444 000 произведений, 109 000 авторов.

Электронная библиотека книг » Ник Тарасов » Ночной кофе (СИ) » Текст книги (страница 6)
Ночной кофе (СИ)
  • Текст добавлен: 13 ноября 2026, 21:30

Текст книги "Ночной кофе (СИ)"


Автор книги: Ник Тарасов


Жанр:

   

Дорама


сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

* * *

Штерн вышел за нами. Застегнул пальто, надел перчатки, спустился на две ступени и остановился рядом, чтобы говорить негромко.

– Павел Сергеевич. Игорь Валентинович просил передать. Предложение в силе до конца праздников, условия те же. Он ничего не меняет и не собирается менять, он хочет, чтобы вы это знали.

– Я услышал.

– Он к вам хорошо относится. Это правда. И процедура длинная, вам её одному не выдержать, это я без всякой позиции говорю.

Я посмотрел на него. Он стоял, как стоял у меня в кабинете пятнадцатого, когда советовал вернуть центры, и я вспомнил, что тогда сказал ему «хорошо».

– Я не один, – сказал я.

Вера убрала телефон и подошла.

– Позицию вы получите в срок. Павел Сергеевич, пойдёмте.

Она взяла меня под локоть и повела к переходу. Я не оглядывался. На середине лестницы в метро я понял, что так и не ответил Штерну ни да, ни нет, и что со мной это, кажется, впервые.

* * *

На Курском, пока Вера смотрела расписание, я зашёл в магазин у платформ. Наличными у меня было две тысячи триста, на карте что-то оставалось, я не помнил сколько и проверять не стал. Мандарины стоили сто восемьдесят за килограмм. Я взял два, потом положил один обратно, потом взял снова. Кассирша ждала. Я отдал пятьсот, сдачу убрал в карман к микрометру. Пакет был холодный, и мандарины пахли сквозь него, и я нёс их до вагона перед собой, как несут что-то, что боятся уронить.

В электричке Вера достала лист, положила на рюкзак и написала столбиком: паспорт, ИНН, СНИЛС, свидетельство о браке, свидетельство о рождении, документы на квартиру, выписки по счетам за три года, договор поручительства, список кредиторов с суммами.

– Это на праздники, – сказала она. – Соберёте, я после десятого приеду, и подаём. Не тяните. Он тоже тянуть не будет.

– Штерн сказал: до конца праздников.

– Значит, до конца праздников и подадим.

Она отдала лист и снова взялась за телефон. Я читал столбик. Половину я знал, где лежит, половину нет, и подумал, что Ольга знает всё. За окном шли те же платформы, что утром, только теперь на них было светло и люди стояли с пакетами.

Ольга открыла до звонка. Я сказал в дверях: отложили, на месяц, на двадцать девятое. Она кивнула, взяла у меня пакет, заглянула внутрь и понесла на кухню. Я разувался и слышал, как она высыпает мандарины в миску, по одному, и как один упал и покатился.

– Настя где?

– У Даши. К семи придёт.

Она вернулась в прихожую и встала напротив.

– Я сегодня Диме позвоню. Сама.

– Оль.

– Я знаю, что скажу. Ты не лезь.

* * *

Она позвонила в девятом часу, когда Настя уже была дома и сидела у себя. Ушла в спальню и дверь оставила приоткрытой, и я не знаю, случайно или чтобы я слышал. Я сидел на кухне с Вериным столбиком и искал в ящике папку с документами на квартиру. Слышно было хорошо.

– Дима. Это я. Нет, он дома. Ты слушай.

Пауза.

– Завтра не приходите. Нет. Карину тоже не надо.

Я перестал перебирать папки.

– Потому что я видела письмо. Двадцать первое ноября. Ты знаешь, какое.

Пауза была длинная. Ольга ничего не говорила, и я представлял, что говорит он: что она не понимает, что хотел как лучше, что Игорь обещал, что Паша сам бы всё завалил. Он это уже говорил мне в ресторане, только другими словами.

– Дима, не надо. Оно у нас в отправленных. Я читала.

Пауза.

– Мне всё равно, что ты хотел.

Снова пауза.

– Не кричи. Я не кричу, и ты не кричи. Настю можешь видеть, если она захочет. Я её спрошу. А я тебя видеть не хочу. Маме я скажу сама. Не звони ей раньше меня.

Тишина.

– Всё. Всё, Дима.

Я услышал, как она кладёт телефон на тумбочку, и стало тихо. Я сидел с папкой в руках и ждал, что она выйдет на кухню. Она вышла и прошла мимо кухни в большую комнату.

Думал я потом, когда Настя ушла к себе. Ольга сделала за пять минут то, чего я не сделал за два месяца. Я видел Диму каждый день, знал, что он пропустил письмо из налоговой, видел, как в ресторане он сел с той стороны стола, вчера увидел и письмо в банк, и всякий раз находил, почему не сейчас: он брат жены, он молодой, ему расти надо, у него Карина. Ольга не искала, почему не сейчас. Она сказала «завтра не приходите» и положила трубку, и это стоило ей брата, единственного, с которым она росла в одной комнате, и ещё разговора с матерью, который будет тяжелее звонка. Я считал два месяца, что берегу её от этого. Оказалось, я берёг себя, потому что резать пришлось бы мне, а резать я умел только металл.

* * *

Тридцать первого Ольга с утра варила картошку для оливье, а я чистил яйца и смотрел, как из-под скорлупы выходит белок. Настя тёрла сыр для чего-то, что придумала сама. Курицу поставили в духовку к четырём. К десяти на столе стояли оливье в большой миске, грибы Семёныча в его же банке, потому что перекладывать Ольга отказалась, хлеб, курица и мандарины горкой. Салфетки Настя сложила треугольниками. Оливье Ольга, как всегда, нарезала на пятерых и, только поставив миску, это увидела и грустно улыбнулась.

– Мы просто временно экономим, – сказала Настя, оглядев стол, и посмотрела на мать.

– Да, – сказала Ольга.

Я посмотрел на стол и понял, что в этот раз это правда, потому что в конце месяца у меня был суд и был Верин столбик, а девятого декабря не было ничего, кроме гречки и слов. Правда оказалась беднее, чем спектакль, но с ней можно было садиться за стол.

Настя села, взяла мандарин и не стала чистить.

– А дядя Дима не придёт?

– Не придёт, – сказала Ольга.

– Они всегда приходят.

– В этом году нет. Мы с ним поссорились. Он поступил нехорошо с папой и со мной, и пока я не хочу его видеть.

– Насовсем?

– Не знаю.

Настя покрутила мандарин.

– А мне с ним можно?

– Если захочешь. Это ты решаешь.

Настя подумала.

– Я пока не хочу, – сказала она. – Можно мне грибов?

Я передал ей банку. Мандарин она так и не почистила, положила возле тарелки. Я ждал, что спросит ещё, а она не спросила, и я подумал, что она, может быть, поняла больше, чем мы сказали, как поняла в ноябре.

В половине двенадцатого позвонил Семёныч. Я вышел с телефоном в прихожую.

– Паша. С наступающим.

– И тебя. Спасибо за грибы.

– Верка сказала, отложили.

– На месяц.

– Ну. – Он помолчал. – Станок на месте. Я сегодня заходил, проверил.

– Я знаю.

– Ну. С наступающим.

Он отключился. Я стоял в прихожей и смотрел на стаканчик на тумбочке. Из кухни Настя крикнула, что уже без десяти.

Куранты мы смотрели по телевизору, Настя стояла с бокалом сока и смотрела на экран, шевеля губами, видать, загадывала желание.

– Я вслух загадаю, – сказала она. – У нас же всё честно.

– Загадывай, – сказала Ольга.

– Чтобы папа выспался. Ну и чтобы лёд не отменяли.

Она сказала это серьёзно, глядя на стрелку, и на последнем ударе выпила сок до дна, как положено. Я засмеялся. Из живота, как не смеялся с осени, я сам этого не ожидал, и Ольга обернулась, а Настя повернулась ко мне с бокалом в руке.

– Что?

– Ничего. Хорошее желание.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Меня трясло от смеха ещё полминуты, и я вытирал глаза, а Настя смотрела с подозрением, потом сама начала смеяться, потому что ей было двенадцать и удержаться она не могла. Ольга смотрела на нас обоих и не смеялась, но лицо у неё было такое, каким я его не видел с осени.

Глава 10

Второго января я искал свидетельство о браке. Верин столбик лежал на кухонном столе под солонкой, и первые строчки я вычеркнул ещё первого: паспорт и СНИЛС всегда лежали в одном ящике, ИНН нашёлся в бумажнике за правами. Со свидетельством вышло хуже. Я перебрал ящик в прихожей, потом полку в шкафу, где у нас стояли коробки с Настиными рисунками, и нашёл там свой военный билет, который не видел лет десять.

– В папке в верхнем ящике, – сказала Ольга из комнаты. – В коридоре. Там же Настино, о рождении, и прививки.

Папка нашлась. Внутри лежали оба свидетельства, Настина выписка из роддома с весом и ростом и ещё фотография, где Ольга на выпускном в училище стоит с цветами. Я подержал её, посмотрел и положил обратно. Ольга знала, где что лежит, потому что двадцать три года она это и складывала, а я приносил бумаги домой и отдавал ей, и на этом моё участие заканчивалось.

Документы на квартиру лежали в папке, которую я ещё тридцатого достал и не убрал. Договор поручительства нашёлся в портфеле, в самом низу, с загнутым углом. Список кредиторов с суммами я писал сам, вечером и вышло на лист: банк, который теперь «Промлизинг», кредитка, Толик Ерёмин, мать Ольги. Напротив Толика я написал восемьсот, напротив тёщи триста, и посидел над этими двумя строчками дольше, чем над сорока семью миллионами, потому что там были близкие люди.

Выписки за три года давали в отделении, оно открылось пятого. Девушка в окошке печатала сорок минут, и я сидел у стены и смотрел, как из принтера выходят листы с моей жизнью по месяцам: зарплата, зарплата, переводы Ольге, оплата льда. Я ждал, что мне станет стыдно, а стало холодно, потому что от двери дуло, и я переставил стул.

Ольга ездила к матери. Вернулась к вечеру, сняла сапоги и сказала: «Сказала». Уже на кухне добавила, что мама поплакала, а потом достала из серванта Димины детские фотографии и стала их перебирать. Больше она ничего не прибавила, и я не спросил. Тёща позвонила на следующий день мне, спросила, как Настя и не нужно ли чего, про Диму не сказала ни слова, и по тому, как она это не сказала, я понял, что разговор у них был длинный.

Ел я все праздники. Это я замечал каждый раз, как замечают, что перестал скрипеть подшипник: вот Ольга поставила тарелку, вот тарелка пустая. Оливье закончился четвёртого, и последнее я доедал с хлебом. Шестого утром я варил кофе в турке, и когда пена поднялась, я снял её с огня и понял, что чувствую запах, и стоял с туркой в руке, пока не вспомнил, что чашку ещё не достал. Пальцы, где был ожог, чуть жгло от горячей ручки, хотя пятно давно сошло. Полгода назад я обварил руку из чайника и не заметил. Сейчас я нёс чашку к столу, перехватывая, и мне было от этого хорошо и тревожно, как бывает, когда станок после ремонта вдруг идёт тише, чем ты привык, и не знаешь, починили его или сломали что-то ещё.

Галя позвонила шестого, в двенадцатом часу.

– Павел Сергеевич, с праздником. Я вас не отвлекаю?

– Нет, Галь.

– Я хотела зайти. Если можно. Мне не по телефону.

Я сказал: завтра, в любое время. Она извинилась, что в праздник.

* * *

Она пришла ровно в одиннадцать, в пальто с воротником, который я помнил по всем тринадцати зимам, и с пакетом, где лежал пирог в фольге. Пальто снимать не хотела, Ольга сняла с неё сама. На кухне Галя села на край стула, как садилась у меня в кабинете, когда приносила ведомости, и положила на стол перед собой маленькую синюю флешку на шнурке.

– Это что? – спросил я.

– Вы в ноябре спрашивали, не отправляла ли я в банк. Я обещала посмотреть.

– Помню.

– Я посмотрела тогда же. И не ответила вам. – Она сложила руки на коленях. – Я видела, кто отправлял. Решила, что Дмитрий Андреевич по вашему поручению, вы же каждый день с ним. Спросить не посмела. Потом стала читать внимательнее.

– Что читать?

– Копии. – Она посмотрела на флешку. – Он у меня в октябре просил почту ему на телефон настроить, чтобы письма не терял. Я настроила. И копию на себя поставила, я так всем ставлю, кто письма теряет. У Марины стоит, у Лёшки стояла, пока он заявки на инструмент писал. Снимаю, когда человек научится.

– А у Димы?

– Он не научился, – сказала Галя и покраснела до ушей.

Я принёс ноутбук. Галя вставила флешку сама, открыла папку и подвинула экран ко мне. Файлов было много, у каждого в имени стояла дата. Первая была четырнадцатое сентября.

Я открыл. Письмо Димы на адрес Штерна, тема «По нашему разговору». «Добрый день. По сценарию Т готов двигаться. Пашу убедить непросто, но реально, если начать с отсрочки». Я прочитал два раза. Четырнадцатого сентября мы ещё получали металл от Гурьянова в долг, Севрюгин ещё обещал заплатить, а Тула первый раз задержала оплату только в октябре. Дима в сентябре приходил ко мне по утрам с заказами из Коломны и говорил, что надо брать.

Дальше я открывал по порядку. Штерн отвечал коротко, в два-три предложения, и в одном написал: «кадровый вопрос после перезапуска обсудим с И. В., ваша позиция понятна». Дима писал длинно. В письме от третьего октября он рассказывал Штерну, что «Паша сейчас весь в дочери, у неё этап в Казани в феврале, тренер Ирина Владимировна её хвалит, он за эту Казань и держится, это аргумент». Я остановился на этом месте и сидел.

В ноябре, за обедом в Москве, Игорь спросил: «Ирина Владимировна её хвалит?» Я тогда удивился, откуда он знает, как зовут тренера, и решил, что Дима рассказал по-свойски, за обедом. Он и рассказал, письмом, за месяц до того, с пометкой, зачем это может пригодиться.

– Я не всё читала, – сказала Галя. – Только где ваша фамилия. Простите, что полезла. Это не моё дело было. Если надо, я сама схожу куда скажут и объясню, что это я.

– Галь.

– Я распечатала. – Она достала из пакета файл с листами. – Двадцать листов. На работе, в декабре, пока картридж ещё был. На всякий случай.

Ольга стояла у плиты спиной к нам и резала Галин пирог. Нож стучал по доске ровно, и когда я прочитал вслух про Казань, стук прекратился и начался снова.

Пирог Галя есть не стала, выпила чай и ушла, не дожидаясь, пока я найду слова. В дверях она сказала, что соседка, которая дала ей на форму внучке, ждёт до февраля и что это ничего.

Потом я сидел над двадцатью листами и думал про сентябрь. В сентябре у меня было тридцать восемь человек, два центра, портфель заказов до марта и шурин, который по утрам заходил в кабинет с кофе из автомата. Я ему доверял так, как доверяют резцу, который сам затачивал: без промера, потому что знаешь, кто точил. Выходило, что точил не я. Точили с сентября, в чужой переписке, и к ноябрю, когда Игорь дал отсрочку, заготовка была уже обмерена и записана, и ему оставалось только поставить её в патрон. Галя всё это видела с ноября и молчала, потому что боялась спросить директора про его родственника, и я её понимал, потому что сам два месяца боялся того же, только у меня причины бояться не было.

Листы я убрал в папку, к Вериному столбику, и пошёл на балкон за хлебом, который Ольга выставляла на холод. Ручка балконной двери была ледяная, и я это почувствовал.

* * *

Двенадцатого, в понедельник, я приехал в цех к восьми. На проходной Гриша сказал «с праздниками» и спросил, выходить ли всем. Я сказал: всем, в среду соберёмся. Семёныч уже был в цехе, стоял у станка и смазывал направляющие. На месте центров остались два прямоугольника, где пол был светлее, и обрезанные кабели с колпачками из изоленты. Я прошёл мимо них в кабинет и до обеда звонил людям, которых знал по области: Косте, в Коломну, Гурьянову, одному знакомому в Чехов, у которого был свой участок.

Вера приехала вечером. Семёныч привёз её к подъезду и наверх не пошёл, сказал из «Нивы», что Верка у него до среды и чтобы я её отпустил к девяти. Она поднялась с рюкзаком и с таким же пакетом, как в декабре, только без банки.

– Стол, – сказала она.

Настя делала на кухне задания по математике, листок с примерами и тетрадь. Тетрадь она собрала, а листок забыла, и Ольга хотела убрать, но Вера уже выложила на него ноутбук.

Первым она достала лист с печатью.

– Выписка по зданию. Заказывала двадцать девятого, пришла пятого. – Она положила лист передо мной и ткнула ногтем в строку. – Обременения. Видите, что написано?

– «Не зарегистрировано».

– Ипотека возникает с регистрации. Нет записи, нет залога. Штерн сказал «мы подготовим» и не подготовил. Здание чистое.

Я смотрел на строку. Два месяца я думал, что цех под Игорем, что отец всю жизнь проработал в этом здании, а я отдал его за три отсроченных платежа. Выходило, что отдал только на словах.

– Это они ошиблись или нарочно?

– Мне всё равно. – Вера уже листала Галины листы. – Это откуда?

Я рассказал про Галю. Вера прочитала первое письмо, потом открыла телефон и сняла каждый лист по очереди, двадцать раз, не торопясь. На третьем октября остановилась.

– Казань, – сказала она. – Тренер.

– Да.

– Хорошо. – Она убрала телефон. – Это очень хорошо, Павел Сергеевич. Теперь лизинг.

Она перевернула Настин листок, на обороте он был чистый, и взяла ручку.

– Сколько платили в месяц?

– Два триста.

– Сколько платежей?

– Два года. Двадцать четыре. И аванс.

Она писала столбиком, как писала мне список в электричке: двадцать четыре на два триста, под ними аванс, под ним станки, которые вернули пятнадцатого декабря по моей подписи.

– Сколько они стоят сейчас? Такие, с пробегом два года?

– Под тридцать каждый. Если продавать по-человечески.

– Я звонила двоим, кто такие продаёт, они говорят то же. – Она дописала. – Теперь в другую сторону: сколько они вам реально дали и сколько за это полагается платы.

Она написала ещё две цифры, подвела черту и сложила. Я видел её руку, короткие пальцы, как у Семёныча, и цифру под чертой: тройка, ноль и что-то мелкое после запятой.

– Около тридцати, – сказала она. – В вашу пользу.

– В чью?

– Павел Сергеевич, вы не должник. Вы кредитор.

Я посмотрел на листок. Ольга у плиты повернулась. Настя стояла в дверях, я не слышал, когда она подошла.

– Это мой листок, – сказала Настя.

– Я на обороте, – сказала Вера, не поднимая головы. – Перепишешь, я дам чистый.

– Как кредитор? – спросил я.

Вера объяснила, и объяснила коротко, потому что при этом собирала Галины листы обратно в файл. Договор расторгнут, станки вернулись, значит, стороны считают, кто кому остался должен. Они получили двадцать четыре платежа, аванс и два станка, которые стоят под шестьдесят. Дали деньги на станки и плату за пользование этими деньгами за два года. Разница в нашу сторону. Иск подаёт «Точмех», от имени директора, то есть я, и подать его можно, пока я директор.

– А я пока директор?

– До конкурса. Двадцать девятого суд, скорее всего, признает заявление обоснованным и введёт наблюдение. В наблюдении директор остаётся директором, цех ваш, станок ваш, до конкурса, это примерно до конца лета. Это окно. Я в него и лезу.

– А потом?

– Потом конкурс и торги, завод закрывается. Его не спасти, Павел Сергеевич, я вам это сразу сказала. Спасти можно людей, их надо устроить. Квартиру, её и так не тронут. И главное.

Она положила ручку.

– Субсидиарка. Долг по поручительству банкротство спишет через год. Долг вам простят. Субсидиарку – нет. С ней вы умрёте должником, и дочь получит это по наследству вместе с квартирой.

Настя в дверях не шевельнулась. Ольга посмотрела на неё, потом на Веру, и Вера на Ольгу не оглянулась.

– Выписка нужна для этого, письма с флешки и сальдо тоже. Чтобы было видно, что причины внешние, и было видно, кто их сделал.

Я сидел и слышал водителя. Он говорил про юриста и про то, что можно избежать ответственности по долгам предприятия, и я тогда зацепился за квартиру, потому что про квартиру понял, а про ответственность нет. Он сказал это у киоска, с двумя стаканами, в два часа ночи, и я решил, что он повторяет чужое, как повторяют по радио.

– Теперь вы. – Вера достала из рюкзака ещё один файл. – Заявление о вашем банкротстве как гражданина. Столбик собрали?

Я положил перед ней папку. Она проверила по списку, отмечая ногтем, и выписки пролистала до конца.

– Подпишите здесь и здесь. Утром подаю электронно. СРО укажу свою, в заявлении просим сразу реализацию, без реструктуризации, дохода у вас нет, план утверждать не из чего. Это год. Квартира остаётся. Штерн сказал «до конца праздников», праздники кончились вчера. Ему ещё решение по поручительству получать, а мы подаём завтра.

Я подписал. Без печати, потому что подписывал за себя, и подпись вышла обычного размера.

Думать я стал позже, когда Семёныч забрал Веру, а Настя переписала примеры на чистый лист, и листок с Вериными цифрами остался на столе. Два года я платил день в день и считал, что плачу за станки, как платят за квартиру в рассрочку, и когда Игорь дал отсрочку, я сказал ему спасибо. В декабре Штерн сказал, что возврат по моему согласию лучше, чем изъятие, и я подписал и чувствовал себя человеком, который хотя бы вернул чужое честно. Две недели я ходил по цеху мимо светлых прямоугольников на полу и считал, что должен сорок семь миллионов банку и ещё неизвестно сколько Игорю. А на обороте Настиного листка было написано, что это Игорь должен мне, и написала это дочь моего мастера за двадцать минут, на кухне, между вопросами. В цехе я никогда не браковал деталь, не проверив сначала микрометр по концевой мере, потому что у микрометра может уйти ноль, и тогда хорошую деталь выкинешь из-за прибора. А себя я два месяца мерил чужим инструментом, у которого ноль ушёл на тридцать миллионов, и браковал без всякой проверки. Должником быть было проще: должник подписывает, что приносят, и ни с кем не спорит. Отец сказал бы: на глазок.

Я взял листок, сложил вдвое, цифрами внутрь, и убрал в портфель к микрометру.

* * *

Диме я написал во вторник в семь утра, с номера, который он с декабря набирал тридцать раз: «В девять, в цехе». Он ответил через минуту: «Еду».

Семёныч был на месте. Я сказал ему, что сейчас придёт Дима. Он посмотрел на меня, потом на станок, вытер руки о штаны и сказал: «Я в каптёрке. Если что, крикни». Ушёл и дверь оставил приоткрытой.

Цех был пустой и холодный, печку я не включал. Ноги через подошвы начали мёрзнуть сразу, и я ходил вдоль стеллажей, чтобы не стоять. На станине «16К20» лежал Галин файл, я положил его туда, где отец оставлял мел.

Дима вошёл в девять с минутами, в куртке, без шапки, с красными от ветра ушами. Остановился у двери, посмотрел на светлые прямоугольники, где стояли центры, потом на меня.

– Паш. Ну наконец-то. Я тебе звоню с двадцать девятого. Олька со мной не разговаривает, мать не разговаривает. Ты можешь объяснить, что происходит?

– Иди сюда.

Он подошёл. Я снял файл со станины, вынул листы и положил перед ним на суппорт.

– Это что?

– Читай.

Он взял первый лист. Руки у него были тоже красные, и я видел, как он читает первую строчку, как глаза идут вниз, к дате, и там останавливаются.

– Это рабочая переписка, – сказал он. – Штерн вёл наше дело. Ты сам дал ему доверенность. Мы с ним обсуждали варианты, это нормально, это моя работа, я коммерческий директор…

– Четырнадцатое сентября, Дим.

– Ну и что?

– Тула первый раз задержала в октябре.

Он положил лист и взял следующий, потом ещё один, и на третьем октября остановился, как остановилась Вера. Я видел, что он узнал письмо. Он прочитал про Ирину Владимировну и поднял голову.

– Ты это откуда взял?

– Неважно.

– Это Галя. – Он не спрашивал. – Галя, да? Она копии ставила.

Я не ответил. Он стоял с листом в руке, и я ждал, что он скажет, что это не то, что я думаю. Он не сказал. Лист дрожал у него в пальцах, он положил его на суппорт, прижал ладонью и заговорил громко.

– Ты бы всё равно всё завалил! Ты понимаешь? Ты инженер, ты не умеешь! Севрюгину полгода звонил и верил, всем веришь, а считать никто не считал! Я хотел спасти! Ты хоть раз спросил, как Оля у матери деньги занимала? Я спросил! Игорь обещал, что люди останутся и что Оля ни в чём не будет нуждаться! Что я сяду директором и наведу порядок, который ты за двадцать лет не навёл! А ты бы довёл до того, что всех бы выкинули на улицу, Семёныча первого! Всё было договорено, пока ты не полез со своей Верой!

Из каптёрки не донеслось ни звука. Дима стоял передо мной, и у него на глазах была вода, и он её не вытирал, потому что обеими руками держался за суппорт.

– Я не за деньги, – сказал он тише. – Паш. Я не за деньги.

– Я знаю.

Он ждал, что я скажу ещё. Я смотрел на него и думал, что собирался сказать ему всё, с ресторана, с того, как он сел с той стороны стола, и слова у меня были готовы. Сейчас они не понадобились. Передо мной стоял человек, который искренне считал, что спас бы мой завод от меня, и которому Игорь дважды сказал при мне «ему расти надо», и он это услышал и рос.

– Иди, – сказал я.

– Паш.

– Иди, Дима.

Он собрал листы в стопку, выровнял её по краю, как выравнивал ведомости у меня в кабинете, и пошёл к двери. У двери остановился.

– А Оля? Она со мной говорить будет?

– Нет.

Он постоял и вышел, и дверь за собой прикрыл тихо.

Я стоял у станка и мёрз. Стоял и думал, что с предателем мне было бы легче. Предателя можно ненавидеть, вычеркнуть из списка, как Галя вычёркивала Лёшкину фамилию, и жить дальше с тем списком, который остался. Дима предателем не был. Он был дурак, который хотел кресло и верил, что в кресле у него получится лучше, чем у меня, и ему с сентября письмами подтверждали, что получится. Учил его я, пятнадцать лет, и выходит, научил и этому: сам так жил, верил на слово и не перемерял. Таких я встречал в армии: они брались за то, чего не умели, с полной уверенностью, что умеют, и больше всего вреда выходило там, где они старались. Ненавидеть такого было нечем. Он был брат Ольги, и он придёт на Настин день рождения через сколько-то лет, потому что Ольга его когда-нибудь пустит, и я буду сидеть за одним столом с ним и знать про четырнадцатое сентября. С предателем это кончилось бы на «иди». С этим надо было жить.

Семёныч вышел из каптёрки с чайником.

– Ушёл?

– Ушёл.

Он поставил чайник на верстак, воткнул в розетку и встал рядом со мной у станка. Листы я убрал обратно в файл. Семёныч подышал на руки, взял маслёнку и стал смазывать то, что уже смазал утром.

* * *

В среду я собрал всех у стола ОТК. Валя убрала с него коробку с калибрами и протёрла столешницу, как перед приёмкой. В ноябре я стоял на этом месте и говорил, что задержка на неделю, что металл будет, и те девятнадцать человек, что стояли сейчас, тогда тоже стояли, только их было тридцать восемь.

Я сказал всё. Что двадцать девятого суд и, скорее всего, введут наблюдение, что я остаюсь директором до лета, а потом конкурс с торгами, и завод закрывается. За декабрь я должен им всем, и сколько и когда отдам, я не знаю, и говорить «на неделе» не хочу, потому что уже говорил. До лета буду звонить всем, кого знаю, и устрою каждого, включая тех, кто ушёл в декабре, Лёшка уже у Кости, и Костя возьмёт ещё двоих. Работа на ручном участке будет, сколько найду, и за неё я заплачу вперёд, пока директор.

Говорил я минут десять. Никто не перебивал. Валя стояла с тряпкой, Гриша пришёл с проходной и встал в дверях, мужики с ручного участка держались кучей у верстака, Галя сидела на табурете с папкой на коленях и в мою сторону не смотрела.

Когда я закончил, стало слышно, как гудит трансформатор над щитком. Семёныч стоял у своего станка, в десяти шагах, и не подошёл. Он сказал оттуда:

– Серёга бы так и сказал.

Я ждал, что кто-нибудь спросит про декабрь, сколько именно, и я бы ответил, что не знаю, ещё раз.

– А с тобой-то что, Паш? – спросила Валя.

Одиннадцать лет она звала меня Павлом Сергеевичем. Спросила она так, как спрашивала про партию, которую я хотел подписать без обхода: без обиды, по делу.

– Я банкрот. Вера подала во вторник. Квартира остаётся. Дальше посмотрим.

– Работать где будешь?

– Не знаю. Руки есть.

Валя кивнула и положила тряпку на стол. Никто не пошёл к шкафчикам. Семёныч включил станок, шпиндель набрал обороты, и по звуку я понял, что заготовку он поставил ещё утром, до собрания, потому что знал, чем оно закончится. Мужики пошли к верстакам. Гриша вернулся на проходную. Галя встала, подошла к столу ОТК и положила передо мной список.

– На завтра кого выводим? – сказала она.

Я взял карандаш.

* * *

Вера написала в полночь. Я не спал, сидел на кухне с коломенскими чертежами, которые прислали в понедельник, и считал, что из них можно сделать на одном станке.

«Нашла. Севрюгин – двоюродный брат жены Штерна. А Штерн до 2019 года через кипрскую прокладку соучредитель „Машкомплект-Центра“. Это аффилированность, и это ваша защита от субсидиарки. Плюс состав по 196-й. Готовы?»

Я прочитал три раза. Севрюгин, которому я полгода звонил и который с телефона Игоря советовал мне слушать Игоря, и Штерн, который сидел у меня в кабинете пятнадцатого декабря и советовал вернуть центры, были одной семьёй ещё тогда, когда Игорь только предлагал мне лизинг.

Я написал: «А что будет с Димой?»

Ответ пришёл сразу, она не спала тоже.

«Как повезёт. Он может пойти свидетелем, а может соучастником. Решать ему, и решать надо было в сентябре».

Я положил телефон экраном вниз. Потом перевернул обратно, потому что так я клал его в декабре, и больше не хотел. Чертежи лежали на столе, три листа, и по одному из них можно было точить втулки на «16К20», если найти пруток. Я достал Галин список на завтра и написал напротив Семёныча: втулки, Коломна. Потом пошёл в прихожую, проверил, закрыта ли дверь, и постоял у тумбочки. Посмотрел туда где стоял в ту ночь стаканчик, улыбнулся. Потом вернулся на кухню и выключил свет.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю