Текст книги "Ночной кофе (СИ)"
Автор книги: Ник Тарасов
Жанр:
Дорама
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)
Глава 12
До Димы было два автобуса. Адрес на бумажке был из нового района за вокзалом, где дома ставили последние годы и где я ни разу не был, потому что незачем. На остановке я прочитал бумажку ещё раз, хотя помнил её наизусть: Ольгин почерк, номер дома, корпус, квартира, и внизу отдельной строкой «домофон не работает». Мать продиктовала и это.
На пересадке, у перекрёстка, горела фиолетовая вывеска. Я увидел её из окна и вышел на остановку раньше, чем собирался. Три месяца я ездил мимо и ни разу не зашёл, хотя Ольга знала, что когда-нибудь зайду, и Вера знала, я видел это по тому, как обе ни разу не спросили. Окошко было открыто, за ним стоял парень в чёрной футболке. Я попросил два кофе. Он спросил, какой, и я не сразу понял вопрос.
– Обычный. Растворимый.
Он налил кипяток в два ребристых стаканчика, насыпал из банки, размешал оба одной ложкой, и я заплатил наличными и взял их за верх, где ребро. Стаканы были горячие. Пальцы почувствовали это сразу, по-настоящему. В декабре я держал такой же стакан в чужой машине, смотрел, как на пальцах выступает красное, и ничего не чувствовал, а водитель сидел рядом и молчал. Сейчас я стоял у ларька с двумя стаканами, ждал, пока остынут, и вспомнил того таксиста, и как он сказал «за мой счёт». Больше я вспоминать не стал. До Димы было ещё полкилометра, и кофе должен был доехать тёплым.
Дом был новый, панельный, подъезд без козырька. Домофон и правда не работал, дверь стояла на кирпиче. Я поднялся на четвёртый пешком, лифта ждать не хотелось, и позвонил. За дверью было тихо, потом шаги, потом опять тихо: он смотрел в глазок. Я стоял с двумя стаканами и ждал. Он открыл.
Дима был в футболке и трениках, небритый дней пять. Он похудел и стал больше похож на Ольгу, чем был, потому что у Ольги худое лицо, а у него всегда было круглое. Он посмотрел на меня, потом на стаканы, потом снова на меня.
– Оля прислала?
– Нет. Пустишь?
Он отступил. В прихожей стояли четыре заклеенные коробки с надписью маркером «кухня» и ещё одна открытая, с проводами. На вешалке висела его куртка и больше ничего, под ней стояли одни его ботинки. Комната была одна, с матрасом на полу и с кухонным столом, который кто-то притащил сюда из кухни, потому что на кухне, я видел через дверь, стола не было. На столе стоял открытый ноутбук с тёмным экраном, рядом кружка и тарелка с коркой.
Я поставил стакан перед ноутбуком. Второй взял себе и сел на коробку у стены, потому что стульев было два и оба были завалены. Дима стоял.
– Это что?
– Кофе. Растворимый. Пей, пока теплый.
Он сел тоже на коробку, посмотрел на стакан и не взял. Я снял крышку со своего и отпил. Кофе был плохой, с кислым привкусом, я почувствовал кислое и подумал, что три месяца назад чувствовать было нечем, и этот плохой кофе мне сейчас, если честно, нравится.
– Карина ушла, – сказал Дима. – Две недели назад. Шубу забрала, которую я ей на тридцать пять дарил. Остальное оставила. Сказала, что к матери, а я знаю, что не к матери.
Я кивнул. Он ждал, что я что-нибудь скажу про Карину, но я ничего не сказал. В ту ночь в машине я тоже ждал, что водитель что-нибудь скажет, что жалко, что держитесь, а он говорил про подлещика и про погоду, и это было единственное, что я тогда мог слушать.
– Я по делу, Дима. Слушай и не перебивай, я скажу один раз.
Он все-таки взял стакан. Пить не стал, держал.
– Сегодня Игорь позвонил Ольге. Домой, вечером. Сказал: уговорите мужа, иначе следующим пойдёт Дима, он у меня в переписке по уши. Это его слова, я слышал, он в трубку орёт, как по межгороду.
Дима смотрел в стакан.
– Ты со Штерном переписывался с сентября. Я читал, ты сам эти листы в январе у станка держал. Я знаю, как ты пишешь. Ты пишешь длинно. Ты мне в ноябре по три экрана присылал про Тулу. А Штерн пишет коротко: «понятно», «принято», «обсудим при встрече», «спасибо». Когда это придёт в дело, твои письма будут лежать сверху, потому что в них всё написано, а в его ничего. Он юрист, он так писал с первого дня. Ты это понимаешь?
– Он обещал…
– Я сказал: не перебивай.
Он замолчал. Я допил кофе до половины и поставил стакан на пол.
– Вера ещё в январе сказала: ты можешь пойти свидетелем, а можешь соучастником, и решать тебе. Я тогда не стал тебе передавать. Зря. Сейчас передаю. Если ты сам пойдёшь и сам всё расскажешь, с датами, с фамилиями, с тем, кто что обещал и когда, у тебя есть шанс остаться свидетелем. Если ты будешь сидеть здесь с ноутбуком и ждать, что Игорь про тебя забудет, он про тебя вспомнит в тот день, когда ему это понадобится, и ты узнаешь об этом последним. Как узнавал всё.
Я ждал. Дима сидел со стаканом в руке, и видно было, как у него ходит кадык. В январе у станка он орал, что я всё равно всё завалю, и швырял слова, как Толик Ерёмин швыряет ключи. Сейчас он молчал. Он поставил стакан на стол, аккуратно, как кладут деталь на стол ОТК, и положил обе руки на столешницу ладонями вниз.
– Паш. Я не за деньги.
– Я знаю.
– Он сказал, что завод всё равно уйдёт. Что ты упрёшься, и уйдёт, и люди разбегутся, а так я останусь, и Оля будет при деле, и Настя. Он говорил, что ты инженер, что ты не потянешь. Я верил.
– Я знаю, Дима. Ты это уже говорил.
Он посмотрел на меня. Глаза у него были красные и сухие. Он ждал крика или жалости, а получил стакан растворимого кофе и человека на коробке, и опереться ему было не на что.
– Что надо делать?
– Вере позвонишь. Завтра. Номер я тебе оставлю. Она скажет, куда идти и что говорить. Расскажешь всё, с сентября, по порядку. Переписку отдашь целиком, не выбирая.
– Это Олю вернёт?
– Нет.
Он сидел.
– Это не ради меня, – сказал я. – Ради Ольги. И ради того, чтобы ты мог смотреть на Настю, когда она захочет тебя видеть. Она сказала «пока не хочу». Я запомнил слово «пока».
Дима снял крышку со стакана и выпил, сразу половину, и сморщился, потому что кофе был плохой, и выпил ещё.
– Ладно, – сказал он. – Позвоню.
Я встал с коробки. Взял свой стакан, пустой, не знал, куда его деть, и поставил на подоконник. Дима смотрел на меня снизу, с коробки и спросил:
– Паш. Ты откуда такой стал?
– Таксист научил.
Он не понял. Я видел, что не понял, и объяснять не стал. В прихожей я надел куртку, Дима стоял в дверях комнаты, и я ещё раз сказал «завтра позвони», он кивнул, а я вышел и спустился по лестнице.
На улице было холодно, ноги в ботинках мёрзли, и я шёл к остановке и думал, что сделал с ним то, что сделали со мной. Водитель тогда меня не знал, не знал моего завода, ему было нечего мне прощать, и он мог говорить про подлещика. Я знал про Диму всё, пятнадцать лет, с его третьего курса, и подлещика у меня не было, у меня было только дело, и я его изложил. Все эти годы я держал его, как держат заготовку в патроне, чтобы не била, и не замечал, что заготовка, которую никогда не отпускают из патрона, деталью так и не становится. Мне хотелось, чтобы он заплакал, я ждал этого, как ждут, что заготовка треснет на пробе, а он выпил плохой кофе и сказал «позвоню». Выходило, что метод работает и без доброго человека за рулём, на одной выдержке, и я не знал, радоваться этому или нет. Во всяком случае, это оказалось возможно сделать с человеком, которого знаешь, и это был новый факт обо мне.
Ольга открыла, пока я искал ключи. Турка стояла на плите, кофе в ней остыл, с плёнкой. Она посмотрела на меня.
– Позвонит Вере. Завтра.
Она кивнула, вылила кофе в раковину, сполоснула турку и поставила новую. Я сел за стол и понял, что хочу есть, по-настоящему, животом, и спросил что есть покушать.
* * *
Пакет Вера собирала три недели. Она звонила по вечерам, коротко, и каждый раз говорила один пункт, как Галя диктует цифру: Штерн готов выйти из моего банкротства; Штерн готов на мировое по сальдо; Бурмистров напишет, что признаков нет. Про Диму она сказала одной фразой, в середине, между двумя другими пунктами: «Крапивин дал показания, Штерн об этом знает». Я спросил, как он. Она сказала: «Нормально. Говорил два часа. Дальше не моё».
Подписывали в Москве, у Веры. Кабинет у неё оказался маленький, на втором этаже бывшего НИИ, с двумя столами, второй пустой, и с окном во двор, где стояли мусорные баки. Я приехал раньше и сидел у стены, а Вера печатала и носила листы к принтеру в коридор, шесть раз, и каждый раз возвращалась и клала стопку в другой файл. Игорь пришёл вовремя, со Штерном, в том же пальто. Он огляделся, посмотрел на баки в окне, на пустой стол и ничего не сказал, и я видел, что он ждал другого места и что ресторан был бы ему удобнее. Поздоровался за руку с Верой, потом со мной, и руку я пожал.
Вера не села. Она стояла над столом, раскладывала листы по стопкам и говорила на каждую стопку по очереди.
– Первое. «Промлизинг» отказывается от требований к Зорину как к поручителю и заявляет об исключении из реестра в его деле. Второе. Временный управляющий Бурмистров выдаёт заключение об отсутствии признаков преднамеренного банкротства. – Она положила лист. – Это, между прочим, правда, причины внешние, и вы оба знаете, какие. Третье. «Промлизинг» как мажоритарный кредитор обязуется не инициировать субсидиарную ответственность ни в конкурсе, ни после, срок три года. Четвёртое. Мировое по сальдо, «Точмех» отказывается от взыскания двадцати девяти восьмисот. Пятое. – Она достала из рюкзака отдельный файл и положила перед Штерном, на стол, в руки не давая. – Заявление по сто девяносто шестой. Готовое. Вы его читали, я давала. Оно не подаётся, пока соблюдается всё остальное.
Штерн открыл файл, пролистал и закрыл. Игорь смотрел на меня.
– Здание и оборудование уходят с торгов в конкурсе, – сказала Вера, повернувшись ко мне. – Кто купит, вы понимаете.
– Понимаю.
– Это лучшее, что выжимается без трёх лет судов. Гарантий против субсидиарки не даёт никто, есть только доказательства, и они у вас. Берите.
Я взял ручку. Потом положил.
– Шестое, – сказал я. – Игорь берёт на работу всех, кого я ещё не устроил. И всех, кто ушёл в декабре и захочет вернуться. По прежним окладам.
Игорь посмотрел на Штерна, Штерн на Веру.
– Паш, – сказал Игорь. – У меня там ещё ни одного станка нет.
– Будут. Ты ради них всё это и затеял.
Он помолчал. Вера уже писала на листе от руки шестой пункт и спросила, не поднимая головы: «Список фамилий приложить?» Я сказал: приложить, Галя составит за час.
– Ладно, – сказал Игорь. – Ладно. Впиши.
Подписывали минут двадцать, по три экземпляра, и Вера после каждой подписи проверяла дату. Я подышал на печать и поставил. Штерн сложил свой экземпляр в кожаную папку и вышел первым, в коридор, звонить. Игорь остался у стола с пальто на руке.
– Я тебя от тебя самого спасал, Паш, – сказал он. – Ты не веришь, а это так. Я видел, куда ты идёшь, с сентября видел. Ты бы всё потерял, с людьми и с заводом, и сидел бы сейчас в коридоре у приставов. Я хотел, чтобы было по-людски.
Он говорил тихо и тепло, и верил, я видел, что верил каждому слову. Спорить я не стал. Тридцать лет я его знал, и за тридцать лет он ни разу не оказался неправ в собственных глазах, и лист с моей подписью этого не поправит.
– Людей не обижай, – сказал я.
Он кивнул, надел пальто и вышел. Вера сложила экземпляры в файл, убрала в рюкзак, застегнула и только тогда села.
– Всё, – сказала она. – Через год вы свободный человек. А пока директор.
В цехе на следующий день я сказал Семёнычу. Он точил, я подождал, пока закончит проход, и рассказал про шестой пункт, про оклады и про то, что Игорь взял по списку и его тоже, первым. Семёныч выключил станок. Подождал, пока встанет шпиндель.
– Я на этого не пойду, – сказал он. – Я к тебе пойду.
– Куда, Семёныч? У меня ничего нет.
– Есть. Станок. – Он положил ладонь на станину. – Пока наблюдение, он твой. А с торгов я его сам выкуплю.
Я хотел сказать, что станок оценят, что будут торги, что есть Шаталов и что нельзя ему с пенсии. Он уже включил станок обратно и взял следующую заготовку, и говорить через шпиндель я не стал.
* * *
Настю с арены я теперь иногда забирал сам, когда у Ольги были вечерние занятия. Стоял в холле у автомата с кофе и смотрел через стекло, как шестнадцать девочек в чёрном ездят линией. Ирина Владимировна поймала меня там после тренировки, пока Настя переодевалась. Она шла из тренерской быстро, с планшетом в руке, и остановилась передо мной так, что обойти было нельзя.
– Павел Сергеевич. У нас машина встала.
– Какая?
– Заливочная. Комбайн. Ей лет десять, Костенко её у московского клуба купил, когда арену открывал, она последние полгода еле ездит, а на прошлой неделе встала посреди льда. Лёд теперь делают шлангом и скребками. Девочки катаются по буграм, я их на пересечении не могу ставить, там нога уходит. Сервис приезжал, насчитал восемьсот тысяч, у Костенко таких денег нет, он сказал, до лета ничего не будет. А без льда я к сезону команду не подготовлю.
Она сказала это на одном дыхании, и я подумал, что она тоже два дня носила эту фразу в кармане.
– Вы же механик. Посмотрите?
Объяснять, что я инженер, а механик у меня Семёныч, я не стал. Пошёл.
Машинное отделение было за бортами, в торце, за железной дверью с табличкой «посторонним». Там горела одна лампа дневного света, вторая мигала, и под ней стояла машина, выше меня ростом, на четырёх колёсах, с кабиной сзади и с баком для снега спереди. Пахло маслом и мокрой резиной. Мужик в оранжевой куртке сидел на ящике рядом, с чаем в крышке от термоса, и встал, когда мы вошли. Я узнал его по куртке: осенью он выводил эту машину на лёд, пока я сидел на трибуне и думал о Туле.
– Ваша? – спросил я.
– Моя. Десять лет на ней.
– Что с ней?
Он показал. Он водил её десять лет, а десять лет на одной машине учат слушать, и он рассказал как надо: насос воет, когда поднимаешь нож, давление падает, в поддоне масло, а шнек стучит и ходит, его слышно из кабины. Я попросил завести. Он завёл, двигатель взял с полуоборота, и я встал сбоку и слушал, и в вое насоса была та нота, которую я знал по старым гидростанциям в цехе, когда их не трогали лет пять.
Я снял куртку и положил на ящик. Полез под кожух сзади, с фонариком в телефоне. Гидронасос подтекал по стыку, масло на нём было старое, чёрное, и когда водитель по моей просьбе поднял нож, насос взвыл, а стрелка на манометре у кабины просела на треть. Насос был импортный, и переборкой его было не спасти, если внутри уже задрало. Это первое. Второе было проще. Шнек, который гонит снег в бак, сидел на валу с люфтом, я взялся за него рукой и качнул, и он качнулся на три миллиметра, а должен на ноль. Бронзовые втулки были разбиты в овал за десять лет снега и воды. Я посветил на посадочное место и увидел овал глазом, без микрометра.
Вылез. Руки были в масле, и это было странно, потому что последние двадцать лет руки у меня были в бумаге. Ирина Владимировна стояла у двери и ждала.
– Насос под замену, – сказал я. – Искать б/у или перебирать, если найдём кем. Втулки разбиты, их четыре, их можно выточить. У меня есть станок. Пока есть.
– Сколько?
– Не знаю. Меньше восьмисот.
Водитель в оранжевой куртке посмотрел на меня, потом на машину и сел обратно на ящик. Я взял куртку и пошёл в холл, где Настя уже стояла с рюкзаком и смотрела на мои руки.
* * *
Насос нашёлся через неделю, в Подольске, у человека, который разбирал на запчасти такой же комбайн, и за него попросили сто сорок. Костенко заплатил по телефону, не торгуясь. Втулки мы с Семёнычем точили в цехе по выходным, когда там никого не было, кроме нас и Гали, которая приходила посидеть в бухгалтерии над своими описями. Бронзовый пруток Костенко купил по моему списку. Семёныч снял старую втулку с вала, промерил овал микрометром, моим, отцовским, и сказал: «Полмиллиметра. Ну». Я стоял у станка рядом, как не стоял с девяносто восьмого, и смотрел, как из-под резца идёт золотая витая стружка и падает в поддон. Вторую втулку он дал точить мне. Я взял, и руки вспомнили, где рукоятка подачи, раньше головы. Первую я запорол, снял лишнее, на две сотки, и Семёныч сказал «ну» и дал новую заготовку, и вторая вышла.
Собирали в подсобке за машинным отделением, которую Костенко открыл нам ключом и больше туда не заходил. Шнек мы снимали с водителем вдвоём, он был тяжёлый, и тащили его через дверь боком. Посадочные места под втулки пришлось чистить от старой бронзы, запрессовывать на холодную, с оправкой, которую Семёныч сделал из обрезка. Спина болела по вечерам так, как не болела с осени, и мне это, кажется, нравилось.
Настя пришла на вторые выходные, после своей тренировки, в куртке поверх костюма. Она встала в дверях подсобки и смотрела. Я лежал на спине под машиной, с ключом, и видел её ноги в кроссовках. Потом вылез. Руки были по локоть в масле, на лбу тоже, я вытер лоб и размазал.
– Пап.
– Что?
– Ты такой… – Она искала слово. – Настоящий.
– А какой я был?
– Не знаю. – Она подумала. – В костюме.
Я не знал, что на это сказать. Семёныч за спиной хмыкнул и подал мне другой ключ, на семнадцать. Настя подошла и потрогала шнек пальцем, палец стал чёрный, и она посмотрела на него и не вытерла.
Костенко пришёл на третьи выходные, когда насос уже стоял и Семёныч заливал масло. Он был невысокий, лет пятидесяти, в кожаной куртке, с ключами в руке, он всегда ходил с ключами, потому что у него в торговом центре было два этажа и каток, и всё на ключах. Он посмотрел на машину, на насос, на ведро, куда слили старое масло, и достал телефон.
– Павел Сергеевич, сколько я вам должен? Сервис мне восемьсот насчитал, вы в сто сорок уложились плюс бронза. Я не жадный. Давайте триста? Переведу сейчас.
Я подумал про Шаталова. Триста тысяч, переведённые на карту гражданина-банкрота, через месяц оказались бы у него в отчёте, и всё сверх прожиточного минимума ушло бы в массу, кредиторам, Толику и тёще по копейке. Я бы отдал без звука, только Ирине от этих денег не было бы никакого толку.
– Денег не надо, – сказал я. – У меня процедура, вы знаете. Всё уйдёт в массу.
– А что можно?
– Лёд. Для команды Ирины Владимировны. На следующий сезон. Бесплатно.
Костенко посмотрел на меня, потом на машину. Он считал, я видел по губам. Лёд для секции стоил ему столько-то в час, сезон был столько-то часов, и выходило что-то около тех восьмисот тысяч, которых он не потратил.
– Весь сезон?
– Весь.
– Ладно, – сказал он и спрятал телефон. – Лёд ваш.
Ольге я сказал вечером, между делом, что взнос за лёд осенью будет символичным. Она стояла у плиты, сказала «хорошо» и помешала в кастрюле. Обернулась она позже, когда я уже выходил из кухни, и смотрела мне в спину, я это чувствовал затылком.
* * *
Первую заливку делали ночью, после закрытия, потому что днём лёд был расписан по часам. Костенко остался, Семёныч приехал на «Ниве», Ирина Владимировна пришла в куртке поверх спортивного и встала у борта с другой стороны. Свет над льдом включили не весь, половину. Водитель в оранжевой куртке сел в кабину, завёл, и машина вышла из ворот на лёд, медленно, с опущенным ножом, и пошла вдоль борта.
Я стоял у борта, положив руки на планку. За машиной оставалась мокрая ровная полоса, она блестела под лампами и на глазах схватывалась, и следующая полоса ложилась рядом, внахлёст, и шва между ними не было. Шнек работал тихо. Насос не выл. Я слушал, как слушают станок на первом проходе после ремонта, и ничего лишнего не слышал.
Всю жизнь я делал то, чего никто не видит. Шпиндельный узел стоит внутри станка, направляющая тоже, и человек, который на этом станке точит, не думает о том, кто сделал узел, пока узел не застучит. Так было с отцом, так было со мной, и я считал, что это и есть честная работа: если не видно, значит, в допуске. А сейчас за машиной на лёд ложилась полоса, которую видно было с любой трибуны, и завтра по ней поедет моя дочь, и будет ехать по ней весь сезон, и ни разу не подумает про втулки, и это правильно. Выходило, что за двадцать лет я ни разу не сделал вещи, на которую можно смотреть, и сделал только сейчас, в подсобке, на чужой машине, за чужой лёд. Думать об этом было странно, и я думал, пока машина шла третий круг.
Семёныч подошёл и встал рядом, тоже положил руки на планку. Машина пошла на следующий круг.
– Серёга бы понял, – сказал он.
Я кивнул. Отец понимал всё, что сделано руками и не стучит.
Костенко подошёл с другой стороны, с ключами.
– Павел Сергеевич. У нас в области ещё четыре арены с такими же машинами, три стоят. Чехов, Ступино, Протвино, Подольск. Мне директора звонят, спрашивают, кто мне делал. Вы ИП открыть можете?
– Сейчас нет. Всё, что заработаю, уйдёт в массу. Вот закончится процедура, тогда.
– А Семёныч ваш?
Семёныч уже отошёл к воротам, где машина заканчивала круг, и обернулся оттуда.
– А я могу.
Он поднял руку, водитель остановил машину, и Семёныч полез под кожух смотреть, как держит насос.




























