо вытер руки о рясу. – Инквизиция непринимает тех, кого отвергла сама жизнь. Но вы…

Он посмотрел на Клару. – Маркиза, ваше вдовство наступит сегодня же, если вашмуж не подтвердит ваше благочестие. Маркиз Филипп!

Филипп, всё это время сидевший в тени за спиной Ганса, медленно поднялся. Явидел, как он дрожит. Но в его глазах, когда он посмотрел на Клару, а потомна «мертвого» Семёна, мелькнуло нечто новое. Он был свидетелем чуда – нецерковного, а нашего, человеческого.

– Моя жена… была верна мне в каждую секунду этого кошмара, – прохрипел Филипп.Голос его окреп. – А барон фон Шталь спасал нас обоих. Если вы, Брат Доминик,посмеете тронуть их, я лично напишу Королю о том, что монастырь Святого Лукипревратился в вертеп чернокнижников, которые взрывают собственные кухни.

Инквизитор заскрежетал зубами. Авторитет маркиза д’Орсе, даже израненного, всёеще имел вес.

– Мы еще встретимся, барон, – Доминик вскочил в седло. – Орден Чистоты ничего незабывает. Увозите своего мертвеца. Пусть горы станут ему могилой.

Отряд сорвался с места и исчез в тумане так же быстро, как и появился.

Тишина, воцарившаяся после их ухода, была оглушительной. Я рухнул на коленирядом с сыном.

– Ганс, разжигай костер! Быстро! Клара, мне нужен адреналин. И твои руки.

Я достал второй шприц. Самый опасный момент. Если я не запущу его сердце сейчас,анабиоз станет окончательным.

– Прош, я держу его… я чувствую, как он уходит… – Клара положила ладони на грудьСемёна. Её лицо было серым от напряжения.

Я ввел иглу прямо в сердечную мышцу. Резкий толчок поршня. – Давай, Сёма! Дыши,черт тебя дери! Это приказ отца!

Минута тянулась как вечность. Я начал делать непрямой массаж сердца, чувствуя,как хрустят под моими ладонями его ребра. Клара закрыла глаза, её тело началосветиться мягким, пульсирующим золотом. Она буквально вкачивала свою жизнь вего застывшее тело.

Внезапно под моими руками что-то дрогнуло. Сначала – один слабый удар. Потом —второй, более уверенный. Семён судорожно вздохнул, выплевывая ледяную крошку,и открыл глаза. Они были мутными, непонимающими, но живыми.

– Папа?.. – прошептал он, едва шевеля губами. – Почему… так холодно?

Я обнял его, прижимая к себе, не чувствуя, как слезы замерзают на моих щеках. —Потому что ты в Эдельгарде, сынок. Но теперь мы вместе. А значит, скоро станеттепло.

Ганс уже разжег костер под защитой нависающей скалы. Мы перенесли Семёна к огню,укутывая во все плащи, что у нас были. Филипп д’Орсе сидел напротив, глядя напламя.

– Вы вернули его с того света… – тихо сказал маркиз. В его голосе не было яда.Только бесконечная, смертная усталость. – Вы действительно врачи, не так ли?Не из этого мира.

Я посмотрел на него. Впервые за всё время я увидел в нем не паразита, а простоиспуганного старика. – Мы те, кто борется за жизнь, маркиз. До самого конца.

– Тогда… – Филипп закрыл глаза. – Везите меня в свой Штальград. Я хочу умереть вместе, где смерть боится входить в двери.

Я кивнул Гансу. Пора было уходить.

Мы сидели у костра – хирург, парапсихолог, инженер и старый интриган. Четыретени на снегу. Над нами догорал монастырь, а впереди лежала долгая дорогадомой. Я держал Клару за руку, она прижималась к плечу сына.

Мы украли Томаса у бога и у инквизиции. Но я знал, что Доминик не поверил доконца. Охота только начиналась. Но теперь у нас была сила, которой не былони у одного ордена в мире.

Мы были семьей. И у нас было одно сердце на троих.

Утром, когда мы собирались в путь, Семён подозвал меня и показал на своируки. Его ногти начали чернеть. Это не было обморожение. «Папа, – сказал он, —аконит в этом мире работает иначе. Он вступил в реакцию с тем, что монахиподмешивали мне в еду. Я чувствую… я чувствую всё железо в радиусе мили.Каждый ваш скальпель. Каждую подкову». Наш сын менялся. И эта мутация могластать для него либо спасением, либо новым проклятием.

Глава 26

Глава 26

Снег забивался под подол моего тяжелого бархатного платья, превращаясь в ледянуюкорку, которая больно хлестала по лодыжкам при каждом шаге. Но я не чувствовалахолода. Внутри меня бушевал пожар, такой силы, что, казалось, я могла бырастопить эти проклятые Серые горы одним дыханием.

Мы уходили от подножия скалы, на которой догорал монастырь Святого Луки.Оранжевые сполохи пожара плясали на заснеженных склонах, превращая ночьв сюрреалистичное полотно. За спиной остались пять лет ожидания, безумиепсихиатрической клиники и каменный мешок кельи. Мы были вместе. Впервыеза вечность я видела перед собой и мужа, и сына.

– Быстрее, – голос Генри звучал приглушенно из-за повязки, которой он закрыллицо от ветра. – Ганс, бери левее, там кустарник гуще. Нас не должны увидетьс дозорных троп.

Ганс, согнувшись под тяжестью маркиза Филиппа, лишь коротко хекнул. Маркиз,укутанный в лисью шубу, больше не напоминал властного вельможу. Он былпохож на побитого пса, который внезапно осознал, что мир гораздо больше егоалхимической лаборатории.

Я шла рядом с Семёном. Томасом. Мой сын… мой взрослый, незнакомый сын. Ондвигался странно – не так, как обычный человек. Его походка быларасчетливой, экономной, словно он взвешивал каждый миллиметр почвы подсапогом.

– Сёма, ты как? – я коснулась его рукава.

Он вздрогнул. Повернул ко мне лицо, и в лунном свете я увидела, как в его глазахотразилась не тоска, а какая-то пугающая, холодная концентрация.

– Я чувствую их, мам, – тихо сказал он. – Не людей. Железо. У них арбалетныеболты с закаленными наконечниками. И у Доминика в руках – стальной крест спотайным лезвием.

Я замерла, едва не споткнувшись о корень. – О чем ты?

Семён остановился и протянул мне руку. – Посмотри.

В неверном свете догорающего монастыря его пальцы выглядели жутко. Ногти сталиугольно-черными, с металлическим отливом, а кожа на подушечках пальцевприобрела странный, сероватый оттенок. Но самым невероятным было не это.К его ладони, словно приклеенные, прилипли мелкие железные опилки и стараяподкова, которую он, видимо, подобрал по пути. Стоило ему разжать пальцы,и они не упали – они продолжали вибрировать в паре миллиметров от его кожи.

– Тот состав, который ввел папа… аконит вступил в реакцию с тем, чем менякормили монахи, – Семён горько усмехнулся. – Они давали мне пить «кровьземли» – неочищенную нефть, смешанную с солями тяжелых металлов. Думали, этораскроет мой дар пророка. А раскрыло это. Я теперь как живой магнит, мама. Ячувствую каждый гвоздь в сапогах Ганса. И это… это чертовски больно. Каждоедвижение металла вокруг отдается у меня в зубах.

Я прижала ладони к щекам, чувствуя, как парапсихолог внутри меня пытаетсяпроанализировать этот феномен. Это не была магия. Это была мутация.Биологический сбой, вызванный столкновением двух миров и их химий.

Генри обернулся, заметив нашу задержку. Он подошел, тяжело дыша, и его взглядмгновенно упал на руку сына. Профессиональный инстинкт хирурга сработалбыстрее, чем отцовские чувства. Он схватил руку Семёна, разглядывая черныеногти.

– Кровоизлияние под ногтевую пластину? Нет… – Генри нахмурился, ощупывая пальцысына. – Сёма, у тебя температура кожных покровов ниже тридцати четырех. Что этоза чертовщина?

– Папа, убери скальпель из бокового кармана, – Семён поморщился. – Он тянет моюруку.

Генри замер. Медленно достал из кармана стальной инструмент в кожаном чехле. —Ты это чувствуешь?

– Я чувствую его структуру. Углеродистая сталь, плохая закалка у рукояти, —Семён закрыл глаза. – И я чувствую, что к нам приближаются. Трое всадников.Тяжелые кольчуги. Шесть миль на юго-восток.

Ганс, стоявший рядом с маркизом, моментально положил руку на эфес меча. – Барон,если парень прав, нам нельзя идти к реке. Там открытое пространство. Насперестреляют как куропаток.

Генри посмотрел на меня. В его взгляде я прочитала немой вопрос: «Ты емуверишь?». Я прислушалась к своим ощущениям. Мой собственный дар, обычнотакой яркий, сейчас словно притупился рядом с Семёном. Сын «фонил» так сильно,что перекрывал все ауры вокруг. Он был как работающий трансформатор в тихойкомнате.

– Я верю ему, – ответила я. – Прош, он не просто «чувствует». Он стал частьюэтого физического мира на другом уровне.

– Хорошо, – Генри принял решение мгновенно. – Ганс, меняем маршрут. Уходим в«Волчью падь». Там скалы перекрывают обзор, арбалеты будут бесполезны втесноте.

Мы двинулись дальше. Спуск становился всё круче. Снег под ногами сменилсяскользким мхом и мокрыми камнями – горы неохотно отдавали нас долине.

Через два часа изматывающего перехода мы вышли к небольшому гроту, скрытому закаскадом замерзшего водопада. Это было идеальное место для короткой передышки.Ганс осторожно опустил маркиза на землю. Филипп тут же закашлялся, прижимая рукук прооперированной груди.

– Шталь… – прохрипел маркиз. – Ваши секреты… они убьют нас всех. Этот мальчик…он не человек. Он чудовище.

Семён даже не повернул головы. Он сел в углу грота, подальше от всех, и началметодично обматывать свои пальцы обрывками ткани. Я видела, как он страдаетот каждого прикосновения.

– Маркиз, – Генри подошел к Филиппу, и его голос был холодным, как лед наводопаде. – Единственное чудовище здесь – это те, кто держал его в клеткепять лет. А вы сейчас живы только потому, что «это чудовище» вывело нас изловушки. Если я еще раз услышу от вас что-то подобное, я лично проверю,как золото вашего рода реагирует на кислоту.

Филипп замолчал, сглотнув. Он боялся Генри больше, чем инквизиции.

Я подошла к Марте. Служанка сидела ни жива ни мертва, кутаясь в тонкую шаль. —Марта, – я присела рядом. – Ты молодец. Ты спасла нас.

– Госпожа… – девчонка подняла на меня глаза, полные слез. – Я видела, как он…как Блаженный Томас заставил стену упасть. Это не бог, госпожа. Это… этоправда ваша сила?

– Это сила семьи, Марта, – я мягко коснулась её руки. – Просто запомни: в этоммире есть вещи, которые не описаны в книгах Ордена. И мы – одна из такихвещей.

Я вернулась к Семёну. Он сидел, прислонившись затылком к камню, и его аура,которую я всё-таки смогла разглядеть сквозь «шум», была изможденной.Оранжевый свет творца сменился тревожным, пульсирующим синим.

– Сёма, – я села рядом, чувствуя, как от него исходит едва уловимый запах озона,какой бывает перед грозой. – Поговори со мной. Ты ведь взрослый мужчина. Сколькотебе было, когда ты сюда попал? Двадцать?

– Двадцать один, мам. Через неделю после аварии исполнилось, – он открыл глаза.Теперь они не светились, но в них была такая глубина, что мне стало не по себе.Мы были ровесниками по телам. Я – двадцатипятилетняя маркиза, он —двадцатипятилетний «пророк».

Этот диссонанс резал без ножа. Я хотела прижать его к себе, погладить по голове,как маленького, но передо мной сидел человек, который прошел через ад водиночку. Пять лет он выживал, строя фильтры и чертя схемы, пока яглотала таблетки в палате.

– Прости нас, – прошептала я. – Прости, что мы не нашли тебя раньше.

– Вы не могли, – он слабо улыбнулся. – Я был «артефактом». Малахия прятал меня всамых глубоких подвалах. Он знал, что я из другого мира. Он нашел в архивахзаписи трехсотлетней давности о таком же, как мы. Тот человек называл себя«инженером» и пытался построить железную птицу. Его сожгли, но чертежиостались. Малахия хотел, чтобы я закончил его работу.

– Железную птицу? – Генри подошел к нам, присаживаясь рядом. – Самолет? В этомсредневековом дурдоме?

– Планер, пап. Просто планер. Но Малахии нужны были бомбардировщики.

Семён посмотрел на свои забинтованные руки. – Нам нельзя в Штальград. И в землид’Орсе тоже. Доминик пойдет по следу металла. Он вызовет «Охотников Ока». Этоспециальный отряд, у них доспехи из кости и дерева – они знают, как бороться стакими, как я. Нам нужно в Столицу.

– В Столицу? – Генри поднял бровь. – Там же самое гнездо инквизиции.

– Там Король Эдуард, – Семён выпрямился. – Папа, ты лечил его. Он обязан тебежизнью. В Столице мы сможем затеряться в толпе, а Король – единственный, ктоможет дать нам официальную протекцию против Ордена. К тому же… – он запнулся. —В королевской библиотеке есть вторая часть тех записей. О Воронке. Я должензнать, можно ли её вызвать снова.

Я увидела, как напрягся Генри. Тема возвращения домой была для нас самойболезненной. – Ты хочешь вернуться? – тихо спросила я.

Семён посмотрел на меня, потом на отца. Его взгляд стал бесконечно старым. – Тамосталась наша жизнь, мам. Настоящая. Где медицина не считается грехом, а инженер– это профессия, а не повод для канонизации. Но главное… я чувствую, что Воронкане закрылась. Она застряла где-то между мирами. И если она схлопнетсяокончательно, оба мира пострадают. Мы – как инородные тела ворганизме Эдельгарда. Мы вызываем воспаление.

Генри, как хирург, оценил метафору. Он кивнул, и я увидела, как в его глазахснова зажегся тот самый огонь исследователя.

– Значит, Столица, – Генри встал, протягивая руку сначала сыну, потом мне. —Реанимация этого мира отменяется. Переходим к радикальной хирургии.

Мы вышли из грота. Рассвет уже начал окрашивать небо в нежно-розовый цвет,стирая следы ночного кошмара. Снег здесь, ниже в долине, уже начал таять,превращаясь в грязные ручьи.

Я смотрела на свою семью. Мы были странной группой: барон-хирург сокровавленными руками, маркиза-ведьма с мудрыми глазами и их сын —живой магнит, чувствующий пульс земли. За нами плелся старый маркиз-паразит,который был нашим единственным легальным щитом.

– Едем, – сказала я, занимая свое место в карете.

Ганс хлестнул коней. Тяжелая махина тронулась с места, унося нас прочь от Серыхгор. Впереди была Столица, полная интриг и опасности. Но теперь мне не былострашно.

Потому что аритмия прошла. Наше общее сердце билось ровно, настраиваясь на ритмпредстоящей битвы.

–

В середине дня, когда мы проезжали через густой лес, Семён внезапновскрикнул и схватился за голову. «Остановитесь! – закричал он. – Прямо поднами… огромное скопление металла! Древнее! И оно… оно живое! Оно зовет меня!».Генри выскочил из кареты, но земля под колесами внезапно начала проседать,увлекая нас в очередную ловушку прошлого, скрытую под корнями старых дубов.