Текст книги "Хирург моей души. Верните мне сына, барон! (СИ)"

Автор книги: Ника Мур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

Глава 11(Прохор/Генри)

Глава 11(Прохор/Генри)

Дверь моих покоев захлопнулась, отсекая тяжелый, пропитанный болезнью воздух коридоров маркиза д’Орсе. Я не стал зажигать светильник. Просто стоял в темноте, прислонившись лбом к холодной каменной стене, и слушал, как в ушах грохочет кровь.

Пять лет я тренировал свой разум быть стальным сейфом. Я вытравил из себя Прохора Ивановича – человека, который любил, смеялся и планировал старость в доме с верандой. Я стал Генри фон Шталем, Бароном-Мясником, который верит только в то, что можно потрогать пальцами или разрезать ланцетом. А сегодня… сегодня мой сейф вскрыли ржавым консервным ножом.

Руки мелко дрожали. Я сцепил их в замок, сжимая так, что хрустнули суставы.

«Это бред. Массовая галлюцинация. Индуктивный психоз», – мой внутренний медик лихорадочно перебирал диагнозы.

Двадцать пять лет. Ей на вид не больше двадцати пяти. Золотые волосы, безупречная кожа, тонкие запястья. Эта девочка никак не могла быть моей Кларой, которой в день нашей последней поездки исполнилось сорок пять. Но этот «удар ассистента»… то, как она вложила пинцет в мою руку…

В дверь тихо, почти невесомо постучали. Три коротких удара, один длинный.

Мой пульс подскочил до критической отметки. Я не ответил, но рука сама потянулась к тяжелому засову. Железо лязгнуло в тишине.

Она проскользнула внутрь, как тень, пахнущая ночной прохладой и той самой полынью, которую я теперь ненавидел и обожал одновременно. Она не зажгла свет. В тусклом сиянии луны, пробивавшемся сквозь узкое окно, она казалась призраком.

– Генри… – прошептала она.

– Нет, – я отступил на шаг, выставляя перед собой ладонь, словно щит. – Не подходи. Стой там.

Я чувствовал, как внутри меня закипает ярость – защитная реакция на страх сойти с ума.

– Кто ты? Чья ты подосланная тварь? Маркиз нашел другого «пришельца» и выпытал у него подробности моей жизни? Он решил сломать меня через образ жены? – я наступал на неё, загоняя к стене. – Говори! Откуда ты знаешь про « Cor meum»? Откуда знаешь, как я держу скальпель?

Она не испугалась. Даже не вздрогнула. В лунном свете её глаза казались бездонными озерами, полными вековой усталости.

– Прош, перестань, – тихо сказала она, и это домашнее имя полоснуло меня по сердцу. – Ты хирург. Ты привык искать патологию, когда сталкиваешься с чудом. Но это я. Я – Клара. Та, что прятала твои сигареты в карманах старого пальто, когда ты пытался бросить. Та, что знала: если ты молчишь после смены больше часа – значит, ты потерял пациента на столе.

Я замер в полушаге от неё.– Этого мало. Любой внимательный шпион мог разузнать такие детали.

– Хорошо, – она сделала шаг навстречу, её голос стал тверже. – Спрашивай. Спрашивай то, чего не знал никто, кроме нас двоих. Устрой мне допрос, доктор. Вскрой мою память.

Я смотрел на неё – на эту юную, пугающе прекрасную незнакомку – и чувствовал, как почва уходит из-под ног.

– Первое кесарево… – мой голос хрипел. – Когда родился Семён. Что произошло в операционной, прежде чем его достали?

Она горько усмехнулась.– Ты не успел надеть бахилы. Ворвался в зал в уличных ботинках, распихивая акушеров, и кричал, что анестезиолог дает слишком глубокий наркоз. Тебя едва не вывели под конвоем. А потом ты сидел в коридоре и плакал, потому что тебе показалось, что он не закричал вовремя.

Я сглотнул ком в горле. Да, это было. Об этом позоре в больнице ходили легенды, но подробности про наркоз и мои слезы знала только она.

– Дальше, – я закусил губу. – Моя первая неудача. Тот пациент в девяносто восьмом. Как его звали и что я сделал после того, как вышел из морга?

– Его звали Ивашов. Сорок два года, аневризма, – ответила она без колебаний. – Ты пришел домой в четыре утра, не раздеваясь, лег на пол в гостиной и пролежал так до полудня, глядя в потолок. Я не трогала тебя. Я просто положила подушку тебе под голову и сидела рядом. Ты тогда сказал, что больше никогда не возьмешь скальпель в руки.

Я закрыл глаза. Воспоминание ударило под дых. Я почти физически почувствовал холод того линолеума под спиной.

– Клара… – выдохнул я, и моё сопротивление начало рушиться, как карточный домик.

– Подожди, – она подошла еще ближе, почти касаясь моей груди. – Ты хочешь знать самое личное? То, о чем мы не говорили даже Семёну? За неделю до аварии. Вечер вторника. Мы сидели на веранде той дачи, которую хотели купить. О чем мы спорили, Генри?

Я вспомнил тот вечер. Запах жасмина, остывающий чай и наш глупый, смешной спор.

– О цвете штор в твоем кабинете, – прошептал я.

– Нет, – она покачала голвой, и легкая улыбка тронула её губы. – Мы спорили о том, что ты хочешь завести лабрадора, а я говорила, что ты слишком занят, и гулять с ним придется мне. И ты пообещал, что ради этого будешь приходить домой не позже восьми. Ты даже поклялся на своем атласе анатомии.

Тишина в комнате стала звенящей. Последний барьер внутри меня рухнул. Никакой шпион, никакой маркиз не мог знать про лабрадора и клятву на атласе. Это было наше. Только наше.

– Клара… – я потянулся к ней, и мои пальцы наконец коснулись её лица.

Кожа была живой. Теплой. Бархатистой. Это была не та Клара, которую я целовал в день нашей смерти, но это была она. Те же едва уловимые вибрации её ауры, тот же наклон головы, тот же взгляд, в котором я всегда находил спасение.

Я схватил её в объятия, сминая шелк её платья, вжимая её в себя так, словно хотел срастись с ней костями. Я зарылся лицом в её золотистые волосы, и на этот раз не сдержался – из груди вырвался глухой, надрывный стон. Пять лет одиночества, пять лет выжженной пустыни в душе… всё это хлынуло наружу.

– Я здесь, Прош, – шептала она, обвивая мою шею руками. – Я здесь. Я нашла тебя.

Мы стояли в темноте, двое пришельцев из другого мира, два обломка цивилизации в этом холодном каменном мешке. Мое тело, молодое и полное сил тело барона Генри, отозвалось на близость Клары с пугающей мощью. Я чувствовал её хрупкость, её новую, сводящую с ума женственность, и в то же время осознавал, что за этим фасадом скрывается мудрая, израненная женщина сорока пяти лет.

Этот диссонанс кружил голову. Я целовал её лоб, виски, щеки, боясь коснуться губ – это казалось чем-то запредельным, почти святотатством и в то же время высшей наградой.

– Как это возможно? – я наконец отстранился, удерживая её лицо в ладонях. – Почему ты такая молодая? Почему я… здесь уже пять лет, а ты только что?

– Время здесь течет по-другому, – Клара вздохнула, прислонившись спиной к моей груди, когда я обнял её сзади. – В клинике я провела пять лет. Для меня это был ад в реальном времени. А здесь… Маркиза Каталинабель была пустой сосудом. Больная девочка, которую Филипп использовал как донора. В тот день, когда её сердце остановилось, я вошла в неё. Словно пересадка органов, Генри. Только пересадили душу.

– Филипп… – я вспомнил лицо старика. – Он подонок, Клара. Я видел, как он смотрит на тебя. Он знает, что ты изменилась.

– Он знает больше, – она обернулась ко мне, её лицо стало серьезным. – Прош, он слышал наш разговор в спальне. Твоё имя. То, как ты на меня смотрел. Он подозревает. Он не понимает, кто мы, но его интуиция чернокнижника вопит об опасности.

Я почувствовал, как внутри снова просыпается хирург. Холодный расчет.– Значит, у нас мало времени. Мы не можем просто сбежать – нас догонят через два часа. Нам нужно легализовать твой уход.

– Сначала Семён, – она вцепилась в мои руки. – Прохор, наш мальчик в монастыре. Я чувствую его холод. Ему плохо там.

– Мы найдем его, клянусь, – я поцеловал её в макушку. – Но для этого мне нужно «вылечить» маркиза так, чтобы он сам захотел отправить нас на север. Или чтобы его смерть не легла на нас обвинением в убийстве.

Клара подняла голову. Её глаза в лунном свете блеснули решимостью.– У меня есть план, Генри. Филипп одержим бессмертием. Если мы предложим ему «операцию по омоложению», о которой он грезит…

– Это риск, – отрезал я. – Оперировать его в этих условиях – это безумие.

– Мы – безумная пара, ты забыл? – она слабо улыбнулась. – Кардиохирург и парапсихолог. Мы всегда работали там, где другие пасовали.

Я смотрел на неё – на свою жену в чужом, прекрасном теле – и понимал, что ради неё я готов снова стать Прохором. Человеком, который верит в невозможное.

Я притянул её к себе для долгого, настоящего поцелуя. В нем был вкус полыни, соли наших слез и обещание того, что мы больше не потеряемся. Наши новые тела резонировали друг с другом, создавая ту самую искру, которая когда-то зажглась в московском мединституте двадцать лет назад.

– Cor meum, – прошептал я в её губы.

– Навсегда, – ответила она.

В эту ночь в замке д’Орсе двое теней из будущего заключили союз, который должен был изменить историю Эдельгарда. Мы еще не знали, что маркиз Филипп уже отдал приказ своим шпионам, но в ту минуту нам было всё равно. Мы были вместе. А значит, аритмия этого мира наконец-то встретила своих врачей.

– Иди к себе, – я заставил себя отпустить её. – Если нас найдут здесь вместе, всё закончится, не успев начаться.

– До утра, доктор, – она коснулась моей ладони напоследок и скользнула к двери.

Я смотрел, как за ней закрывается тяжелое дерево, и чувствовал, что мой сейф больше не пуст. В нем снова было сердце. И на этот раз оно было заряжено на победу.

Глава 12

Глава 12

Утро в замке д’Орсе не принесло облегчения, оно лишь прочертило четкую границу между ночным безумием и ледяной реальностью. Я проснулась от резкого звука колокола, созывающего слуг на молитву. Солнце, холодное и бесстрастное, вытянуло свои длинные пальцы сквозь узкие окна, подсвечивая пылинки, танцующие в воздухе моей спальни.

Вчерашняя ночь казалась сном, если бы не саднящее чувство в груди и запах полыни, который, казалось, въелся в мою кожу. Прохор был здесь. Он был настоящим. Но осознание этого приносило не только радость, но и сосущий под ложечкой страх. Мы больше не были двумя врачами в уютной Москве. Мы были двумя заговорщиками в логове старого паука.

Я вспомнила остекленевший, ядовитый взгляд Филиппа в конце ночи. Его слова о «Проше» и Ордене Чистоты. Мой щит погрузил его в сон, но надолго ли?

– Госпожа, пора вставать, – Марта вошла тихо, её лицо было серым от недосыпа. – Барон фон Шталь уже в соляной зале. Он велел передать, что «обход не ждет опоздавших».

Я едва не усмехнулась. Даже в другом мире, под другим именем, Прохор оставался верен своему расписанию.

– Помоги мне, Марта. Самое простое платье. И вели подать завтрак барону и его помощнику в малую столовую.

Пока Марта возилась со шнуровкой, я смотрела в зеркало. Молодое лицо Каталинабель сегодня выглядело сосредоточенным. В глазах больше не было той жертвенной кротости, которая делала эту девушку идеальной добычей для маркиза. Теперь там горела сталь. Я знала: сегодня решится наша судьба.

Я нашла Генри в соляной зале. Он стоял у окна, заложив руки за спину. Его широкий разворот плеч и жесткая посадка головы выдавали крайнее напряжение. Ганс в углу чистил какой-то инструмент, старательно делая вид, что его здесь нет.

– Доброе утро, барон, – сказала я, останавливаясь в дверях.

Он обернулся. В его глазах на мгновение вспыхнуло то самое «моё» тепло, но он тут же погасил его, снова надев маску Генри фон Шталя.

– Маркиза. Надеюсь, вы отдохнули, потому что сегодня нам предстоит много работы.

Он подошел ближе, и я почувствовала, как между нами искрит пространство. На людях мы должны были играть свои роли, но ауры не лгали. Его стальной купол вибрировал, отзываясь на моё присутствие.

– Состояние вашего мужа хуже, чем я предполагал при первичном осмотре, – громко произнес он для Ганса и Агнессы, которая как раз входила в залу с подносом. – Пункция дала временное облегчение, но причина не в простом застое. У маркиза абсцесс в нижней доле правого легкого. Гнойный мешок, который в любой момент может прорваться внутрь.

Я похолодела. Абсцесс легкого в мире без антибиотиков и рентгена – это смертный приговор.

– И каков ваш вердикт? – я подошла к столу, на котором Генри уже разложил свои ланцеты.

– Единственный способ спасти его – вскрыть грудную клетку и удалить очаг, – Генри посмотрел мне прямо в глаза. В этом взгляде был скрытый вопрос: «Сможем ли мы?». – Это риск. Огромный. Но если мы этого не сделаем, через два дня вы станете вдовой.

Я видела, как в дверях замерла Агнесса. Её ключи на поясе мелко задрожали.

– Вскрыть грудь? – прошептала она, крестясь. – Живому человеку? Барон, это же… это невозможно! Тело – сосуд души!

– Если этот сосуд полон гноя, душа в нем задохнется, – отрезал Генри, не поворачивая головы. – Ганс, подготовь мой большой набор. И найди в замке самую крепкую водку. Мне нужно много огня и спирта.

Я жестом велела Агнессе выйти. Когда тяжелые двери залы закрылись, и мы остались втроем – я, Генри и его молчаливый Ганс – маски были сброшены.

– Прохор, ты с ума сошел? – я подошла к нему вплотную. – У тебя нет ИВЛ. У тебя нет возможности остановить коллапс легкого, когда ты вскроешь плевру. Он умрет на столе от пневмоторакса!

Генри схватил меня за локти. Его лицо было совсем близко, я видела каждую мелкую морщинку у его глаз.

– У меня нет ИВЛ, Клара. Но у меня есть ты. Твой дар – это не просто картинки ауры. Ты можешь контролировать биологические процессы, ты сама это сказала. Ты должна «держать» его легкое. Не давать ему схлопнуться. Ты должна стать моим аппаратом жизнеобеспечения.

Я задохнулась от масштаба задачи.– Я никогда не делала ничего подобного в таких объемах!

– А я никогда не оперировал легкое кустарными зажимами, – его голос был жестким, как скальпель. – Но у нас нет выбора. Филипп услышал нас вчера. Он подозревает. Если он выживет «обычным» способом, он сдаст нас инквизиции в ту же секунду, как сможет говорить. Но если мы проведем операцию, если мы сделаем его зависимым от нашего ухода… Мы станем для него богами.

Я поняла его план. Это была хирургическая дипломатия.

– Нам нужно, чтобы он жил, – продолжал Генри, понизив голос до шепота. – Он – твой юридический щит. Пока он жив, ты маркиза д’Орсе, хозяйка этих земель. Мой статус барона подтвержден Королем, но я здесь чужак. Если Филипп умрет сейчас, замок наводнят его родственники и Орден. Они разорвут нас.

– Значит, мы оперируем, – я кивнула, чувствуя, как внутри собирается холодная, расчетливая сила. – Я буду держать его. Я буду чувствовать каждый его вдох.

– Хорошо. Тогда слушай…

Следующий час мы провели в обсуждении деталей. Прохор рисовал на грифельной доске схему разреза. Он объяснял Гансу, как тот должен ассистировать с расширителями. Ганс слушал, кивая, и я видела, что этот человек прошел с Генри не одну такую «бойню».

Для всех это выглядело бы как магический ритуал, но для нас это был консилиум.

– Нам нужно золото, – внезапно сказал Генри. – Тонкая золотая проволока. Я видел её в лаборатории маркиза. Она послужит лучше, чем шелк, для сшивания тканей, которые постоянно находятся в движении.

– Я достану её, – ответила я. – И я подготовлю Филиппа. Он должен верить, что это единственный путь к его «бессмертию».

Я пошла в покои мужа. Там пахло болезнью и страхом. Филипп лежал, уставившись в потолок. Увидев меня, он попытался оскалиться.

– Пришла… моя верная жена… Вместе со своим «бароном»…

– Хватит, Филипп, – я села рядом, не давая ему начать атаку. – Барон фон Шталь поставил диагноз. У вас внутри гниль. Она пожирает ваше дыхание. Либо завтра вы ложитесь под его нож, либо к концу недели вы будете кормить червей.

Филипп дернулся, в его глазах вспыхнул первобытный ужас.– Нож? Он хочет… резать меня?

– Он хочет вырезать вашу смерть, – я наклонилась к нему, используя свой дар, чтобы внушить ему покой, смешанный с фанатичной верой. – Вы ведь хотели секрет вечной жизни? Это он. Очищение плоти от скверны. Барон сделает то, что не под силу ни одному магистру в Эдельгарде. Вы станете первым человеком, который пережил вскрытие груди. Это и есть начало вашего пути к бессмертию.

Мои слова падали в его сознание, как тяжелые капли. Я видела, как меняется его аура – из багровой она становилась тускло-золотистой. Жадность пересилила страх.

– Пусть… делает… – прохрипел он. – Но если он ошибется… Каталина… ты пойдешь на костер вместе с ним.

– Он не ошибется, – я встала. – Потому что я буду рядом.

Весь остаток дня замок гудел. Слуги таскали дрова для котлов – нам нужно было много горячей воды. Ганс в кузнице правил инструменты. Мадам Агнесса, видя мой ледяной напор, окончательно сдалась и лишь молча раздавала указания прачкам.

Я зашла в гостевые покои Генри под вечер. Он сидел у стола, проверяя заточку игл.

– Мы готовы? – спросила я.

Он поднял на меня взгляд. В нем была такая усталость и такая любовь, что у меня перехватило дыхание. Он встал, подошел и просто обнял меня, прижимая к себе.

– Если что-то пойдет не так, Клара… беги к конюшням. Ганс знает, что делать. У него есть золото и карта.

– Ничего не пойдет не так, – я уткнулась носом в его плечо. – Мы команда. «Сердце на ладони», помнишь? Мы вытаскивали безнадежных в Москве, вытащим и этого гада здесь.

Он поцеловал меня в макушку.– Завтра в полдень, когда солнце будет в зените. Мне нужно максимум света.

Я вышла от него, чувствуя странное воодушевление. Это была наша жизнь. Наш драйв. На грани между смертью и чудом.

Ночью мне приснился Семён. Он стоял на вершине заснеженной горы и держал в руках чашу с чистой водой.«Мама, – шептал он. – Поторопись. Лед начинает трескаться».

Я проснулась в холодном поту. За окном занимался рассвет – серый, тяжелый, предвещающий бурю. Сегодня была среда. День, который либо вернет нам надежду, либо окончательно похоронит нас в этих камнях.

Я подошла к окну и посмотрела на север.– Мы идем, сынок, – прошептала я. – Только дождись нас. Сначала мы починим этот мир, а потом заберем тебя домой.

В коридоре послышались шаги Ганса. Он нес жаровни с углями в соляную залу.

Операция века в Средневековье начиналась. И у нас не было права на ошибку.

–

Каталина осознает, что её дар начинает меняться: она не просто видит ауры, она начинает чувствовать движение крови в сосудах Филиппа на расстоянии. Но хватит ли этой силы, чтобы заменить аппарат искусственного дыхания в решающий момент?

Глава 13

Глава 13

Я вырос в мире, где операционная была храмом стерильности: кафель, бестеневые лампы, мерное гудение аппаратуры и слаженный ритм мониторов. Здесь, в соляной зале замка д’Орсе, моим «храмом» стал выскобленный добела дубовый стол, а «гудением» – треск дров в жаровнях и шум ветра, бьющегося в узкие окна.

– Ганс, спирт, – бросил я, не оборачиваясь.

В мою ладонь легла тяжелая глиняная бутыль. Я щедро плеснул дистиллят на руки, чувствуя, как обжигает кожу. В этом мире не было перчаток, не было масок, но я заставил Ганса и Марту обвязать лица чистым льном. Мы с Каталиной стояли друг напротив друга. Она уже сменила тяжелое платье на простую холщовую сорочку с засученными рукавами. В свете десятков свечей, усиленных зеркалами, она казалась не женщиной, а существом из иного измерения. Её глаза светились не лихорадкой, а той самой пугающей осознанностью, которая всегда делала Клару моим лучшим напарником.

– Готова? – коротко спросил я.

– Готова, – ответила она. Её голос не дрожал. – Я вижу его легкие, Генри. Твой диагноз верен. В нижней доле правого легкого – темное, пульсирующее пятно. Там гной. И он готов прорваться.

Я кивнул. Мой рациональный ум хирурга всё еще пытался найти логическое объяснение её «видению», но сейчас было не время для дискуссий. Если Клара говорит, что видит – значит, я режу там, где она указывает.

Маркиза Филиппа внесли четверо дюжих конюхов. Старик был в полузабытьи, его лицо приобрело землисто-серый оттенок, а губы отливали синевой. Он походил на мертвеца, которого забыли похоронить.

– Положите его, – скомандовал я. – И уходите. Все, кроме распорядительницы и моего помощника. Если я увижу чью-то голову в дверях – прикажу Гансу её отрубить.

Когда за слугами закрылась дверь, я повернулся к Каталине.– Анестезия. Твой выход.

Она подошла к изголовью стола и положила ладони на виски Филиппа. Я наблюдал за этим с профессиональным любопытством, смешанным с благоговением. Её аура, до этого спокойная, вдруг вспыхнула, окутывая голову маркиза мягким золотистым коконом.

– Спи, Филипп, – прошептала она. – Боль уходит. Глубокий сон. Глубокий, как колодец времени. Твое тело подчиняется мне. Сердце бьется ровно. Раз… два… три…

Дыхание маркиза замедлилось, стало редким и глубоким. Глаза, до этого лихорадочно метавшиеся под веками, застыли.

– Он в глубоком трансе, – сказала она, глядя на меня. – Режь. Я буду держать его сознание на грани, чтобы он не почувствовал боли, но и не ушел слишком далеко.

Я взял ланцет. Сталь, которую я сам закалял в кузнице Шталя, блеснула в свете зеркал. Ганс встал рядом, готовый подавать инструменты и держать расширители.

Первый разрез. Кожа, подкожная клетчатка. Кровь брызнула на мои руки – горячая, настоящая. В этом мире нет электрокоагулятора, чтобы «заваривать» сосуды, поэтому Ганс действовал молча, прижимая рану раскаленными зажимами и тампонами из кипяченого льна.

– Расширитель, – выдохнул я.

Металл со скрипом раздвинул ребра. Филипп даже не вздрогнул. Каталина стояла неподвижно, её лицо было бледным, как мрамор, а лоб покрылся мелкой испариной. Я чувствовал, как она напряжена.

– Генри, осторожнее, – вдруг сказала она, не открывая глаз. – Плевра под натяжением. Если ты вскроешь её сейчас, воздух хлынет внутрь, и легкое схлопнется. Я чувствую давление изнутри.

Я замер с инструментом в руке. Это был критический момент. Пневмоторакс. В Москве у меня была бы трубка в трахее и аппарат, который качал бы воздух под давлением. Здесь… здесь у меня была только она.

– Я вхожу, – предупредил я. – Держи его, Клара!

Я сделал надрез на плевре. Раздался тихий, свистящий звук – воздух начал засасываться в грудную клетку. Легкое маркиза, до этого ритмично колыхавшееся, начало стремительно спадаться, превращаясь в бесполезный кусок плоти. Филипп судорожно дернулся, его пульс на сонной артерии забился безумным ритмом.

– Я держу! – почти выкрикнула Каталина.

Её аура внезапно изменилась. Золотистые нити энергии, которые я видел боковым зрением, потянулись прямо в открытую рану. Я смотрел на это, не веря собственным глазам: легкое Филиппа, которое должно было окончательно опасть, вдруг замерло в полурасправленном состоянии. Оно продолжало пульсировать, словно невидимые руки поддерживали в нем жизнь.

– Оперируй быстрее! – голос Каталины стал хриплым. – У меня мало сил, Генри! Я… я вижу всё. Сосуды, лимфу… Каждая капля крови в его легком сейчас под моим контролем. Режь этот гнойник!

Я не заставил себя ждать. Мой скальпель вошел в воспаленную ткань. Гной – густой, зловонный – хлынул в подставленный Гансом таз. Запах был невыносимым, но я его не замечал. Я вычищал полость, удалял некротизированные участки, работая так быстро, как никогда в жизни.

– Золотая нить, – скомандовал я.

Ганс подал мне тончайшую проволоку. Я начал накладывать швы на паренхиму легкого. Золото было мягким и инертным – идеальный материал в мире без качественного шовного материала.

В какой-то момент Каталина пошатнулась. Её лицо приобрело сероватый оттенок.– Пульс падает, – прошептала она. – Сердце устало. Оно… оно запинается, Генри. Аритмия. Прямо как в тот день… на перекрестке.

Я взглянул на неё. Она была на пределе. Её дар, который в эти минуты заменял целую бригаду реаниматологов, истощал её до дна.

– Клара, посмотри на меня! – рявкнул я, не отрываясь от швов. – Держись! Еще пять минут! Ты сильнее этого мира, ты слышишь? Мы не отдадим его смерти!

Она открыла глаза. В них больше не было золотистого сияния – только чистая, концентрированная воля.– Я… держу… – выдохнула она.

Я закончил последний шов. Полость была чистой, кровотечение остановлено. Теперь – самое сложное. Вывести воздух из плевры, чтобы легкое снова заработало само. В современной медицине это делает дренаж с активной аспирацией. Здесь мне пришлось импровизировать.

Я вставил в рану тонкую трубку, сделанную из гусиного пера и обмотанную шелком.– Ганс, подними его выше! Каталина, на счет «три» отпускай контроль и заставляй его сделать глубокий вдох!

– Раз… два… три! – скомандовал я.

Я резко вытянул воздух через трубку ртом (черт возьми, Прохор Иванович, ты бы сошел с ума от такой антисанитарии!), создавая отрицательное давление, и Ганс мгновенно зажал края раны.

Легкое Филиппа расправилось. Сначала несмело, а потом – мощно, заполняя собой всё пространство грудной клетки. Маркиз сделал глубокий, хриплый, но самостоятельный вдох.

– Жив, – выдохнул Ганс, утирая пот со лба окровавленным рукавом. – Клянусь всеми святыми, барон, вы совершили чудо.

Я не слушал его. Я смотрел на Каталину. Она медленно опустила руки от головы Филиппа и начала оседать на пол. Я едва успел подхватить её, пачкая её сорочку своей кровью.

– Клара! Клара, посмотри на меня! – я прижал её к себе, чувствуя, как её тело сотрясает мелкая дрожь.

Она приоткрыла глаза и слабо улыбнулась.– Мы это сделали, Прош… Сердце на ладони… Буквально.

Я прижал её к груди, не заботясь о том, что нас видит Ганс. В этот момент мне было наплевать на все приличия этого мира. Мы только что провели первую торакальную операцию в Эдельгарде. Мы победили смерть там, где она считала себя полноправной хозяйкой.

– Ганс, убери здесь всё, – мой голос снова стал ровным и властным. – Маркиза перенесите в постель. Каждые два часа давать ему по глотку вина с медом и следить за повязкой. Если начнет багроветь – звать меня немедленно.

Я поднял Клару на руки. Она была легкой, почти невесомой.– Я отнесу распорядительницу в её покои. Она отдала слишком много сил для исцеления своего мужа.

Слуги, толпившиеся за дверью, расступились, глядя на нас с суеверным ужасом. В их глазах я был колдуном, а Каталина – святой или ведьмой, которая удерживала душу маркиза в теле.

Я донес её до спальни и осторожно опустил на кровать. Марта тут же засуетилась рядом, но я выставил её вон. Мне нужно было несколько минут тишины.

Я сел на край постели, глядя на Клару. Её дыхание выровнялось, на щеках начал появляться слабый румянец. Её дар в этой операции эволюционировал – она не просто видела «тени», она начала чувствовать физиологию на клеточном уровне. Это было пугающе и прекрасно одновременно.

– Ты сумасшедший хирург, – прошептала она, не открывая глаз. – Ты знаешь это?

– А ты – невозможный анестезиолог, – я взял её руку и прижал к своим губам. – Мы хорошая команда, Клара. Самая лучшая.

– Филипп… он выживет?

– Теперь – да. Абсцесс удален. Если не начнется сепсис, через неделю он будет требовать свои капли и грозить нам инквизицией.

Клара открыла глаза. В них снова плескалась мудрость сорокапятилетней женщины.– Тогда у нас есть неделя, Генри. Чтобы закрепить успех и подготовиться к пути на север. Семён ждет.

Я кивнул. Операция была лишь первым этапом. Теперь начиналась борьба за наше право быть семьей в этом мире, который не прощает инаковости.

Я посмотрел на свои руки – они всё еще были в крови маркиза. Крови, которая стала залогом нашей свободы.– Отдыхай, – я поцеловал её в лоб. – Завтра мы начнем писать новую историю Эдельгарда. А теперь мне нужно пойти и убедиться, что наш «пациент номер один» не решил помереть от радости, что у него снова два легких.

Я вышел из комнаты, чувствуя, как внутри нарастает холодная решимость. Мы сделали невозможное. Мы вернули жизнь в это мертвое тело. И теперь никто – ни маркиз, ни церковь, ни сама судьба – не сможет нас разлучить.

Потому что скальпель в надежных руках – это сила. Но скальпель, направляемый любовью, – это божественная власть. И сегодня мы это доказали.