Текст книги "Влюбить босса. Новогодний спор (СИ)"

Автор книги: Ника Лето

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава 23
Атака

Кирилл Шереметьев

Что-то не так.

И это что-то начинается прямо с самого утра. Обычный гул офиса сегодня звучит как-то иначе. В нём появляется какая-то натянутая, фальшивая нота. Женские голоса, смеющиеся у кулера, кажутся неестественно громкими. А взгляды… Горячие, цепкие, направленные прямиком на меня.

Не то, чтобы их раньше не было, но вот так в открытую…

Когда я иду в конференц-зал, из бухгалтерии выходит Настя, самая скромная сотрудница, тихая, исполнительная, замужем, между прочим. Сегодня она поднимает вдруг на меня глаза, медленно проводит языком по верхней губе и говорит «доброе утро» таким томным голосом, что я чуть не спотыкаюсь.

Вернувшись в кабинет, я обнаруживаю на столе не только кофе от Жени, но и пирожное в виде сердечка из кондитерской напротив с запиской «Сладкого дня! Твоя К.». Хрен его знает, что за К., но меня это мгновенно напрягает.

Если ещё и Женя увидела, могла и подумать что-то не то. Пирожное отправляется в мусорку, а моё настроение стремительно мрачнеет.

В течение следующего часа ко мне заходят три девушки с «важными» вопросами, которые можно было решить по почте. Оля из маркетинга поправляет блузку прямо передо мной, задерживаясь у моего стола дольше необходимого. Даже немолодая и обычно суровая Ирина Петровна, наш главный бухгалтер, сегодня странно кокетливо улыбается, подавая документы.

Я впадаю в прострацию.

Это какой-то сюрреалистичный кошмар.

Ровно неделю назад все эти женщины не сходили так с ума, не пытались настолько откровенно привлечь моё внимание. А сегодня они ведут себя так, будто я – главный приз на аукционе холостяков.

Мозг лихорадочно ищет причину. Погода? Планета Венера в пятом доме?

Или…

Или это как-то связано с тем, что я перестал скрывать свой интерес к Жене? Выставил её, по сути, под удар сплетен… Об этом я как-то и не думал. Чёрт побери, моё желание завоевать её обернулось вдруг боком.

Раздражение нарастает.

Я не люблю, когда моё пространство нарушают. И мне не нравится, что на меня весь женский коллектив теперь смотрит, как на объект охоты. Особенно сейчас, когда каждая клетка моего тела настроена только на одну, рыжую, упрямую женщину, которая заставляет меня считать дни как школьника.

И тут, словно в подтверждение моих худших подозрений, в кабинет влетает Алёна. Та самая, с которой я так эффектно разорвал все связи в новогоднюю ночь. На ней не деловой костюм, а обтягивающее, тёмно-синее платье, с глубоким вырезом. Она пахнет слишком остро, и на лице у неё – широкая улыбка.

Очень странно… учитывая её не такое уж и старое «ну ты и козлина».

– Кирилл, привет! Я по поводу контракта с «Вектором». Там есть один спорный момент… – она начинает сыпать какими-то терминами, но её глаза бегают по моему лицу, по губам, по рукам.

Я сижу, откинувшись в кресле, и смотрю на неё, стараясь сохранять нейтральное выражение лица. Но внутри всё кипит.

– Алёна, – перебиваю я её, когда она делает паузу, чтобы перевести дух. – Конкретизируй. Какой именно пункт? И почему это нельзя было обсудить с юристами или прислать мне на почту?

Она замирает, её улыбка слегка сползает. Но вместо того чтобы ответить, она делает шаг к столу. Потом ещё один. И… чёрт возьми, она садится на край моего стола. Прямо передо мной.

– Конкретика, Кирилл, – говорит она, и её голос становится ниже на полтона. – В том, что мы оба взрослые люди. И что одна ошибка, одна холодная ночь… не должна портить всё. Я скучала. А ты… – её взгляд становится оценивающим. – Ты выглядишь таким… напряжённым. Наверное, устал от всех этих игр с твоей… секретаршей.

Последнее слово она произносит с лёгким презрением. Мои пальцы сжимаются. Я уже открываю рот, чтобы приказать ей убраться к чёрту, как она совершает нечто, от чего я просто охреневаю.

Она раздвигает ноги в стороны. Тёмная ткань её платья натягивается. И я вижу. Чёрт. Побери.

Под платьем ничего нет.

Я застываю. Шок парализует меня на долю секунды. Мой мозг отказывается обрабатывать эту картину. Это… провокация. Грязная, дешёвая, рассчитанная на то, чтобы сбить с толку. И она сбивает. Ещё как.

Я в полном трансе.

– Вон, – вырывается у меня хрипло.

Но Алёна не шевелится. Она лишь усмехается, как будто я сказал что-то забавное.

– Ой, не нервничай так, Кирилл. Я просто хотела показать, что всё ещё…

И в этот момент дверь в кабинет открывается.

В мой кабинет входит Женя и замирает. С папкой в руках.

Её взгляд скользит с моего окаменевшего лица на Алёну, развалившуюся на моём столе в неприличной позе.

Я вижу, как её глаза расширяются. Как они понимающе сужаются, когда она замечает то, что не могла не заметить. Задранное платье, Алёна передо мной…

Её лицо за секунду становится белым, а потом заливается пятнами гнева, боли и… разочарования.

– Простите, Кирилл Захарович, – говорит она ледяным, абсолютно ровным голосом. – Я позже зайду.

И поворачивается, чтобы уйти.

– Женя, стой! – мой голос срывается, теряя всякую солидность. Я резко встаю, опрокидывая кресло, и это движение, наконец, заставляет Алёну спрыгнуть со стола. – Это не то, что ты думаешь!

Но Женя уже выскальзывает за дверь.

Чёрт. Просто немыслимо!

Внутри всё сжимается и переворачивается от отчаяния. Более идиотской ситуации и не придумать. Это же… атас какой-то.

Я поворачиваюсь к Алёне. Вся моя ярость, всё накопившееся за день раздражение вырывается наружу одним, сжатым, как стальная пружина, приказом:

– Убирайся. Сейчас же. И чтобы твоё заявление об увольнении было у меня на столе через час. Или я сам оформлю его по статье за непристойное поведение на рабочем месте. И сделаю так, что ни одна приличная контора в городе тебя не возьмёт. Вон.

Её лицо искажается от страха и злости. Она что-то хочет сказать, но видит мои глаза и понимает – шутки кончились. Выбегает, хлопнув дверью.

Я провожу рукой по лицу, пытаясь стереть весь этот ужас.

Я боюсь. Безумно боюсь потерять то, что едва успел почувствовать. Потерять Женю.

И помимо страха в груди растёт дикий гнев. Чистый, беспощадный гнев. Кто-то устроил эту дурацкую вакханалию. Кто-то натравил на меня весь женский коллектив и подослал Алёну в самый неподходящий момент. Это не может быть совпадением.

Это – война. И кто-то только что нанёс первый, очень грязный удар. И задел самое ценное.

Я обязательно разберусь с этим беспределом, накажу всех, кого следует, но сейчас… сейчас надо как-то объяснить всё Жене. Наладить всё. Если ещё не поздно.

Решительно направляюсь к выходу.

Глава 24
Плен

Боже… Какая же я дура. Поверила в то, что бабник может измениться!

Мысль бьётся в висках, повторяясь, как проклятие. Я иду по коридору, почти не видя ничего перед собой. Белый шум в ушах заглушает голоса, звонки телефонов. Картинка стоит перед глазами: он сидит. Она – на его столе. Её поза, её наглый, вызывающий взгляд. И он… он перед ней в кресле. Не выгонял. Смотрел.

Значит, всё это время – цветы, поцелуи в вип-комнате, признания в том, что он «считает дни» – была просто игра. Утончённая, продвинутая игра для его насыщенной жизни. А я, как дура, повелась. Разрешила целоваться. Поверила в «серьёзность». Пока он, видимо, наслаждался процессом, а заодно принимал… «предложения» от других.

Горло сжимает так, что я не могу дышать. Я подхватываю сумочку, пальто и иду к лифту. Надо уйти. Сейчас же. Пока не расплакалась здесь, на глазах у всех. Пока не устроила сцену, которой так ждёт Катя.

Мне нужно быть одной. Разобраться в этом кошмаре. В этом ужасном, унизительном кошмаре.

– Женя.

Его голос звучит прямо за спиной. Твёрдый. Напряжённый. Я вздрагиваю, но не смотрю на него, продолжая идти к лифту. Нет. Я не буду с ним ничего обсуждать. Он наплетёт мне с три короба, а я не хочу лжи.

– Отстаньте, Кирилл Захарович. У меня дела.

– Обернись, Женя.

В его тоне звучит не приказ начальника. Это что-то первобытное, хриплое, не терпящее возражений.

Я медленно поворачиваюсь. Он стоит в двух шагах. Лицо бледное, глаза горят таким холодным огнём, что становится страшно. Весь он – сгусток сдерживаемой ярости.

– Это не то, что ты подумала, – говорит он сквозь зубы.

Забавно, конечно «не то». Кажется, именно эту фразу и кидают неверные мужчины своим пассиям. А мы… да у нас по сути ничего ведь ещё и не было. Только зарождение. Вовремя всё вскрылось.

Он говорит так громко, что слышно, наверное, на весь этаж. Я даже чувствую интуитивно, как все замирают в дверях, прислушиваясь к разговору. Вот он. Ход конём. Возможно, что Катя подстроила это. А он… он охотно повёлся.

– Очень даже то, – выдавливаю я, и голос предательски дрожит. – Я всё видела. И я не идиотка. Вы свободны, Кирилл Захарович. Игра окончена. Поздравляю вас с победой. Теперь отстаньте.

Я пытаюсь отойти, но он делает стремительный шаг вперёд. Его руки хватают меня за плечи. Не больно, но так, что вырваться невозможно.

– Нет, я не свободен, – рычит он, и его пальцы впиваются в мою кожу сквозь ткань блузки. – И игры никакой нет. Это была ловушка, Жень! Чёртова провокация! Ты действительно думаешь, что я бы…

– Думаю! – выкрикиваю я, и слёзы, наконец, прорываются наружу, катятся по щекам, позоря меня окончательно. Но мне, наверное, уже нечего терять. Сегодня же напишу заявление на увольнение. – Я думаю, что ты именно такой! И твоё поведение последние дни это только подтверждает! Вся эта… эта цирковая программа с букетами и взглядами! Ты просто забавлялся!

Шереметьев смотрит на мои слёзы, и в его глазах что-то ломается. Ярость сменяется чем-то отчаянным. Он резко тянет меня к себе, прижимает к груди так сильно, что захватывает дух. Я бьюсь, упираюсь ладонями, но он – как скала.

– Всё, – говорит он мне прямо в волосы, его дыхание обжигает. – Хватит. Я больше не буду это терпеть.

Он разжимает объятия, но не отпускает. Цепко держит меня за руку выше локтя. Тянет меня туда же, куда я и направлялась. Прямиком к лифту.

– Что ты делаешь? – шиплю я, пытаясь вырваться.

Выползшие на зрелище коллеги в ужасе шарахаются по сторонам, пряча взгляды. Уверена, что через пять минут начнётся бурное обсуждение. Шереметьев и его очередная победа. Разборки прямо в офисе. Прямой эфир, блин.

– Увожу тебя отсюда, – рычит он дальше, и его голос не оставляет места для дискуссий.

Я спотыкаюсь на каблуках, но он не останавливается.

– Я вызову охрану! Ты не имеешь права! – кричу я истерично.

Шереметьеву же всё параллельно. Он уже заталкивает меня в подъехавший лифт.

– Попробуй, – заявляет он ледяным тоном и поворачивается ко мне, а дверцы лифта уже закрываются, отрезая нас от ошарашенных коллег. Его лицо совсем близко. – Вызовешь. И я при всех объявлю, что увожу тебя, потому что ты – моя. И потому что кто-то в этом офисе решил с нами поиграть в грязные игры. И я сейчас закончу это раз и навсегда. Поняла?

Я замолкаю и только смотрю на него, хлопая ресницами. Его тон… кажется, он действительно взбешён, и это выглядит довольно пугающе. Лифт едет вниз, и мы молчим. Шереметьев не выпускает мою руку.

Выбираемся на улицу, сразу идём к его машине. А я ведь даже не оделась. И он тоже. Сумасшедший. Он открывает дверь, усаживает меня на пассажирское сиденье, пристёгивает ремнём, как ребёнка. Сам садится за руль, заводит мотор, и мы вырываемся с парковки.

Он не говорит ни слова всю дорогу. Челюсть сжата так, что мышцы играют на скулах. Руки впиваются в руль. Я сижу, смотрю в окно на мелькающие улицы и чувствую, как внутри всё замирает в странном оцепенении.

Шок. Гнев. И какая-то дрожь… ожидания.

Шереметьев привозит меня в элитный дом, паркуется в подземном гараже, и, всё так же не отпуская, ведёт к лифту, потом по просторному, тихому коридору. Открывает дверь ключом.

Мы входим в его квартиру. Она огромная, светлая, стильная и… пустынная. Как выставочный образец. Ни намёка на жизнь. Так вот, значит, где ты живёшь, босс. В обезличенном пространстве.

Шереметьев захлопывает дверь, и я вздрагиваю. Медленно оборачиваюсь к нему. Вижу, как он прислоняется к двери спиной, смотрит на меня. Его взгляд – тяжёлый, уставший, но полный той же стальной решимости.

– Вот, – говорит он тихо. – Теперь я тебя здесь запру. И себя заодно. И пусть всё летит к чёрту. Бизнес, договоры, встречи. Всё.

Я стою посреди гостиной, не в силах пошевелиться.

– Ты… ты сошёл с ума.

– Да! Сошёл! – хрипло произносит он и делает шаг ко мне. – Сошёл с ума от тебя! От этих дурацких игр! От того, что кто-то посмел так с нами поступить! И от того, что ты… ты смотришь на меня такими глазами, будто я – твой палач!

Он подходит вплотную, но не трогает меня. Просто смотрит. И в его глазах я больше не вижу гнев. Я вижу там боль. Настоящую, неприкрытую боль.

– Я не буду ничего доказывать словами, – говорит он уже спокойнее. – Слова – дерьмо. Ты будешь здесь. Со мной. И будешь смотреть. На каждый мой шаг, на каждый мой взгляд. День. Два. Сколько понадобится. И ты сама убедишься. Убедишься, что я… – он делает паузу, и голос его становится тяжёлым, – что я ради тебя готов на всё. Даже на то, чтобы запереться в четырёх стенах и смотреть, как рушится всё, что я строил годами. Потому что без тебя это всё – пыль.

Он говорит это так просто. Так страшно искренне. Моя оборона, все стены, что я выстраивала неделями, дают глубокую трещину. От её основания до самой макушки. Сердце бьётся в истерике, бешено, болезненно.

Он видит это. Видит, как дрожит моя нижняя губа. Видит, как в моих глазах тонут злость и обида, уступая место чему-то беззащитному и жаждущему верить.

Он медленно поднимает руку, касается моей щеки. Большой палец стирает след ещё не высохшей слезы.

– Будешь смотреть, зайка, – шепчет он. – И убедишься. Я обещаю.

Глава 25
Забастовка

Я смотрю на него, стоящего у двери, и единственное слово, которое удаётся выдавить из пересохшего горла:

– Дурак.

Шереметьев даже не дёргается. Просто стоит и смотрит на меня. Смотрит, как я прохожу мимо него вглубь квартиры, плюхаюсь на первый попавшийся стул на кухне и скрещиваю руки на груди. Всё. Бойкот. Игнор. Молчание. Пусть теперь хоть лопнет со своими объяснениями.

Мысли в голове мечутся, как бешеные белки в колесе.

Что делать? Как сбежать? У него глаз нет на затылке, а в этой огромной квартире наверняка есть окна, балконы… Но мы слишком высоко, конечно. Не вариант. Блин, он сошёл с ума? Серьёзно готов рисковать бизнесом, договорами, всей своей идеальной жизнью ради того, чтобы доказать что-то какой-то секретарше?

И тут он, как ни в чём не бывало, выключает телефон. Просто кладёт его на стол экраном вниз и забывает о нём, как о надоевшей игрушке. У меня внутри всё сжимается. Это не шутка. Он правда отрезал себя от мира. Ради меня.

Он проходит в кухню и заглядывает в холодильник, что-то насвистывает. Будто меня тут нет. Будто он просто пришёл домой и думает, чего бы пожевать.

Вытаскивает что-то на столешницу, хлопает ящиками. Потом закатывает рукава рубашки, обнажая сильные предплечья со светлыми волосками, и открывает дверцу холодильника снова. Достаёт ещё продукты.

И что? Даже не будет меня терроризировать?

Но я, конечно, ошибаюсь. Через минуту он не выдерживает.

– Знаешь, Жукова, а я неплохо готовлю, – говорит он, не поворачиваясь. – Мама научила. Говорила, что мужчина должен уметь не только деньги зарабатывать, но и женщину накормить. Чтобы не было соблазна сбежать к той, кто готовит лучше.

Я молчу. Сжимаю губы до белизны. Но взгляд против воли приклеивается к его рукам. Они ловко орудуют ножом, шинкуя чеснок и зелень. Как у хирурга. Точные, уверенные движения. И эти мышцы под закатанными рукавами…

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Не смотреть!

Он же обманщик. Он козёл, который сначала соблазняет меня, а потом с удовольствием глазеет на бывшую любовницу, раздвигающую перед ним ноги.

Но внутри уже зарождается предательская мысль: а вдруг он сказал мне правду? Вдруг это всё была подстава? Слишком уж синхронно все девушки нашего офиса активизировались. И Алёна… появилась ровно в тот момент, когда я должна была зайти с документами. И эта её поза – нарочитая, вульгарная. И угроза Кати… Конечно. Она обещала мне доказать…

Шереметьев ловит мой взгляд, брошенный украдкой, и хмыкает. Я тут же отворачиваюсь к окну, делая вид, что изучаю панораму города. Но не выдерживаю и пяти минут.

– У тебя, Кирилл, нет домашней одежды? – вырывается у меня язвительно. – Ты и спишь в костюме?

Он поворачивается, и на его лице расплывается широкая, обезоруживающая улыбка. Такая, от которой девушек заваливаются сразу у его ног. Как и я была не прочь. Но я всё-таки пытаюсь держаться.

– Сплю я обнажённым, – отвечает он с интимной хрипотцой. – А хожу в костюме, чтобы тебя соблазнять. Он подчёркивает мою мужественность. Как считаешь?

Он делает неторопливый, хищный шаг ко мне. Останавливается прямо передо мной, опираясь руками о стол по бокам от меня. Его лицо совсем близко. Его запах – древесный, свежий, безумно притягательный – заполняет всё пространство.

Господи, Женя, держись. Ну пожалуйста. Не сдавайся ему.

У тебя, блин, есть чувство собственного достоинства, а? Перестань так дышать!

– Смотрю, снежная королева начинает таять, – шепчет он, и его глаза смеются.

Я сглатываю, чувствуя, как щёки заливает жаром. Бурчу что-то неразборчивое, типа «ничего я не таю, иди ты…». Отвожу взгляд в сторону и проклинаю себя за эту глупость. Надо было молчать. Я же решила.

Решила, Женя, так придерживайся плана!

Он довольно смеётся и возвращается к плите, оставляя меня переваривать этот выброс адреналина.

Через пятнадцать минут передо мной появляется тарелка. С идеальной пастой карбонара. Нежнейший кремовый соус, хрустящие кусочки бекона, тёртый сыр… Выглядит как с обложки кулинарного журнала.

Я смотрю на тарелку, потом на него. Он стоит, прислонившись к столешнице, сложив руки на груди, и ждёт моей реакции.

– Ты… значит, не обманул. Готовить умеешь? – выдавливаю я, забыв о бойкоте.

Он поднимает бровь.

– Сюрприз. Я вообще не страдаю тем, чтобы врать. Я, знаешь ли, за честность.

Я хлопаю ресницами, и снова пытаюсь придать себе серьёзности. Снова стать снежной королевой, которой он меня обозвал. Но как же сложно, когда в нос бьёт такой шикарный аромат, и слюнки уже собираются во рту.

Что он со мной делает, а?

Пусть к сердцу женщины тоже через желудок лежит?

– А вообще у меня много талантов, Жукова. – усмехается Кирилл. Его взгляд становится тяжёлым, обжигающим. – Готов тебя со всеми ознакомить. У нас впереди теперь полно времени.

Я хватаю вилку и втыкаю её в пасту, чтобы скрыть смущение. Первый же кусочек заставляет меня закрыть глаза от удовольствия. Чёрт побери, это божественно. И это приготовил он. Мужчина, которого я собиралась ненавидеть следующие несколько часов, а может быть и дней.

Открываю глаза и натыкаюсь на его взгляд. Он не смотрит на пасту. Он смотрит на меня. На то, как я ем. И в его глазах – такое голодное, неприкрытое восхищение, что у меня вилка замирает на полпути ко рту.

Он поймал меня. Снова. И моя снежная крепость трещит по швам, рассыпается в пыль под напором этой тихой, уютной, немыслимой сцены. Мы вдвоём в его квартире. Он готовит мне обед. И я уже почти расплылась снова в лужицу перед ним.

Как я выдержу это испытание? Как сама не прыгну к нему в объятия?

Глава 26
Остатки воли

За окном давно стемнело. Мы сидим на кухне, допивая чай, и я чувствую, как что-то между нами меняется. Я ещё злюсь на него, но понимаю, что верю. Чёрт побери, я начинаю верить, что он не врёт.

Что всё случившееся – подстава. И я на неё клюнула, а он – нет.

А ещё я понимаю, что чем ближе ночь, тем больше пространство между нами наполняется электричеством. Он смотрит на меня так, будто я – единственное важное, что существует в этом мире. Я отвожу взгляд, но через минуту снова ловлю себя на том, что рассматриваю его руки, его губы, его глаза.

– Поздно, – наконец говорит он, отставляя кружку. – Тебе нужно отдохнуть. Я постелю тебе в спальне.

Я медленно поднимаю на него глаза.

– А ты?

– А я лягу здесь, – он кивает на огромный кожаный диван в гостиной. – Он вполне удобный. Переживу как-нибудь.

Шереметьев уходит в спальню и через минуту возвращается с чем-то мягким, светлым в руках. Протягивает мне.

– Держи. Моя футболка. Чистая. Надеюсь, подойдёт вместо пижамы.

Я беру её, и ткань обжигает пальцы. Она пахнет им. Тем самым древесным, свежим запахом, от которого у меня развивается тахикардия весь последний месяц. Я сжимаю футболку в кулаках, прижимая к груди, и чувствую, как краснею.

– Спасибо, – выдавливаю хрипло.

– В ванной есть чистые полотенца, – он машет рукой в конец коридора. – Бери любое. Чувствуй себя как дома.

Я киваю и плетусь в ванную.

Стоя под горячими струями воды, пытаюсь успокоить бешено колотящееся сердце. Но мысль о том, что я сейчас надену его футболку и лягу в его постель, сводит с ума.

Внизу живота всё наливается свинцом от моих нехороших, неправильных мыслей. Но не думать я не могу. Стоит только сделать шаг ему навстречу. Просто намекнуть. И тогда все тормоза сгорят.

Я знаю это точно.

И самое ужасное, что я очень-очень хочу, чтобы они сгорели. Но при этом продолжаю бояться, что добровольно иду в ловушку.

Эти качели меня так достали. Что же делать?

Позволить или не позволять? Закончить этот глупый спор или держаться дальше?

Безумие какое-то. Нет. Я не буду этого делать, даже если очень хочется. Я просто лягу спать и всё. Ничего не будет между нами. Сегодня уж точно. Я выдержу. До конца спора осталось не так уж много времени.

Выхожу из ванной комнаты в его футболке, которая прикрывает пятую точку, но не более. Шлёпаю босыми ногами по паркету, стараясь не думать, что под этой одеждой ничего нет. Что если Шереметьев на меня набросится…

Застаю его как раз в гостиной, через которую мне нужно пройти. Он стоит у окна и смотрит на ночной город. Оборачивается на звук моих шагов. Его взгляд скользит по моим голым ногам, по мокрым волосам, и в темноте его глаза вспыхивают тем самым огнём, который я так боюсь и так жду.

– Я… спать, – бормочу я и не двигаюсь с места.

Он вдруг усмехается и делает микродвижение в мою сторону. Этого хватает, чтобы моё сознание вспомнило, что я решила в душе. Никакого интима! Быстро несусь в спальню и запрыгиваю туда, захлопнув дверь.

Сердце снова выскакивает из груди. Прижимаюсь спиной к холодной деревянной поверхности и пытаюсь отдышаться.

Женя, ты точно сходишь с ума. Отдайся ему и успокойся, пожалуйста. Это же идиотизм. Мы взрослые люди и если хочется… почему, блин, нет-то?

Я заворачиваюсь в одеяло на его кровати и смотрю в потолок. Проходит десять минут. Двадцать. Не знаю. Может час. Я не могу уснуть. Ворочаюсь, сбивая простыни. Встаю, пью воду. Снова ложусь. Мысль о том, что он там, за стеной, на неудобном диване, не даёт покоя.

Я выхожу в гостиную, не зная, зачем. Там горит торшер, но диван пуст. Растерянно оглядываюсь и натыкаюсь на него. Он стоит у стены прямо передо мной. В домашних штанах и майке, обнажающей мощные плечи. Его глаза в полумраке горят.

Какой он… Сглатываю. Его неформальный вид просто сносит остатки моего разума. Вот он. Кирилл. Просто Кирилл, а не босс в своих потрясающих костюмах.

– Не спится? – спрашивает он тихо.

Я качаю головой, не могу произнести ни слова.

И тут он срывается. Делает хищный шаг вперёд, и я оказываюсь прижата к стене. Его твёрдые, горячие руки ложатся на мои бёдра, притягивая ближе. Его губы находят мои в темноте.

Это авария. Крах всех оборон.

Мы целуемся, как сумасшедшие. Жадно, глубоко, теряя дыхание и рассудок. Его руки блуждают по моему телу сквозь тонкую ткань футболки, сжимают, гладят, изучают. Мои пальцы впиваются в его плечи, в волосы на затылке. Всё внутри горит, плавится, кричит от желания.

Он подхватывает меня на руки, не разрывая поцелуя, и в несколько шагов доносит до кровати. Мы заваливаемся на неё вместе, переплетённые, задыхающиеся. Он нависает сверху, его дыхание срывается на хрип, глаза горят безумным огнём. Он целует мою шею, ключицы, край футболки сползает с плеча, и его губы находят новые участки обнажённой кожи.

Он целует, кусает, облизывает, словно изголодавшийся зверь. Я даже слышу рык, когда он прикусывает вершинку груди прямо через ткань. Меня от этого прикосновения бьёт молнией.

Я всё. Сейчас умру от этого безумного желания.

– Женя… – выдыхает он мне в губы. – Я схожу с ума. Ты даже не представляешь…

Очень даже представляю. Прямо сейчас он очень отчётливо прижимается ко мне внизу, показывая свои намерения. И я готова расплакаться от досады. Хочу почувствовать его всего.

Я больше не могу терпеть эту пытку.

– Нельзя, – шепчу я, пытаясь собрать остатки разума, разбросанные по подушке. – Кирилл, нельзя. Мы не можем… Ты сейчас испортишь весь наш спор. Весь наш месяц. Всё, что мы выстрадали.

Он замирает. Я чувствую, как бешено колотится его сердце, как тяжело он дышит, как дрожат мышцы от напряжения. Он смотрит на меня, и в его глазах бушует целая буря – желание, отчаяние, борьба с самим собой.

– Чёрт, – выдыхает он и утыкается лицом в моё плечо. – Чёрт, Жукова. Ты меня убиваешь. Я просто сдохну, и в моей смерти будешь виновата ты.

Я обнимаю его, прижимая к себе, глажу по голове. Это безумно, неправильно, но в то же время так… правильно. Мы лежим так несколько минут, просто дыша в унисон, пытаясь унять дрожь.

Потом он приподнимается, его лицо мокрое от пота, глаза лихорадочно блестят. Он проводит пальцем по моей щеке, по губам.

– Ничего, зайка, – шепчет он с кривой улыбкой. – Мы справимся. Я справлюсь.

И он начинает покрывать моё лицо лёгкими, невесомыми поцелуями. Лоб, глаза, кончик носа, скулы. Потом шею, ключицы, плечи – каждый миллиметр кожи, до которого может дотянуться. Его губы нежные, но в каждом прикосновении чувствуется мучительная страсть, которую он сдерживает.

– Это самая жуткая пытка в моей жизни, – стонет он, уткнувшись носом в мою шею. – Ты даже не представляешь, чего мне стоит просто лежать с тобой рядом и не…

Он не договаривает. Просто вздыхает, глубоко, судорожно. Потом резко поднимается, нависает надо мной ещё на секунду, легко касается моих губ и выходит из комнаты.

Я лежу, касаюсь рукой губ. Они горят. Всё тело горит. Я прижимаю ладони к пылающим щекам и… улыбаюсь.

Он ушёл. Он мог остаться. Мог взять то, что я уже и не смогла бы ему не дать. Но он ушёл. Потому что я попросила. Потому что уважает. Потому что это для него не просто игра.

Я сажусь на кровати, обхватив колени руками. За стенами спальни тихо. Но я знаю – он там, на диване, мучается так же, как и я.

Терпит. Ради меня.

Может, не всё потеряно? Может, этот невыносимый, упрямый, безумный мужчина действительно способен на большее, чем просто «единоразовый трах»?

Шереметьев, неужели это правда? Ты… созрел для серьёзных отношений? Со мной?