Текст книги "Ночной кофе (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
Жанр:
Дорама
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)
Глава 13
С апреля мои деньги жили под Шаталовым. Мои счета он закрыл, кроме одного, который вёл сам, и всё, что мне приходило, сначала падало туда. Карта у меня осталась одна. Раз в месяц он отпускал на неё прожиточный минимум на меня и на Настю, и раз в месяц я отвечал ему, что получил. За все время он ни разу не спросил, на что ушли деньги. Весной отпускать было нечего: приходов у меня не было, и карта стояла пустая, пока в июне не появился Семёныч. До июня мы жили на Ольгину зарплату, и в тетради это было видно лучше, чем мне хотелось бы.
Таблицу завела Ольга. Она взяла тетрадь в клетку из Настиных, с половиной чистых листов, и расчертила разворот так, как я двадцать лет чертил для завода: приход слева, расход справа, внизу остаток, в конце месяца итог. Форму я узнал сразу. Она видела её на моём столе тысячу раз и ни разу не спросила, что это, а теперь взяла и перенесла на кухню, карандашом, с той же линейкой. Первой строкой слева стояла её зарплата, второй, то, что отпускал мне Шаталов. Справа было всё остальное: свет, вода, автобус, продукты по неделям, Настины коньки на заточку, двести рублей.
Считали вслух, вечером, за столом. Ольга читала строку, я говорил цифру, если помнил, она записывала и складывала карандашом на полях. Настя сидела с нами с учебником и слушала, и в один из вечеров отобрала у матери карандаш и вписала строку сама, внизу справа, где у меня на заводе стояли накладные расходы. «Мой лёд: символично». И подчеркнула дважды, с нажимом, так что на обороте листа остался след.
– Мы просто временно экономим, – сказала она и отдала карандаш.
Ольга посмотрела на неё, потом на меня. Зимой мы сидели за этим же столом над гречкой и считали молча, каждый про себя, и у каждого в голове была своя сумма, и сумм этих мы друг другу не называли. Сейчас цифры лежали на столе в тетради в клетку, и любой из троих мог взять тетрадь и прочитать. Стыдиться в ней было нечего, и это, как выяснилось, было главное, что изменилось за зиму, потому что с цифрами, которых не стыдятся, можно жить на любые деньги.
Кофе я варил сам, по утрам, в турке, из банки с зелёной крышкой. В апреле я заметил, что он подгорает, с горелым привкусом по краю, когда передержишь, и стал снимать турку раньше. В ноябре я пил его как воду, и турка могла кипеть, сколько хотела. Ольга увидела, как я снимаю, и ничего не сказала, а на следующее утро на полке стояла новая банка, той же марки, и я понял, что банки она меняла молча с самого февраля, а я не замечал. Я вписал кофе в таблицу, в расход своей рукой.
* * *
Девятого апреля Насте исполнилось тринадцать. Торт Ольга пекла с вечера, коржи стыли на подоконнике под полотенцем, и утром я проснулся от того, что на кухне взбивают крем венчиком, вручную, потому что миксер сгорел ещё зимой, а новый мы в таблицу пока не вписали. Настя ушла на лёд в семь, как всегда. Вернулась к двум, и к этому времени за столом уже сидел Семёныч.
Он приехал на «Ниве» и в пиджаке, которого я на нём не видел с похорон отца, и принёс свёрток в газете. Настя развернула. Внутри лежал конёк, с палец длиной, из бронзы, с колечком под ключи. Лезвие было выточено на «16К20», я видел это по следу резца, а ботинок он допиливал надфилем, долго, потому что на подъёме остались мелкие штрихи, зато зубцы спереди вышли один к одному. Я не удержался и взял конёк первым, посмотреть след резца, и Семёныч сказал «ну», и я отдал.
– Из того прутка, – сказал он. – От втулок остался обрезок. Я подумал, пусть при деле будет.
Настя нацепила конёк на ключи от квартиры прямо за столом. Потом подошла к Семёнычу и обняла, а он сидел прямо, положив руки на колени, и ждал, пока отпустит.
Про Диму Настя сказала накануне, вечером, когда Ольга убирала коржи под полотенце. Сказала от двери, с телефоном в руке: «Я Диме написала. Он придёт к трём». Ольга накрыла коржи и сказала «хорошо». Я ждал, что она скажет ещё что-нибудь, но она не сказала, и я понял, что слово «пока», которое Настя произнесла в новогоднюю ночь, закончилось, и закончилось оно без нашего участия.
Он пришёл в десять минут четвёртого, и Ольга открыла ему сама. Дима стоял на пороге в куртке, побритый, с книгой в подарочной бумаге под мышкой, и не знал, можно ли ему разуваться. Настя вышла в прихожую, сказала «привет, дядь Дим» и взяла книгу. Это оказался толстый альбом про фигурное катание с фотографиями на каждом развороте, из тех, что в магазине выкладывают у кассы, и я подумал, что Дима стоял у этой кассы и спрашивал продавца, что дарят девочке, которая катается. Настя листала его стоя, прямо в прихожей, нашла синхронное, две страницы, и показала Диме: вот, это мы.
Ольга молча взяла из шкафа тарелку, поставила между Семёнычем и углом стола, положила вилку и пододвинула стул от стены. Потом села на своё место и стала резать торт. Дима сел. Он сидел на краю стула, ел торт и говорил с Настей про её тренировки, спрашивал по делу, сколько человек в построении и что такое пересечение, и Настя отвечала подробно, потому что её спросили. Семёныч ел, Ольга резала, и про завод за столом никто не сказал, и про Москву тоже.
Торт был со сгущёнкой, и я съел два куска, второй попросил сам. Сладкое было сладким, по-настоящему и я подумал, что последний раз просил добавки, кажется, лет в сорок, а потом как-то разучился.
Дима ушёл первым, в пять, сказал, что ему на автобус. В прихожей он надел куртку, Настя стояла рядом с альбомом, и Ольга вышла из кухни с полотенцем и остановилась в дверях. Он посмотрел на неё. Она сказала: «Дверь прикрой плотнее, замок заедает». Он прикрыл. Я пошёл мыть тарелки, их было пять.
* * *
Семёныч оформил ИП в мае. Вера помогла заполнить ему заявление по телефону, за двадцать минут, задавая вопросы быстрее, чем он успевал отвечать, и в графу вида деятельности вписала ремонт машин и оборудования. Печать он заказывать не стал: «У Паши с печатями опыт, а мне не надо». Договор со мной, на техническое консультирование, он подписал тем же вечером у себя на кухне, и с июня в тетради слева появилась строка «Семёныч». Деньги от Семёныча шли на счёт, который вёл Шаталов. Десятого числа он отпускал мне минимум на карту, остальное оставлял на бизнес-счете и шутил «до востребования».
Лето мы работали в цехе. «Точмех» был в наблюдении, я оставался директором, и станок стоял на своём месте у окна и, как всё остальное, числился в описи Бурмистрова. Вера договорилась с ним, чтобы «Точмех» сдавал Семёнычу станок в аренду по часам, за копейки, и копейки эти шли в массу общества. Выходило, что я консультировал Семёныча на станке, который сам ему сдавал как директор, и Вера, когда я ей это сказал, ответила: «Зато всё на бумаге». Мы точили на нём втулки для Протвино и Чехова, куда Костенко нас сосватал по телефону, заказчики переводили деньги на счёт ИП Лобова, а Семёныч носил мне распечатки, чтобы я посмотрел, всё ли сходится. Галя приходила по субботам, доделывала описи для конкурса и один раз принесла нам пирог. В июле в цехе было под тридцать, окна не открывались с девяносто восьмого, а кондиционер сломался весной и я стоял у станка в мокрой рубахе и утирался рукавом. Семёныч смотрел на это с одобрением. Зимой я ходил по этому цеху в куртке и не замечал, что отопление отключили, а теперь потел, как потеют все, и Семёныч, я думаю, считал это признаком выздоровления.
К лету пристроены были все. Игорь взял по списку одиннадцать человек, кто захотел, Лёшка ушёл к нему от Кости первым, потому что у Игоря стояли наши DMG, на которых он учился, и в июне позвонил мне сказать, что у него родился второй, мальчик. Валя ушла к Косте, в ОТК, и позвонила один раз, в июле, спросить, какой щуп я брал на посадку шпинделя, потому что у Кости брали другой. Я сказал какой. Больше звонков от неё не было, и это означало, что всё в порядке.
В августе суд ввёл конкурс. Я перестал быть директором утром в четверг, Галя сдала ключи от кабинета конкурсному управляющему и расписалась в акте, и к обеду мы с Семёнычем уже грузили в «Ниву» оправку, резцы, пруток и ящик с ключами, потому что всё это по описи не проходило и было Семёнычево, своё, ещё с отцовских времён. Станок остался. Костенко ждал нас у арены со связкой в руке и открыл подсобку за машинным отделением, где мы весной собирали шнек. Он сказал: «Пока живите, за свет я не считаю», положил ключ от подсобки на верстак и ушёл. Семёныч повесил на гвоздь фартук, который висел в цехе тридцать лет, и мы стали мастерской при льде.
* * *
Торги по станку назначили на середину сентября. Вера сказала, что заявку подаст сама, с Семёнычева аккаунта, и Семёныч утром поехал к ней в Москву, в пиджаке, с пенсионной книжкой в кармане, хотя деньги уже лежали на счёте и книжка была ему не нужна. Когда я спросил, на что он двадцать лет откладывал с пенсии, он сказал: «На похороны. Подождут». Я на торги не поехал и смотреть по телефону не стал.
В этот день мы с Толиком Ерёминым были в Ступино. Старую «Газель» с будкой, на которой ещё читалось название сварочной фирмы, он дал нам на осень вместе с собой: сам сел за руль, потому что страховка была на него. Комбайн в Ступино был той же серии, что у Костенко, и встал он так же, по насосу и по втулкам, а вдобавок у него оторвало крепление ножа. Я лежал под ним в чужом машинном отделении, с фонариком, и снимал кожух, а телефон лежал в куртке на ящике, и я к нему не подходил. Бетонный пол был холодный, холод шёл через спину в лопатки, и я это чувствовал и не двигался.
Семёныч позвонил в четыре. Я вылез, вытер руки и взял трубку.
– Один я был, – сказал он. – Сто восемьдесят. Ну.
Про человека Кулагина, который должен был прийти и не пришёл, он не сказал, и я не спросил. Это было в пакете, негласно, Вера мне намекнула в апреле одной фразой, и я тогда кивнул. Вечером, уже в «Газели», я прочитал рассылку конкурсного управляющего, которую всё ещё получал: здание цеха в тот же день купил «Промлизинг», с одной заявкой.
Станок перевозили через неделю. Весил он почти три тонны, на «Газель» такой не поставишь, и Костенко нашёл у знакомых манипулятор. Стропили вчетвером: Толик, Семёныч, водитель в оранжевой куртке и я, и возились полтора часа. Из цеха его вывозили последним, больше там ничего нашего не было. Когда манипулятор выехал за ворота, я не обернулся. Обернись я, так бы и остался стоять, и Толик, который вёз нас следом на «Газели», это понимал и ехал быстро.
Тула была в конце сентября. Арена там стояла на окраине, и ехали мы к ней через весь город, по дороге мимо промзоны, где стоял «Машкомплект». Ворота я увидел раньше, чем ждал. Они были заварены двумя полосами крест-накрест, на правой створке висел лист «продаётся» с телефоном, а за воротами, где раньше стояли фуры, было пусто и росла трава по колено. Толик сбавил. Я сказал: «Езжай». Он поехал. Директор арены, которого Костенко знал по какому-то совету, встретил нас на парковке и повёл в машинное.
Вернулись мы в Серпухов в одиннадцатом часу, и ноги в ботинках мёрзли всю дорогу, потому что печка в «Газели» грела только водителя. Ночью, во втором часу, зазвонил телефон. Номер я знал пятнадцать лет, и это был единственный номер в телефоне, на который я за год ни разу не посмотрел. Я взял трубку. Севрюгин был пьяный, я услышал это по дыханию раньше, чем по словам.
– Паш, – сказал он. – Не я это придумал.
И положил трубку. Я сидел на кровати с телефоном в руке. Ольга не проснулась или сделала вид. Я подождал, не позвонит ли он снова, он не позвонил, и я положил телефон на тумбочку экраном вниз.
Пятнадцать лет я брал его звонки в любое время, а последние годы особенно, потому что Тула давала нам шестьдесят один процент выручки, и каждый его звонок означал, что надо что-то делать: грузить или переделывать. Сейчас он позвонил и сказал одну фразу, и делать с ней было нечего, она не влезала ни в одну графу. Я ему поверил. Поверил легко, и это меня насторожило, потому что в декабре, из трубки Кулагина, он говорил тем же голосом, и тогда я тоже верил. Выходило, что правду в его голосе я отличать не умею и за пятнадцать лет так и не научился, а понял только то, что от него мне больше ничего не нужно, и поэтому верить ему стало дёшево. Злости не было. Я поискал её, как ищут ключ на семнадцать в ящике, где он должен лежать, и не нашёл, и это тоже был факт, который я записал бы в тетрадь, если бы знал, в какую графу. Больше он не звонил.
* * *
Таксиста я искал с лета. Сначала написал в поддержку агрегатора, через форму на сайте, и изложил всё, что помнил: ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое декабря, гостиница «Серпухов», белая «Киа», заказ делал ночной администратор с телефона. Ответ пришёл через два дня: по указанным данным поездка не идентифицируется, для поиска нужен номер заказа или телефон, с которого заказывали. Номера у меня не было, телефона тоже. Я перечитал ответ и подумал, что по их данным той ночи вообще не было, и в этом они по-своему правы.
В гостиницу я сходил в июле, днём. За стойкой сидела девушка, которую я не знал, и про ночного администратора, который работал зимой, она сказала, что он уволился весной, уехал, кажется, в Москву и телефона не оставил. Я поблагодарил и постоял в холле, где в декабре просил вызвать машину. Диван стоял тот же, и автомат с кофе, и фонарь за стеклом был один на весь двор, как и тогда. Я вышел.
Стоянки я обходил осенью, пешком, после ночных заливок, и идти спать не хотелось. У вокзала стояло машин пять-шесть, водители сидели по салонам или курили у будки, и я подходил и спрашивал одно и то же: белая «Киа», описывал водителя, что работает по ночам. Меня слушали. Большинство пожимало плечами, один спросил, что он мне должен, и я сказал, что это я ему должен, и он посмотрел на меня внимательнее. На третью или четвёртую ночь, у «Ленты», где стоянка была под фонарём, мужик в жилетке, постарше меня, налил мне чаю из своего термоса в крышку, и я обжёг пальцы и чуть не выронил. Он посмотрел на мои пальцы.
– Горячо?
– Горячо.
Он подумал, глядя на парковку.
– Да есть такой. Гена вроде. Он тут иногда бывает.
– А когда бывает?
– Не знаю. Приедет, в магазин сходит и уедет. Он сам по себе.
Больше он ничего не знал, и я видел, что не знал. Я вырвал из тетради лист, написал своё имя, телефон и «водителю белой „Киа“, декабрь, гостиница-мост. Позвоните», отдал ему, а второй такой же прилепил скотчем в будке у вокзала, рядом с расписанием электричек. Диспетчерша посмотрела на лист, потом на меня и ничего не спросила.
Мне никто не позвонил. Я проверял телефон по утрам, потом перестал проверять.
Ольга спросила один раз, в октябре, когда я вернулся со стоянки в четвёртом часу и сел на кухне, не раздеваясь.
– Ты его ищешь?
– Ищу.
– Зачем?
– Отдать за кофе.
Она налила мне чаю, поставила кружку и села напротив, и я видел, что она не поверила, и правильно сделала. Что бы я ему сказал, если бы он позвонил, я не знал и не знаю. Я искал его так, как ищут контролёра, который принимал заготовку на входе и должен принять деталь на выходе, потому что только он видел, какой она была в начале. Ольга видела меня после, и Настя видела, а на том сиденье, со стаканом, с которого текло на пальцы, которые ничего не чувствовали, меня видел только он. Мне хотелось, чтобы он посмотрел ещё раз и сказал одно слово и это было нечестно по отношению к Ольге, которая смотрела на меня каждый день и говорила это по-своему, без слов, турками и тетрадью. Я это понимал и искал всё равно.
* * *
Открытая тренировка была в середине сентября, в субботу, на нашем льду. Ирина Владимировна за неделю раздала родителям пропуска, трибуну в этот раз открыли всю, и Костенко стоял у входа со своими ключами и пропускал. Мы с Ольгой сели в третьем ряду, у центра. Света села через проход, одна, с телефоном наготове. Лёд был свежий, водитель в оранжевой куртке залил его за час до нас, и я видел с трибуны, что шва нет.
Платья Ирина заказывала в августе, на всех. Настино Ольга выплатила в два приёма, с июльской и августовской зарплаты, обе строки стояли в тетради справа, рядом с заточкой, и подчёркивать их никто не стал. Лизино, я знал от Светы, оплачивали так же, по частям, и Света сейчас сидела с телефоном и смотрела на ворота.
Они выехали. Шестнадцать, в синем с серебром, и среди шестнадцати я нашёл Настю не сразу, потому что искал её на старом месте, третьей от центра, а она была в центре. Ирина поставила её туда в сентябре, Настя сказала об этом дома за ужином, между делом, как сообщают расписание, и Ольга тогда положила ложку. Центр «колеса» держит всех: пятнадцать человек идут по кругу, а девочка в центре стоит на одной точке, крутится и держит руку так, чтобы вся линия от неё до крайней шла ровно, как ось. Если центр просядет, просядет всё. Это мне объяснила Настя, в двух фразах, и я понял без чертежа.
Пошла музыка. Они встали в линию, прошли блок, разошлись, и на «колесе» я поймал себя на том, что не дышу. Линия пошла по кругу вокруг Насти, она стояла в центре с поднятой рукой, и линия шла ровно, пятнадцать девочек на одной руке, и было видно, как рука начинает уходить вниз.
– Зорина, локоть! – крикнула Ирина Владимировна от борта.
Настя подняла локоть. Линия выровнялась. Колесо дошло до конца, они разъехались в пересечение, и я выдохнул.
Я не плакал. Я смотрел на дочь с трибуны так, как смотрю на узел, который пришёл с контроля с меткой: промерен, сошёлся, можно ставить. В ней не было ничего лишнего. Она шла по льду, который залила машина, перебранная нашими с Семёнычем руками, в платье, которое стояло в тетради двумя строками, и держала собой пятнадцать человек, потому что её туда поставили и она согласилась. Я знал это чувство по цеху. Когда Валя, бывало, клала на стол деталь и говорила «в допуске», внутри ничего не происходило, становилось ровно, и всё. Так было и сейчас. Ольга рядом не отрывала глаз от льда, и я положил руку ей на колено, и она накрыла мою своей, и мы досидели так до конца.
После тренировки Настя вышла в холл с рюкзаком, в куртке поверх синего, с бронзовым коньком на ключах, и спросила: «Видели?» Я сказал: «Локоть». Она засмеялась и пошла переодеваться, а мы с Ольгой пошли ждать её к автомату.
* * *
Шаталов сдал предварительный отчёт в начале октября. Позвонил сам, тихо, как говорил всегда, сказал, что подал ходатайство о завершении, что заседание назначено на февраль и что вопросов у него нет. Я поблагодарил. Он помолчал и сказал: «Микрометр берегите». И положил трубку, и я так и не понял, помнил ли он подоконник в марте или просто знал, что сказать.
Вера написала вечером, в девятом часу, одной строкой: «Осталось несколько месяцев. Дальше вы свободный человек». Я прочитал на кухне, за столом, где Ольга считала строки в тетради, а Настя делала уроки. Прочитал два раза. Потом положил телефон экраном вниз, встал и пошёл в прихожую.
Стаканчик стоял за зеркалом, слева от ключницы. За год он покрылся пылью. Я взял его. Он был лёгкий, как и тогда, с коричневым кольцом на донышке, и пальцы помнили ребро. Я вернулся на кухню со стаканом в руке и остановился в дверях. Ольга подняла голову от тетради.
– Мне нужно найти одного человека, – сказал я.
Глава 14
Про конверт Настя сказала в сентябре, через неделю после открытой тренировки. Ольга ушла на собрание в свою школу, мы остались на кухне вдвоём, и Настя пришла из комнаты с конвертом в руке и положила его на стол передо мной, рядом с тетрадью. Конверт я узнал. В декабре он лежал на этом же месте, и в нём было шестьдесят восемь тысяч, и я его не взял. Угол был тот же, загнутый, только бумага помялась сильнее, потому что год пролежала в ящике стола под учебниками.
– Это за Лизу, – сказала Настя. – Взнос за этап, за Москву. Ирина Владимировна сказала: у кого к пятнице не будет, тот не едет. У Лизы нет денег. Света ей сказала, что в этом году никак, отца с вахты сократили, она сама мне рассказала в раздевалке. Отнеси Ирине. Только чтобы Света не знала. И Лиза.
Я смотрел на конверт и не трогал.
– Это твои деньги.
– Мои. Я помню. – Она села напротив, на Ольгино место. – Пап, в прошлом году я тебе их несла, а ты не взял. Я тогда обиделась. Потом поняла, что ты правильно сделал, потому что заводу их хватило бы на один день света.
– Ты их с шести лет копила.
– Я их копила, чтобы куда-то деть. – Она подвинула конверт ближе. – В Казань мы с Лизой не поехали, потому что ни у кого не было. Сейчас у меня есть. Её маме я отдать не могу, она не возьмёт. Ты отдашь, тоже не возьмёт, она гордая. А Ирина возьмёт и промолчит, она умеет. Там не вся сумма нужна, она тебе скажет сколько, но тут точно хватит.
Я взял конверт и прикинул по толщине, не открывая. Считать деньги на толщину я научился в девяностых, когда зарплату носили в таких же конвертах, и толщина сошлась.
– Маме скажем?
– Маме я сказала. Она сказала: решай с отцом.
Выходило, что решать мне уже нечего. Две женщины всё решили до меня, и мне досталась доставка. Я положил конверт во внутренний карман куртки, к микрометру, и Настя кивнула, как кивает Ирина, когда линия прошла, и пошла делать уроки.
Ольга вернулась с собрания в десятом часу, повесила пальто рядом с моей курткой и посмотрела на куртку так, будто видела карман насквозь.
– Отнесёшь?
– Во вторник.
Она кивнула и пошла наливать чай. В тетрадь эта сумма не вошла, графы для чужих детей у нас на развороте не было, и заводить её никто не стал.
Ирине я отнёс во вторник, после тренировки. Она сидела в тренерской с планшетом, над расписанием, и подняла голову, когда я встал в дверях. Я положил конверт на стол. Она открыла, посмотрела внутрь.
– Это за Лизу, – сказал я.
– От кого, не спрашиваю.
– Не спрашивайте.
– Я ничего не обещаю, Павел Сергеевич. Место в линии она себе сама держит, и в Москве будет кататься так, как откатает. – Она отсчитала из конверта восемнадцать тысяч, положила их в ящик, повернула ключ и вернула мне конверт. – Молчать буду. Это я могу. И отчитаюсь по каждой бумажке, я с чужими деньгами по-другому не умею.
Она встала, взяла планшет и прошла мимо меня к борту, где девочки уже выезжали на вторую половину льда, и оттуда крикнула: «Зорина, локоть!» Я пошёл в холл, к автомату.
* * *
Этап был в субботу, двадцать четвёртого, в Москве. Автобус от арены отходил в семь, и Костенко сам открыл ворота парковки в половине седьмого, с ключами, в кожаной куртке поверх свитера. На лужах у ворот стоял первый ледок, тонкий, и девочки шли по нему и давили каблуками, чтобы хрустел. Ольга ехала сопровождающей, с ведомостью от Ирины и с аптечкой в рюкзаке, и Света ехала второй сопровождающей, потому что место в автобусе было бесплатным. Я сел на заднее сиденье, рядом с рюкзаками, и до Москвы смотрел в окно. Настя сидела впереди, через проход от Лизы, с одним наушником на двоих, и за два часа ни разу не обернулась, потому что перед стартом она со мной не разговаривала с восьми лет, и я это уважал, как уважают режим на участке, где идёт точная работа. Ольга дважды пересчитала девочек по ведомости, хотя автобус не останавливался, и второй раз поймала мой взгляд в зеркале над водителем и кивнула.
Дворец стоял на окраине, с четырьмя трибунами, и команд было одиннадцать, из пяти областей. Мы с Ольгой сели у центра, во втором ряду, Света через два места от нас, с телефоном. Разминку я уже смотрел по-другому. Год назад с трибуны я видел шестнадцать девочек, которые ездят по кругу, и считал, сколько стоит час льда. Сейчас я видел блок, из блока круг, из круга линию, и видел, где линия может порваться, потому что за год Настя за ужином объяснила мне каждый элемент, по одному, как Семёныч объяснял мне в детстве станок: что это и что будет, если его не держать. Колесо я знал наизусть. Пересечение я боялся больше всего, потому что там шестнадцать человек идут друг сквозь друга, и если одна выйдет на полсекунды раньше, ляжет вся линия.
«Ласточки» катались седьмыми. Они выехали в синем с серебром, встали в стартовую позицию, и Настя стояла в центре, а Лиза стояла в линии, третьей от края, и Света подняла телефон. Я не стал смотреть на Свету. Пошла музыка. Блок прошёл ровно, пересечение прошло, я не дышал и дышать не собирался, и на колесе линия пошла вокруг Насти, пятнадцать человек на одной руке. Рука стояла. Локоть стоял. Я видел его с трибуны, как видят на станке стрелку индикатора: она либо дрожит, либо нет. Она не дрожала. Круг дошёл до конца, они разошлись в финальную линию, доехали, встали, и зал захлопал, и Ольга рядом со мной хлопала стоя, а я сидел и смотрел на лёд, где они стояли в ряд все как одна.
Оценки я не читал. Я видел линию, и линия была в допуске, а цифры на табло к линии относились так же, как бумаги Шаталова к моей кухне: правильно и мимо. Ольга прочитала и сказала: «Третьи пока». Потом откатались ещё четыре команды, и третьи остались третьими.
– Бронза, – сказал я. – Из того же материала, что конёк у неё на ключах.
Ольга посмотрела на меня и убрала программку в сумку.
– Это ты Семёнычу скажи. Он оценит.
На награждение они выехали в тех же платьях, шестнадцать, и встали на льду у подиума, и медали вешали по одной, и Настя наклоняла голову, как наклоняют все, а потом посмотрела на трибуну и нашла нас. Лиза стояла через две от неё с медалью на груди и махала Свете, и Света снимала и вытирала щёку тыльной стороной руки с телефоном. Ольга взяла меня за локоть и держала. Настя на нас больше не смотрела. Она смотрела на Ирину у борта, и Ирина кивнула, один раз, и это было всё, что ей требовалось.
Я сидел и думал, что в декабре на нашем кухонном столе лежали шестьдесят восемь тысяч, и я их не взял, потому что заводу они были без разницы, и был прав. Сейчас она стояла на льду, в синем, третьей от края, и Света снимала её на телефон и не знала об этом, а Настя знала и не смотрела в ту сторону, и за весь месяц не сказала мне о конверте ни слова. Я двадцать лет считал, что умею распоряжаться деньгами, и распоряжался суммами, которые в этом зале никто не произнесёт вслух. Дочь распорядилась одной суммой, один раз, и сделала это точнее, чем я за всю жизнь, потому что положила деньги туда, где их видно, и промолчала. Этому я её не учил. Этому её, кажется, научил год, который я бы ей не пожелал.
В холле после награждения Настя подошла с рюкзаком, в куртке поверх синего, с медалью под курткой, мы ее обняли вместе и она спросила: «Видели колесо?» Я сказал: «Локоть стоял». Она ответила: «В допуске», и пошла к Лизе, которая ждала её у автомата с двумя стаканами чая.
* * *
Награждение закончилось в одиннадцатом часу, а ночью детей автобусом не возят, это Ирина объяснила родителям ещё в сентябре, когда раздавала бумаги на подпись. Команда ночевала в общежитии при спортшколе, с Ольгой и Светой за старших, и выезжала в шесть утра.
Оставаться я не мог. В шесть утра делали заливку и мы с Семёнычем проверяли комбайн на «Б-Классе», перед воскресным льдом для младших групп, а к восьми на парковку арены, откуда команда уезжала, должен был вернуться автобус. Оттуда родители разбирают девочек по домам, отсыпаться. Ольга проводила меня до выхода. Остановилась у стеклянной двери, поправила мне ворот куртки, хотя ворот был в порядке.
– Завтра к восьми, – сказала она. – Не опоздай к автобусу.
– Я буду у машины.
– Вот и будь.
Она пошла обратно к девочкам, а я вышел на холод и пошёл к метро.
* * *
Последняя электричка пришла в Серпухов в начале второго. Из вагона вышли человек десять, разошлись по машинам у вокзала, и стоянка, где я осенью прилепил свой лист с телефоном, стояла пустая. Лист ещё висел в будке рядом с расписанием, я увидел его через стекло. Окно будки было тёмное. Я пошёл пешком.
До дома от вокзала было полчаса, и дорога шла через центр. До гостиницы «Серпухов» дорога не шла. Я свернул к ней сам, за два квартала до поворота на Октябрьскую, и шёл по улице, где фонари горели через один, и лужи под ними стояли с ледком, который хрустел под ботинком и расходился звёздой. Холод шёл через подошвы, я его чувствовал и шёл.
Город ночью был мой, я знал в нём каждый поворот с детства, и всё равно шёл так, как идут по чужому цеху: смотрел, где что стоит. Аптека с зелёным крестом мигала, шиномонтаж, где Толик держал «Газель» до того, как отдал нам, стоял с опущенной решёткой, а школа, в которой Ольга вела свой пятый класс и в которую я за год так и не зашёл, потому что незачем, стояла тёмная, с одним горящим окном на втором этаже. Всё было на месте, и я проверял это глазами, как проверяют по описи.
Фонарь у гостиницы горел один, как и в декабре. Я встал под ним. За стеклом холла горел дежурный свет, стоял диван, стоял автомат с кофе, и за стойкой кто-то сидел, спиной, я не видел кто. Ресторан слева от холла был закрыт, стулья стояли задвинутые в столы, и у окна, где год назад мне предлагали отступное, стояли такие же четыре стула. Я посмотрел на них и вспоминать, что я тогда ответил, не стал. В декабре я стоял на этом же месте, смотрел на дорогу и ждал машину, которую мне вызвал администратор, и ног не чувствовал. Сейчас ноги мёрзли, по-настоящему, пальцы в ботинках сжимались сами, и это было правильно.
Я достал телефон. Агрегатор у меня стоял давно, через него я всю прошлую зиму возил Настю на лёд. Я открыл. Адрес подачи встал сам, по геолокации, «гостиница 'Серпухов»«. Адрес назначения я набрал руками: Октябрьская, дом, подъезд. Тариф был один, эконом. Я нажал. Телефон подумал и написал, что машина найдена, серая 'Шкода», водитель Денис, рейтинг четыре и девять, подача три минуты. Я убрал телефон в карман, к микрометру, и стоял под фонарём и ждал, как ждут контролёра, когда деталь уже лежит на столе.
* * *
«Шкода» подъехала через четыре. Серая, с шашечками на магните, с вмятиной на заднем крыле и с одной горящей противотуманкой из двух. За рулём сидел парень лет двадцати пяти, в толстовке с капюшоном, и дверь он мне не открывал, я открыл сам. В салоне было тепло, играло радио, и он убавил его до половины, когда я сел.
– Октябрьская? Поехали. Через центр, там сейчас пусто, за семь минут долетим.
Он говорил с первого метра. Про то, что в субботу ночью все заказы с вокзала, с московских электричек, и что до вокзала он не успел, и взял меня, и что ему всё равно, потому что гостиница по пути. Потом про печку, которая у него греет только ноги, и про то, что он ездит с сентября, после армии, а до этого грузил на складе. Я слушал. Отвечать он не требовал, ему хватало того, что я сижу.
– Вы с Москвы? С последней?
– С соревнований. Дочь каталась.
– И как?
– Третьи.
– Ну, третьи это хорошо. – Он перестроился в пустой левый ряд, просто так, чтобы перестроиться. – Я по боксу третий был по области, до армии. Думал, дальше пойду, а там плечо. Третье место, оно, знаете, честное: первые два ещё спорят, кто сильней, а ты уже знаешь, что ты третий, и спокойно живёшь.




























