Текст книги "Ночной кофе (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
Жанр:
Дорама
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)
Глава 8
– Хотел к реке поехать.
Ольга не отпустила руку.
– К какой реке?
– На Оку. Где набережная.
Она смотрела на меня, потом на пальцы, которые держала. Я ждал, что переспросит, и уже подбирал, как сказать проще. Ольга не переспросила. Я видел, как до неё доходит: она взглянула на дверь, за которой спала Настя, потом на мои брюки с пятном, и держать руку стала крепче, хотя я никуда не собирался. Телефон, который она сжимала, выпал из другой ладони на одеяло, и она его не подняла. Она встала, не выпуская моего запястья, и повела меня из спальни в коридор, как водила Настю к раковине, когда та возвращалась со двора с песком на ладонях.
На кухне включила лампу над плитой, открыла холодный кран и подставила мою руку под струю. Вода была ледяная, я дёрнулся, и она удержала мою руку под струёй, ничего не сказав.
– Стой так.
Пальцы под водой заныли, потом кожу начало печь, будто её обварили только сейчас. Две недели назад я плеснул себе на руку из чайника и увидел красное пятно раньше, чем что-нибудь почувствовал. Теперь чувствовал каждый палец отдельно. Я стоял босиком, от линолеума тянуло холодом, и хотелось переступать с ноги на ногу, чего со мной давно не случалось.
– Рассказывай, – сказала Ольга.
Я рассказал. Начал с гостиницы и обеда, который Игорь заказал на двоих, дошёл до папки и места для подписи внизу листа. Цех вместе со зданием и оставшимися станками уходил ему в счёт долга, я оставался директором за оклад, который «обсудим». Севрюгин с телефона Игоря советовал мне слушать Игоря. Семёныча предлагали отправить на пенсию. Дима приехал за час и сел с той стороны стола.
Ольга слушала и придерживала мою руку под краном. Когда я дошёл до Димы, её пальцы сжались и разжались.
– Он знал, что тебе предложат?
– Сказал: примерно.
Она ничего не ответила. Поправила струю, чтобы вода попадала на пятно у кольца.
– Я ему в час ночи звонила, – сказала она потом. – Он сказал, что ты с Игорем сидишь, всё нормально, разговариваете. Сказал: не дёргай его.
– Он уехал в шесть.
Ольга закрыла кран, но руку не отпустила. Она сказала, что до двух просидела на кухне, потом ушла в спальню, потому что Настя вставала пить и спросила, где папа. Ольга ответила ей, что папа с дядей Игорем, и дочь кивнула, как кивают на объявление в подъезде, которое читали уже много раз. После этого жена легла поверх одеяла с телефоном и, кажется, задремала. Куда ещё собиралась звонить, она не сказала, и я не стал спрашивать.
Про квартиру я говорил медленнее. Что Игорь сказал, что по квартире трогать не будет, если подпишу. У меня поручительство по банковскому кредиту, и сорок семь миллионов теперь его. Я объяснял это жене так, как мне объяснили за столом, и слышал, что выходит складно.
– Он к нам придёт?
– Он так сказал.
– А ты поверил.
Я поверил. Дима смотрел в стол, и я решил, что раз он молчит, значит, всё правда.
Дальше было про телефон. Я сказал, что выключил его в холле и знал, что она не ляжет. Ольга кивнула, как будто я подтвердил давно известное. Потом я сказал про стойку, про портфель, который отдал ночному администратору и забрал, когда уходил, и про машину, которую попросил вызвать.
– Я ему сказал: на набережную.
В спальне слово вышло само. Под лампой его пришлось произносить заново, потому что Ольга теперь понимала, о чём я. Горло свело так же, как в машине. Я сглотнул и повторил, куда собирался и зачем. Причину назвать не получилось, вышло только «там мост».
Ольга взяла мою вторую руку, правую, где кольцо. Держала её двумя своими и смотрела на кольцо.
– Ты, дурак, – сказала она. – У нас с Настей больше никого нет.
Она не кричала. Голос у неё был ровный, каким она объясняет ученику, что он опять не выучил урок. Я стоял и не знал, куда деть мокрую ладонь.
– Оль.
– Молчи. Стой.
Потом я рассказал про водителя. Как он остановился у киоска и вернулся с двумя стаканами, как сказал, что банкротство всего лишь процедура и что единственную квартиру не забирают. Он знал, куда я еду, и я до сих пор не понял, откуда. Дальше я говорил ему про Настю.
– Я сказал, что она ничего не знает.
Ольга подняла голову.
– Она знает с ноября.
– С какого ноября?
– С той ночи, когда ты сидел с тетрадкой. Она мне потом сама сказала. И Ирина звонила. Паш, она раньше меня поняла. Я до декабря думала, что ты просто устал.
Я вспомнил дочь у косяка: «Если на Казань не хватит – ничего». Тогда я решил, что она подслушала разговор с Димой. Оказалось, она слушала меня.
– Ты ей скажешь? Про сегодня.
– Нет. Это наше. Утром звонишь Вере. Я рядом сяду.
Она отпустила руку, сняла с крючка полотенце и обмотала мне обожжённые пальцы. Затянула, как бинт. Я посмотрел на часы над холодильником: без четверти четыре.
Мы сидели на кухне, пока не начало казаться, что за окном светлеет, хотя до рассвета оставалось часа четыре. Ольга заварила чай, я держал кружку за ручку и грел ладонь о бок. Думал я о том, что за двадцать лет ни один пруток не прошёл у меня в цех без входного контроля. Валя мерила, я смотрел сертификат, и если цифры расходились с микрометром хоть на две сотки, партия ехала обратно к Гурьянову, он ругался и менял. Так я работал с металлом, и отец работал так же, он называл тех, кто гнал заготовку в станок без промера, людьми на глазок. А про квартиру, в которой вырос я и теперь растёт Настя, я поверил Игорю на слово, прямо за столом в ресторане, и за один вечер построил на этом слове всё остальное, до набережной включительно, хотя проверить его любой юрист мог бы за пять минут. Промерил мне её чужой человек у киоска с шавермой, за свои деньги и посреди ночи. Выходило, что про людей на глазок отец говорил и обо мне тоже, просто я тогда стоял рядом и думал, что это про других.
Ольга поднялась, пошла посмотреть, спит ли Настя. Я размотал полотенце и пошевелил пальцами. Жгло по-прежнему. Стакан из такси стоял в прихожей на тумбочке, рёбра на боку блестели под лампой, я видел его через открытую дверь. Я поставил ноги на перекладину стула, чтобы не касались пола, и стал ждать, когда жена вернётся.
* * *
В шесть я поставил турку. Ольга ушла лечь на час, я обещал разбудить Настю к половине седьмого. Кофе у нас жил в банке с зелёной крышкой, я отмерил две ложки, как отмерял двадцать лет, и стал ждать, когда поднимется пена.
Первый глоток обжёг язык, и только потом, когда я перестал морщиться, я почувствовал вкус. Кофе был горький и кисловатый, помол крупнее нужного, потому что кофемолку я давно не чистил. Я поставил чашку и посмотрел на неё. Две недели я пил кофе, как пьют воду, чтобы не заснуть за столом. Сейчас захотелось хлеба. Я отрезал два куска, намазал маслом и съел стоя у окна, пока во дворе ещё горели фонари.
Настя вышла сама, раньше, чем я пошёл будить. В пижаме, с косичкой на плече. Увидела меня и остановилась в дверях.
– Ты дома?
– Дома.
– Мама сказала, ты с дядей Игорем допоздна.
– Допоздна и было. Под утро приехал.
Она посмотрела на мою руку, где пятно на пальцах за ночь потемнело и расползлось к кольцу.
– Кофе пролил.
– Ты не спал?
– Ещё нет.
Настя налила воды, отпила и оставила стакан у раковины, как всегда. Достала из холодильника йогурт.
– У меня лёд в половине восьмого. Мама обещала отвезти.
– Я отвезу. Пусть спит.
– На чём?
– На такси.
Она кивнула, села напротив и стала есть. Посмотрела на доску с крошками и на нож.
– Ты ел?
– Ел. Хлеб.
– Ты же не ешь по утрам.
– Сегодня захотелось.
Настя посмотрела на меня ещё раз, ничего не сказала и отрезала себе тоже. Я смотрел, как она ест, и слышал водителя: утром завтракает, собирает рюкзак. Вот она и завтракала. Рюкзак стоял в прихожей с вечера, рядом с тумбочкой, где я оставил стакан.
– Настюш, покажи запись. Субботнюю.
Дочь подняла глаза.
– Ты смотрел.
– В телефоне, на ходу. Хочу нормально.
Она вытерла ложку, сходила за телефоном и села рядом, на стул, который мы чинили. Включила ролик. На маленьком экране она разгонялась, поднимала ногу, держала и опускала. Я попросил ещё раз. Настя запустила снова и показала пальцем:
– Вот тут я плечо роняю. Ирина говорит, из-за него и падала.
– Вижу.
– Правда видишь?
– Плечо вижу. И голова чуть вперёд.
Она пересмотрела, нахмурилась.
– Ага. Это тоже.
– Я тебе в субботу хотел написать про голову, – сказал я. – И не написал.
– Почему?
– Решил, что сам на трибуне не замечал, а тут полез учить.
– Так я же спрашивала, – сказала Настя. – Я поэтому и присылала.
Телефон она убрала в карман пижамы и пошла одеваться. Я вызвал машину. Пока Настя завязывала шнурки, зашёл в спальню и сказал Ольге, что мы уехали. Она не открыла глаз, сказала: «Позвони потом».
Во дворе было темно, снег под ногами размяк, как обещал водитель. Холод я почувствовал сразу, через подошвы, и обрадовался ему, будто мне вернули вещь, которую я считал потерянной. Подъехала серая «Гранта». Я посмотрел на неё, потом на другой конец двора, где стояли машины соседей. Белой «Киа» там не было. Я высматривал её на выезде со двора и у светофора, пока Настя рассказывала, что Даша не привыкла к её месту в построении и теперь путается, куда бежать.
– Ты кого высматриваешь? – спросила она.
– Водителя одного. Он меня ночью подвозил.
– И что?
– Хотел ему спасибо сказать.
– Позвони в службу. Там по номеру машины найдут.
– Я номер не запомнил.
Она пожала плечами и стала перезаплетать косу. Я подержал ей конец, пока она искала резинку, и в этот раз у меня ничего не выскальзывало.
– Ты на завод? – спросила дочь, когда подъезжали к «Б-Классу».
– Домой. Мне сегодня бумаги разбирать. Завтра суд.
Я сказал это и ждал. Настя застегнула куртку до подбородка.
– Ты там один будешь?
– Юрист приедет. Дочь Семёныча.
– Хорошо.
Она забрала рюкзак, посмотрела на мою руку, потом на меня.
– Пап, ты поспи.
– Постараюсь.
Настя побежала к дверям. Из вестибюля ей махнула девочка. Я дождался, пока дверь закроется, и попросил водителя ехать обратно.
* * *
В четверть девятого я сел на кухне с листком из бумажника. Ольга вышла в халате, придвинула ко мне тетрадь и ручку и села рядом.
Вера ответила после второго гудка.
– Да.
– Это Зорин. Павел Сергеевич. Ваш отец у меня работает.
– Я поняла. Папа говорил. Рассказывайте.
Я начал с Игоря и ресторана. Она перебила:
– Номер дела знаете?
– Нет.
– Заявление о банкротстве общества кто подавал?
– Я подписывал. Дима привёз, Штерн подготовил.
– Штерн чей юрист?
– «Промлизинга». Он моим делом занимался.
В трубке замолчали. Слышно было, как щёлкают клавиши, будто она печатала одной рукой.
– Что ещё подписывали? По порядку.
Я перечислил: допсоглашение в ноябре, заявление, возврат станков в декабре и, кажется, акт сверки у Гурьянова. Про поручительство сказала Ольга, наклонившись к телефону. Вера спросила, есть ли копии. Копий у меня не было, я дважды просил их у Димы.
– Заседание когда?
– Завтра. В половине двенадцатого.
Пауза вышла короче первой.
– Так. Я сегодня к отцу еду, в двенадцать буду у вас. Адрес я знаю. Все бумаги на стол, всё, что подписывали, и что давали читать. И печать. Печать есть?
– В портфеле.
– Хорошо. До моего приезда ничего не подписывайте и никому ничего не обещайте, даже по телефону. И телефон включите, я перезвоню, если что-то понадобится по дороге.
Она отключилась. Ольга взяла у меня листок и переписала номер на бумажку под магнитом на холодильнике, где у нас висел телефон сантехника.
Я включил телефон, он загружался долго, а потом стал вибрировать в ладони и никак не мог остановиться. Четырнадцать пропущенных от Ольги, я их не открывал, она сидела рядом. Шесть от Димы и два сообщения: «Паш, набери» и «Ты где, Олька волнуется». От Игоря одно, в семь утра: «Паш, жду. Не тяни». Я положил телефон экраном вниз, как он вчера свой. Ольга посмотрела и не спросила.
* * *
Вера приехала без десяти двенадцать. Я узнал её на лестнице по шагу: Семёныч так же ставит ногу, будто проверяет, выдержит ли ступенька. Она оказалась невысокой, в короткой куртке, с рюкзаком на одном плече. В руке у неё был пакет со стеклянной банкой.
– Грибы, – сказала она и отдала пакет Ольге. – Папа передал.
Она сняла ботинки, не дожидаясь тапок, и прошла на кухню, будто бывала у нас раньше.
– Стол свободен?
Ольга убрала хлебницу. Вера достала ноутбук, положила рядом телефон, вынула из рюкзака папку с чистыми листами.
– Показывайте.
Я выложил портфель. Папку Игоря, свою с заказами, коробку с печатью, паспорт из пиджака. Микрометр тоже вынул, чтобы не лежал под бумагами, и положил на подоконник. Вера взяла папку Кулагина первой, пролистала и каждую страницу сняла на телефон.
– Это вам оставили подумать?
– До заседания.
– Не выбрасывайте. Это, между прочим, доказательство. Что он хотел и на каких условиях.
Она открыла ноутбук, набрала что-то и повернула экран ко мне. На экране была карточка дела. Название нашего ООО я увидел сразу. Ниже, в строке «заявитель», стояло оно же.
– Заявитель – вы сами. Общество. Представитель по доверенности – Штерн Л. Это он?
– Он.
– Юрист вашего кредитора подготовил заявление о вашем банкротстве, подписал у вас и представляет вас в суде. Так?
– Я думал, он мне помогает.
Вера записала что-то на листе.
– Из всего, что я пока вижу, это мне нравится меньше всего. – Она посмотрела в карточку ниже. – Управляющего тоже он предложил. Я посмотрю, чей это человек.
Она листала дальше, и я смотрел на её руки. Пальцы у неё были короткие, как у отца, ногти срезаны под корень.
– Теперь квартира, – сказала она. – Единственное жильё?
– Да. Отцовская, от завода.
– В залоге?
– Нет.
– Тогда её не заберут. Это закон, Павел Сергеевич, здесь даже спорить не о чем. Кто вам сказал, что заберут?
– Кулагин. Обещал не трогать, если подпишу.
– Значит, пообещал не делать того, чего сделать не может.
Ольга у плиты повернулась. Я увидел, как она положила половник и взялась за край стола.
– Здесь Настя прописана, – сказала она. – Это что-то меняет?
– Только в вашу пользу. – Вера не подняла головы. – Ольга, вы садитесь, вы мне тоже понадобитесь. Кто у вас дома что подписывал, я по вам пойму быстрее.
Ольга не села, но половник взяла обратно.
Телефон на столе зажужжал. «Игорь». Вера кивнула на него:
– Ответьте. Коротко.
Я взял трубку.
– Паш, ты чего не отвечаешь? Я ждал.
Голос у него был утренний, тёплый, будто мы вчера разошлись после хорошего ужина.
– Давай я к тебе часа в четыре заеду, бумаги привезу, чтобы завтра всё было понятно. Там формальность. Штерн всё сделает, тебе даже выступать не придётся.
– Игорь, а ты знал, что квартиру у меня забрать нельзя?
Он помолчал, потом засмеялся.
– Паш, ну кто тебе такую ерунду сказал.
– Таксист.
Я нажал отбой. Вера смотрела на меня, потом опустила глаза в ноутбук. Ольга отвернулась к плите. Руки у меня дрожали, но по-другому, чем вчера, и я подумал, что это первая победа за два месяца, размером со стаканчик, и что для человека с сорока семью миллионами долга я держусь прилично.
Дальше был час вопросов. Что подписывали в ноябре, читал ли, кто присутствовал, где лежит мой экземпляр. Кто регистрировал залог здания. Я сказал: Штерн обещал подготовить. Вера записала и сказала, что закажет выписку по зданию, посмотрит, что там есть, это триста пятьдесят рублей и день ожидания. Спросила, у кого ключи от цеха и кто там сейчас. Я ответил: Семёныч.
– Папа мне вчера звонил, – сказала она. – Сказал, что вы к Кулагину один пошли, без бумаг и без людей. Он на вас злится. Просил передать, что станок он никому не отдаст.
Я не нашёл, что ответить, и она не ждала. Кто вёл переписку с банком. Кому Дима отправлял сканы. Она спрашивала быстро, не поднимая головы, и когда я начинал объяснять, как было дело, останавливала: «Это потом. Сейчас факт».
Дима позвонил ещё раз. Я перевернул телефон и дал ему дозвонить до конца.
Глава 9
Про то, что говорил таксист я рассказал ей сам. Она слушала и продолжала листать папку Игоря.
– Квартира верно. Субсидиарка верно, это главное, про это отдельно. Год тоже примерно. Алиментное соглашение сейчас нельзя.
– Он говорил, можно защитить часть дохода.
– Накануне банкротства его могут развернуть как сделку во вред кредиторам.
Ольга поставила перед ней тарелку с супом. Вера сказала спасибо, взяла ложку и ела, не отрываясь от экрана. Вторую тарелку Ольга поставила передо мной.
– Теперь завтра, – сказала Вера и отодвинула тарелку. – Завтра суд проверяет, обоснованно ли ваше заявление. Обосновывать его от вашего имени собирается Штерн. Мне нужно, чтобы от вашего имени говорил кто-то другой. Вы директор?
– Пока да.
– Значит, отзываете доверенность Штерна. Сегодня. Выдаёте доверенность мне. И ходатайство об отложении, чтобы я успела прочитать дело. Ручка есть?
Ольга подала ручку. Вера подвинула чистый лист.
– Пишите. Сверху: в Арбитражный суд Московской области.
Я писал под диктовку. Буквы выходили крупнее обычного. Вера диктовала короткими кусками, ждала, пока допишу, проверяла через стол, наклонив голову набок. Вышло три листа. Под каждым я поставил подпись и открыл коробку с печатью.
Печать я носил с собой два месяца. Игорь просил взять её на встречу, и я взял. Сейчас подышал на неё, как делал в цехе, когда подписывал Вале акты, и поставил на бумагу, где стояли дата и моя с Вериной фамилии. Оттиск вышел ровный. Первая бумага за два месяца, которую я подписал для себя.
Я смотрел на неё и думал, что с ноября подписывал только то, что мне приносили готовым: заявление на кухне, возврат станков в кабинете, ещё раньше допсоглашение у Игоря, и всякий раз на бумаге уже стояла дата, а мне оставалось найти строчку и расписаться. В цехе у меня такого не бывало. Акт на партию я подписывал после того, как сам прошёл вдоль стеллажа и посмотрел, что лежит в ящиках, и Валя знала, что подпись без обхода не получит. С бумагами про себя я до стеллажа не доходил, и всякий раз находился человек, который говорил, что уже всё посмотрел за меня. Сейчас три листа лежали рядом с супом, написанные моей рукой, криво, с помаркой во втором абзаце, и я знал в них каждое слово, потому что выводил его сам.
– И второе, – сказала Вера. – Вы поручитель. Кулагин получит решение по поручительству и подаст на вас как на гражданина. Если он первый, управляющего предлагает он. Если первый вы, то вы. В любом случае, решение за судом, но он учитывает предложение. Поэтому вы сами подаёте на своё банкротство. Раньше него.
– Я сам?
– Сами. Кто первый подал, тот и выбрал, откуда управляющий. Подробнее потом, сейчас держите в голове.
Она сложила листы в файл и убрала в рюкзак. Ольга налила ей чай, Вера отпила, не глядя, и снова взялась за телефон.
* * *
– Почта у вас есть? – спросила она. – Общая, рабочая.
– Есть. Дима отдал в декабре.
– Заходите.
Я подсел к ноутбуку, набрал пароль с бумажки, которую Дима тогда бросил мне на стол. Вера развернула экран к себе и открыла «Отправленные». В поиске набрала домен банка.
Писем нашлось несколько. Она открыла первое по дате. Двадцать первое ноября, десять сорок, отправитель Крапивин Д. А., тема «Уточнённые данные по дебиторской задолженности и финансовому положению ООО». Во вложении была таблица.
Вера открыла её. Наш бланк, наши цифры по Туле, столбец «сомнительная к получению». Я видел этот лист на столе у Гущина двадцать шестого и спрашивал, откуда он. Гущин тогда перевернул страницу. Галю я потом спрашивал из машины, отправляла ли она что-нибудь в банк, и она обещала посмотреть. Спрашивать нужно было другого человека, и он в те дни каждое утро заходил ко мне в кабинет.
– За три дня до вашей поездки в Тулу, – сказала Вера. – Кто это?
Я не ответил сразу. За спиной стало так тихо, что было слышно, как капает кран, и я обернулся. Ольга стояла в дверях с полотенцем, вытирала тарелку и так и замерла.
– Брат жены, – сказал я.
Вера посмотрела на Ольгу, потом снова в экран. Сфотографировала письмо, потом вложение.
– Пароль смените сегодня, – сказала она. – Я напомню.
Ольга повесила полотенце на спинку стула и встала за моим плечом. Я подвинулся, чтобы ей было видно.
* * *
Семёныч привёз Веру к вокзалу без четверти семь. Я стоял под козырьком у касс и увидел его «Ниву»: она встала на разметке боком, как он ставит её у проходной, и из-под капота шёл пар. Вера вышла с рюкзаком и сразу пошла к окошку. Семёныч вылез следом, обошёл машину и остановился напротив меня. В куртке с меховым воротником и в шапке, которую я помнил ещё по отцовским временам, он казался ниже, чем в цехе, потому что в цехе он всегда стоял у станка, а станок был ему по грудь.
– Здравствуй, Паша.
– Здравствуй.
Он посмотрел на мой портфель, потом на ботинки. Про ботинки он думал то же, что Настя в начале декабря, я видел. Достал из пакета термос в клетчатом чехле и сунул мне.
– Чай. С сахаром.
– Спасибо.
– Один к нему пошёл, – сказал он. – Без бумаг, без никого, как к тёще на блины.
Я не ответил. Он ждал, и я понял, что у него это заготовлено с воскресенья, что он два дня носил эту фразу в кармане вместе с термосом и что за ней есть вторая, только вторую он говорить не станет. Он мотнул головой в сторону кассы, где Вера уже совала в окошко деньги.
– Верку слушай. Она в этом понимает.
– Слушаю.
Руку он мне пожал крепко и подержал, потом полез в «Ниву» и уехал. Про такси Семёныч не знал. Знал бы, одним «слушаю» я бы не отделался.
Электричка шла в семь двадцать. Билеты Вера купила на двоих, а когда я полез за бумажником, отмахнулась: потом. Печки под лавками только начинали потрескивать, от пола тянуло, и ноги у меня замёрзли раньше, чем мы сели. Сели у окна, друг против друга. Вера сразу уткнулась в телефон и держала его у самого носа, как Семёныч держит накладные, когда забудет очки.
В вагоне было человек десять. Через проход устроилась женщина в пуховом платке, вытащила из сумки книжечку в мягкой обложке, послюнявила палец и открыла на закладке. Платформы за окном были тёмные, на каждой по фонарю, и под фонарём обязательно кто-нибудь стоял с сумкой, будто фонарь для него и вешали.
– Заявление в ноябре вы читали? – спросила Вера, не отрываясь от экрана.
– Первую страницу.
– Кандидатура управляющего там была?
– Не помню. Дима сказал, формальность.
– Кто присутствовал, когда подписывали?
– Ольга. Она ужин готовила.
Вера что-то записала большим пальцем.
– Если судья спросит, подтверждаете ли вы мои полномочия, встанете и скажете «подтверждаю». Больше ничего говорить не надо. Если Штерн начнёт обращаться к вам напрямую, смотрите на судью.
– Понял.
Она откинулась к спинке, закрыла глаза и через минуту спала, как спит Семёныч в обед на ящиках: сразу и без движения. Рюкзак она держала на коленях обеими руками.
Я открыл термос. Чай был сладкий, я так не пью, но я выпил полкрышки и почувствовал сахар, и это было ново. Две недели я пил всё подряд и не отличал одно от другого. Сейчас сахар был лишний, а горячее в горле оказалось нужным, и я закрутил крышку и стал смотреть в окно.
В ноябре я ехал этой же дорогой, только в обратную сторону, от Игоря, с подписанным допсоглашением в портфеле. Тогда за окном был такой же снег, и я сидел с тем же портфелем и думал, что вот, говорят, друзья познаются в беде, и это правда, потому что Игорь дал отсрочку, когда банк уже ничего не давал, и не стал ждать, пока я попрошу второй раз. Мне тогда было почти хорошо. Я ехал и составлял в голове список, кому позвонить утром, и первым в списке стоял Дима, чтобы передал людям, что металл будет. Сейчас я ехал в суд по делу, которое для меня подготовили люди Игоря, и список у меня был из одного человека, и она спала напротив, держа рюкзак. Выходило, что друзья и правда познаются в беде, только я тогда неверно понял, кого именно в беде узнают. Я двадцать лет считал, что умею читать людей по тому, как они держат резец и как ставят машину у проходной, и в цехе это работало. За столом у Игоря я смотрел на человека, который заказал мне обед, и ничего не прочитал, потому что читать я не хотел, мне нужно было, чтобы он оказался другом. Верить было проще, чем считать, вот и всё.
Женщина через проход перелистнула страницу. За окном понемногу серело.
* * *
На Курском нас вынесло на площадь вместе со всеми. В метро я шёл за Верой впритык, разве что за лямку рюкзака не держался. Когда-то я пять лет ездил здесь от Войковской до Станкина и обратно, но с тех пор понастроили столько, что схему на стене я читал, как чужой чертёж. Вера на указатели не смотрела вообще. Пересаживалась она так, как Лёшка меняет пластину на резце, не думая.
Суд стоял на проспекте, громадный и серый, флаг над козырьком обвис от сырости. У входа курили мужики в костюмах без пальто, и мне стало зябко за них. Внутри была лента, как в аэропорту, а у ленты пристав в чёрном, молоденький, с порезом от бритвы на шее. Вера бросила рюкзак и прошла, даже не обернулась. Я поставил портфель. Его утянуло в тёмную дыру, там пискнуло, и пристав сказал: «Откройте».
– Это что?
Он постучал ногтем по экрану. На экране серела папка, рядом коробка с печатью, а сбоку лежала загогулина с дугой, похожая на кастет.
– Микрометр.
– Что?
– Прибор. Толщину мерить.
Я достал. Пристав взял, крутанул барабан, трещотка затрещала у него в пальцах, и он дёрнул рукой, как от осы. Потом разглядел гравировку и прочитал вслух:
– Зорин С.
– Отец. Он токарем был.
Пристав щёлкнул трещоткой ещё раз, уже нарочно, и вернул.
– Зачем он вам тут?
– Так вышло.
Он махнул: проходите. Вера стояла у лифтов и ничего не спросила. Микрометр я сунул в карман пальто.
Зал был на четвёртом этаже. Коридор тянулся вдоль окон, двери одинаковые, и под каждой толпились люди. Я почему-то думал, что тут будет как в поликлинике: сидят, злятся, спрашивают, кто крайний. Здесь никто не злился. Стояли вдоль стен, вполголоса говорили по телефону, пили кофе из бумажных стаканов. Многие катили за собой чемоданы на колёсиках, и я долго гадал, куда им всем ехать после суда. Один такой чемодан открыли прямо на подоконнике, и в нём лежали папки, поставленные торцом, как у нас в архиве стоят чертежи. Женщина в очках доставала из него том за томом и складывала на подоконник, и я понял, что она здесь работает, что это её цех, а я в её цехе как Толик Ерёмин в моём: хожу и трогаю всё руками.
На двери нашего зала висел лист: заседание по делу такому-то переносится. Я прочитал номер и испугался, Вера прочитала следом и сказала: «Не наше». Мы встали у стены. Она открыла карточку дела в телефоне и перечитала ещё раз.
Штерна я увидел издалека. Он шёл от лифтов в пальто, с кожаной папкой, и говорил по телефону. Заметил меня, договорил, убрал телефон и подошёл. Поздоровался за руку.
– Павел Сергеевич. Вы зачем приехали? Я же всё сделаю. Вам даже в зале сидеть не обязательно, я Игорю Валентиновичу объяснял.
– Это Вера Викторовна, – сказал я. – Мой представитель.
Он посмотрел на Веру, потом на её рюкзак.
– Представитель?
Вера достала из файла лист и протянула ему.
– Распоряжение об отзыве вашей доверенности. От вчерашнего числа. Это ваша копия. Скан я вчера вечером подала в дело электронно, оригинал приобщу в заседании. Там же новая доверенность и ходатайство об отложении.
Штерн взял лист и прочитал. Лицо у него не изменилось. Он дочитал до печати, перевернул, посмотрел на оборот, сложил лист вдвое и убрал в свою папку.
– Понятно, – сказал он. – Одну минуту.
Отошёл к окну и стал звонить. Говорил недолго, я слышал только «да» и «уже». Вернулся и встал у другого подоконника, через две двери от нас.
– Теперь он будет от «Промлизинга», – сказала Вера. – У них заявление о вступлении в дело уже лежит, я вчера видела. Так что он никуда не ушёл. Просто перешёл на свою сторону.
– Он с начала там был.
– Теперь это будет в протоколе.
Секретарь позвала нас в одиннадцать сорок. Зал был маленький, с высоким столом впереди и двумя столами по бокам, как показывают в кино, только без людей на скамейках. Судья оказалась женщиной моих лет, с короткой стрижкой, и не подняла головы, пока мы рассаживались. Вера села за левый стол и показала мне на стул рядом. Штерн сел за правый.
Судья назвала дело и спросила, кто явился. Вера встала: представитель должника по доверенности от двадцать девятого декабря. Штерн встал: представитель «Промлизинга», кредитора, заявившего о вступлении в дело.
– Полномочия Штерна от должника отозваны, – сказала Вера. – Распоряжение и доверенность поданы вчера электронно, оригиналы прошу приобщить.
Судья полистала.
– Вижу. Зорин Павел Сергеевич здесь?
– Здесь, – сказал я и не понял, надо ли вставать.
– Встаньте. Вы директор общества?
– Да.
– Полномочия представителя подтверждаете?
– Подтверждаю.
Слово вышло громче, чем нужно, и я услышал его со стороны, как слышишь себя по громкой связи. Судья сделала пометку. Я сел. Вера под столом коротко тронула мой рукав, и я понял, что больше от меня ничего не нужно.
Я сидел и думал, что за два месяца это первое, что я сказал вслух за свой завод, при чужих, под протокол. В ноябре я говорил Игорю «спасибо», в декабре Штерну «хорошо», Диме «пришли копию», Севрюгину «хоть что-то», и всё это были слова человека, который просит. Здесь было другое слово. Оно ничего не спасало и ничего не меняло, судья записала его и пошла дальше, но оно было моё, и завод в нём был мой, и я его произнёс.
Дальше говорила Вера. Она вступила в дело вчера, с материалами не знакома и просит отложить рассмотрение, чтобы подготовить позицию должника. Штерн встал и сказал, что «Промлизинг» возражает: заявление подано самим должником, обстоятельства очевидны, сроки давно вышли, должник затягивает процедуру во вред кредиторам.
– До вчерашнего дня, – сказала Вера, – обстоятельства от имени должника обосновывал тот же представитель, который сейчас возражает от имени кредитора. Прошу суд обратить на это внимание.
Судья посмотрела на Штерна, потом на Веру.
– Изложите письменно.
– Изложу.
– Что ещё?
– Всё.
Судья с минуту писала. Потом сказала, что рассмотрение обоснованности заявления откладывается, назвала дату, двадцать девятое января, сказал что время дополнительно сообщит секретарь и велела сторонам представить позиции заранее. Штерн сказал «понятно». Вера поблагодарила. Секретарь поднялась, и всё кончилось.
Я посмотрел на часы над дверью. Прошло одиннадцать минут. Два месяца я не спал из-за того, что здесь решили за одиннадцать минут, и решили, если по-честному, ничего: перенесли на потом.
На крыльце я остановился. Вера сказала: «Я на минуту», и отошла к перилам звонить. Я стоял на ступенях. Ветер шёл вдоль проспекта, и я чувствовал, как мёрзнут ноги, каждая отдельно, и как в кармане жжёт пальцы, которыми я держу микрометр. Впереди был месяц. Я не знал, что делают с месяцем. В ноябре мне дали неделю, и за неё я продал машину. День в декабре я просидел в ресторане. Месяц оказался длиннее всего, что мне давали с осени, и я стоял с ним на крыльце, как с заготовкой без чертежа, и не знал, какой стороной ставить в патрон.




























