Текст книги "Ночной кофе (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
Жанр:
Дорама
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 10 страниц)
Я сказал, что передам дочери. Он посмотрел на меня в зеркало, понял, что я не шучу, и кивнул.
Центр был пустой. Светофоры мигали жёлтым, витрины стояли тёмные, и у перекрёстка, горела фиолетовая вывеска. Окошко светилось.
– Остановите здесь. На минуту.
– Без проблем. Счётчик идёт только.
– Пусть идёт.
За окошком стоял тот же парень в чёрной футболке, который наливал мне весной, перед Димой, и он меня не узнал. Я попросил два кофе, обычных, растворимых. Он налил кипяток в два ребристых стаканчика, насыпал из банки, размешал одной ложкой, и я заплатил наличными, взял за верх и понёс. Стаканы были горячие. Пальцы это почувствовали сразу.
Я сел и протянул один водителю.
– Это вам. За мой счёт.
Он посмотрел на стакан, потом на меня.
– А чего?
– Промо-акция. «Ночной кофе».
Он пожал плечами, взял стакан, снял крышку, подул и отпил. Сморщился, отпил ещё, поставил в держатель у ручника и вытер губы рукавом толстовки.
– Нормальная акция, – сказал он. – Сахара бы ещё.
И тронулся.
Я снял крышку со своего и пил, пока он ехал. Кофе был плохой, с кислым привкусом по краю, и язык чувствовал это кислое, а пальцы чувствовали ребро, и всё это было на месте. В декабре я держал такой же стакан на таком же сиденье, только справа от водителя, и на пальцах выступало красное, а я смотрел на них как на чужие пальцы. Водитель тогда говорил про подлещика. Этот говорил про печку.
* * *
У поворота к реке горел красный. Парень остановился и сказал, что здесь камера, и что он на ней уже попадался, в сентябре, на пятьсот рублей. Я кивнул. Улица за перекрёстком шла в сторону моста, и там было темно, через фонарь, как и везде.
По встречной подъехала машина и встала напротив нас, у своей линии. Белая «Киа». Я увидел её раньше, чем понял, и понял раньше, чем успел что-нибудь подумать. За рулём сидел человек и смотрел прямо перед собой, на пустую улицу, нос у него был чуть кривой, и это было видно даже через два стекла и четыре метра. Он ждал зелёного, как ждут все.
Я опустил стекло. Холод вошёл в салон сразу, и парень за рулём сказал «ух» и включил печку сильнее. Мне хотелось крикнуть. Что крикнуть, я не знал, и это я знал ещё с октября, когда Ольга спросила «зачем». Я сидел с открытым окном и со стаканом в руке и не кричал.
Он повернул голову. Посмотрел на «Шкоду», на открытое окно, на стакан у меня в руке, на меня. Прищурился, я это видел, серо-голубые, из-под низкого козырька. Секунда. Потом кивнул, коротко, как кивает контролёр, когда принимает деталь: промерено, следующую. И отвернулся к своей улице.
Зелёный. «Киа» тронулась и пошла в сторону моста, и парень тоже тронулся и повёл «Шкоду» прямо, на Октябрьскую. Я поднял стекло. Не обернулся. Сидел и держал стакан.
– Знакомый? – спросил парень.
– Виделись раз.
– А окно чего?
– Душно.
Он посмотрел на печку, убавил на одно деление и больше ничего не сказал до самого дома.
Я искал его четыре месяца. Писал в поддержку, ходил в гостиницу, обходил стоянки по ночам, вырывал листы из тетради и клеил скотчем в будке. Мне казалось, что, когда я его найду, я ему что-то скажу или он мне. Он посмотрел одну секунду и кивнул, и этого хватило, и хватило с запасом. Контролёр на входе не объясняет, почему принял деталь. Он ставит клеймо и кладёт на стол для следующего, а объяснять он будет, если не примет. Выходило, что за год я собирал слова, которых не требовалось, и слова эти остались у меня в кармане, при микрометре, и там им было место. Что он делал у поворота к реке в два часа ночи, я не думал. Он ехал к мосту, может у него был заказ, и это было его дело.
* * *
Третий этаж. Свет в прихожей горел, Ольга оставляла его всегда, когда уезжала, чтобы дверь открывалась в свет. Я вошёл, запер замок, который заедал, повесил куртку и постоял в прихожей, пока ноги вспоминали, что в квартире тепло. Было тихо. В квартире, где нет двух женщин, тихо по-другому, чем в квартире, где они спят, и я это слышал.
Стакан я поставил за зеркало, слева от ключницы, рядом с первым. Первый был в пыли, с коричневым кольцом на донышке, а второй был ещё тёплый, и в нём оставалось на палец. Я их выровнял, чтобы ребро к ребру. Рядом стояла туалетная вода, которую Настя подарила мне в феврале прошлого года, и я заметил, что она початая, на треть, значит, я ею пользовался, а когда начал, не помнил.
На кухонном столе лежал лист из тетради в клетку, вырванный ровно, по линии. Настя оставила его в субботу утром, перед автобусом, пока я искал в прихожей её чехлы.
«Пап, в понедельник лёд в 7:00. Разбуди».
Я прочитал два раза. Будильник в её телефоне работал, я это знал, и она знала, что я знаю, и всё равно оставила мне эту строку заранее, потому что знала: в воскресенье вечером, после этапа, ночёвки в общежитии и автобуса, она уснёт раньше, чем вспомнит про понедельник. Строка была на то, чтобы в понедельник в половине седьмого я стоял у её двери и говорил «вставай», как стоял весь год. Будильник на понедельник я всё-таки поставил у себя, на шесть пятнадцать, и подписал: «Разбудить». Я положил лист на место, под солонку, чтобы не улетел, когда открою форточку. Потом сел. До шести оставалось три часа, и ложиться не имело смысла, и я достал из внутреннего кармана микрометр, в чехле, и положил на стол перед собой. Отцовский. «Зорин С.» на скобе, гравировка стёрлась по краю, где большой палец.
Кольцо я снял с правой руки. Снялось туго. Положил на клеёнку. Открыл микрометр, протёр пятки о рукав, свёл до щелчка трещотки на пустом и проверил ноль. Ноль стоял. Потом взял кольцо и промерил шинку, в самом широком месте, где она стёрлась о ладонь меньше всего. Трещотка щёлкнула три раза, я прочитал по барабану.
Четыре двенадцать.
Я записал цифру на Настином листе, внизу, под её строкой, карандашом, который лежал у тетради. Четыре двенадцать. Кольцо я надел обратно, на правую, прошло туже, чем снялось. Микрометр я не убирал.
Всё, что я знал, я знал точно. Шинка кольца была четыре двенадцать, втулки в комбайне у Костенко стояли с натягом в три сотки, лёд на «Б-Классе» лежал слоем в сорок миллиметров, и завтра в шесть я буду стоять у борта и слушать насос. Конверт с сорока восьмью тысячами лежал в Настином ящике, и третье место стояло в протоколе на сайте, где его мог прочитать кто угодно. Настино платье было выплачено, двумя строками в тетради. Это всё было промерено и сходилось, как сходится узел с контроля, и к этому мне нечего было добавить. Дальше шло то, что микрометром не берётся. Заседание в феврале, до которого было ещё четыре месяца. Станок у Семёныча, на котором я не знал, что буду точить в марте. Лист в будке у вокзала, который до весны кто-нибудь снимет или оставит висеть. Дочь, которая в понедельник встанет в центр колеса, и я не знал, удержит ли локоть, потому что этого никто не знает до музыки. Год назад я считал, что знаю всё, и всё, что я знал, не сходилось на двадцать девять миллионов. Сейчас я знал кольцо, втулки, лёд и час, когда надо быть у борта, и этого мне хватало на утро, а утро было ближе всего.
Я встал, взял турку, налил воды и достал банку с зелёной крышкой. Насыпал две ложки, поставил на огонь, убавил и стал ждать, когда поднимется пенка, чтобы снять раньше, чем подгорит. Свет в прихожей я не выключил, пусть горит до утра. В шесть я буду у комбайна, а к восьми придёт автобус, и Настя выйдет первой, потому что она всегда выходит первой, зевнёт, увидит отца у автобуса со стаканом кофе и скажет: «Пап, ты чего, не спал?» Я скажу: «Заливал». И это будет правда.
Пенка поднялась. Я снял турку, налил в кружку и сел к столу, напротив Настиного листа с двумя строками, её и моей. Кольцо на правой руке грелось о кружку.
Она так и не узнала, что смерть подходила к нашему порогу вплотную. И не узнает. Это единственная моя ложь, которую я оставлю себе.
Эпилог
Заливку мы закончили в шесть, ещё в темноте. Машина завелась с третьего оборота ключа, как заводилась с осени, и прошла арену за сорок минут, и Семёныч стоял у борта и слушал насос, а я смотрел на воду, которая ложилась за ножом ровной плёнкой и схватывалась раньше, чем машина доходила до дальнего борта. Шва не было. Водитель в оранжевой куртке загнал её в гараж, Семёныч пошёл в подсобку ставить чайник, а я взял в автомате кофе и поднялся на трибуну, в третий ряд, к центру, где мы сидели с Ольгой в сентябре.
За окнами под потолком было темно, снег шёл с ночи и лежал на стекле косой полосой, как лежит стружка на станине, если её не сметать. Лёд внизу светился под лампами. В семь выехали «Ласточки», шестнадцать, в тренировочном, без платьев, и Ирина Владимировна встала у борта с планшетом. До следующего этапа оставалась неделя, и она ставила им два прогона подряд с перерывом в три минуты, чтобы на втором ноги уже не слушались и держать линию приходилось головой. Настю я нашёл сразу, в центре. Искать её на старом месте я перестал ещё осенью.
Первый прогон прошёл с одной заминкой на пересечении, крайняя вышла рано, Ирина остановила музыку и вернула всех на блок. Второй раз прошли. Колесо я досмотрел до конца и выдохнул, и в эту секунду телефон в кармане куртки дёрнулся рядом с микрометром.
Вера. Вложение и два слова под ним: «Свободен. Поздравляю».
Я открыл. Скан был косой, снятый телефоном со стола, с печатью в углу, и я читал его сверху, как читают заказ-наряд: сначала шапку, потом суть. Суть помещалась в три строки. Процедура реализации имущества гражданина Зорина Павла Сергеевича завершена. Гражданин освобождается от дальнейшего исполнения требований кредиторов. Полномочия финансового управляющего прекращаются.
Дальше шли подписи, и я их не читал. Прочитал три строки ещё раз. Кофе из автомата остыл до того, что его можно было пить, и я отпил. Он был сладкий, автомат сыпал сахар сам, без спроса, и язык это чувствовал. Кольцо на правой руке грелось о стаканчик. Внутри стало ровно, как бывает, когда деталь кладут на стол с меткой контроля и ты не радуешься, потому что сам её мерил и знал, что она в допуске. Я положил телефон на колено экраном вверх.
Семёныч поднялся из подсобки с двумя кружками и сел через одно место от меня. Кружку он поставил на сиденье между нами, посмотрел на мой стаканчик из автомата и промолчал. Я показал ему экран. Он достал очки из нагрудного кармана фартука, надел, прочитал три строки, шевеля губами, снял очки и убрал обратно.
– Ну, – сказал он. И потом, глядя на лёд: – Фартук у меня второй есть. Серёгин. Я его не выбрасывал.
– Он мне велик будет.
– Ушьёшь.
Внизу пошла музыка второго прогона. Ноги у них уже не шли, это было видно по блоку, линия дышала, и Ирина у борта молчала и писала в планшет. Пересечение прошли чисто. На колесе линия пошла вокруг Насти, пятнадцать человек на одной руке, и я смотрел на локоть. Локоть стоял. Ирина не крикнула. Она подняла голову от планшета, посмотрела на руку, опустила голову и записала, и я понял, что молчит она, когда поправлять нечего.
Я сидел с телефоном на колене и думал, что такое «свободен» для человека, который тридцать лет мерил допусками. Допуск есть у всего: у втулки, у кольца, у слоя льда, у строки в тетради, и жить внутри допуска я умел всегда, а прошлой зимой чуть не вышел за край. Бумага на экране говорила, что меня отпустили, и говорила это казённо, как ставят клеймо на деталь, которая давно лежит на столе готовая. Отпустили меня раньше. Это случилось ночью, в белой «Киа», со стаканом, с которого текло на пальцы, когда водитель говорил про подлещика, а я сказал «домой», и всё, что было потом, Шаталов, Вера, станок, тетрадь, только проводило эту ночь по инстанциям. Неудобно в этом было одно: год я ждал бумагу, и бумага ничего не добавила к той ночи, и, выходит, ждать было нечего, можно было работать. Семёныч допил кружку и пошёл вниз, к машине, потому что в девять был детский лёд, и я пошёл за ним.
* * *
После тренировки Настя вышла в холл в куртке поверх тренировочного, с рюкзаком на одном плече. Ключи с бронзовым коньком она несла в руке, потому что в карман они у неё не лезли с сентября. Она посмотрела на меня, потом на Семёныча, который стоял рядом с ключом на семнадцать, и спросила:
– Что там? У вас лица.
– Вера написала. Процедура закончена.
– Какая процедура?
– Моя. Я свободен.
Она подумала. Переложила рюкзак на другое плечо.
– Это значит, можно не экономить?
– Можно.
Она улыбнулась, обняла меня и пошла переодеваться. Семёныч сунул ключ в карман фартука и пошёл к машине, а я остался у автомата с пустым стаканчиком и стоял там, пока она не вышла.
* * *
Домой я шёл в пятом часу, уже в сумерках, и с горки у рынка была видна Ока. У берега она стояла белая, со снегом поверх льда, и середина ещё шла тёмная и парила на морозе, и я посмотрел на неё с горки, как смотрят на цех из окна конторы, и пошёл дальше.
Ольга пришла из школы в седьмом часу, со снегом на плечах пальто, и повесила его рядом с моей курткой. Настя делала уроки за столом, я варил кофе на вечер, чего не делал с лета, и Ольга посмотрела на турку и ничего не спросила. Сказал я ей ещё днём, по телефону, на перемене, тремя словами, и она тогда ответила «слава Богу» и положила трубку, потому что звонок в её коридоре звенел громче, чем я говорил.
Сейчас она села на своё место, достала тетрадь из ящика и открыла текущий разворот. Карандаш лежал в сгибе. Слева она нашла вторую строку, «Шаталов», своим почерком, с цифрой за прошлый месяц, приложила линейку и провела под строкой черту. Одну, с нажимом, так что карандаш скрипнул по клетке. Потом посмотрела на черту, положила линейку и ниже написала: «Паша». Цифры рядом не поставила, цифры ещё не было. Настя подняла голову от учебника, посмотрела на разворот через стол и опустила голову обратно.
Я взял телефон и открыл Костенко. Писать ему я не любил, он на любое сообщение отвечал звонком, и в трубке звенели ключи, но был десятый час, и я написал: «Про ИП. Я готов».
Ответ пришёл через минуту, пока поднималась пенка. «В понедельник после заливки, с паспортом. Подсобку перепишу на вас с Лобовым. За свет не считаю».
Следом написал Шаталов, так же тихо, как говорил: полномочия прекращены, счёт он закрывает, остаток переведёт на мою карту в течение трёх рабочих дней, всего доброго. Я ответил ему тем словом, которым отвечал раз в месяц весь этот год: «Получил». Потом подумал и дописал отдельно: «Спасибо». Ответа не пришло, и я не ждал. Я положил телефон на стол рядом с тетрадью.
Пенка поднялась. Я снял турку раньше, чем подгорит, налил полкружки себе и полкружки Ольге, и она отодвинула тетрадь, чтобы поставить. Кофе на ночь она не пила тринадцать лет, с Настиного рождения, и сейчас отпила, поморщилась, потому что я его всё-таки передержал, и отпила ещё. Настя закрыла учебник и ушла к себе. Ольга досчитала разворот до остатка, закрыла тетрадь и унесла в ящик. Я вымыл турку, поставил на плиту, пустую, на утро, и достал из шкафа банку с зелёной крышкой, посмотрел, сколько осталось. Оставалось на неделю. Я поставил банку рядом с туркой.
Потом вышел в прихожую. За зеркалом, слева от ключницы, стояли два стаканчика, ребро к ребру, оба в пыли, и я их не трогал.




























