Текст книги "Шлюха"

Автор книги: Нелли Аркан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 10 страниц)

Потому-то наверняка я и не выношу, когда парочки целуются, и всякий раз отворачиваюсь, говоря себе, что нет, это долго не продлится, не может долго продлиться, а если я при этом плачу иногда, то потому, что понятие пары в моей голове не укладывается, я не могу представить себе мужчину и женщину, целующихся на скамейке в парке или на вокзале, вцепившись друг в друга, словно нет ничего важнее в жизни, кроме этого штампованного изображения влюбленных, любить по-настоящему значит забыть про все остальное, это значит плевать на свидетелей вокруг, которые ничего ведь и не просили, это значит смеяться вон над той женщиной, которая плачет оттого, что осталась в одиночестве, и просто умирает, когда ей поминутно приходится переходить с одной стороны улицы на другую, нет, пары не существуют, не могут существовать, потому что всегда найдется какая-нибудь шлюха, чтобы примешать свои к их поцелуям и засесть где-нибудь в голове у мужчин, чтобы возбуждать их, всегда найдется след помады на воротничке рубашки, небрежно брошенной в корзину для грязного белья, пары не существуют, я сама так решила, я не хочу этой логики «я твоя, а ты мой», не хочу, и я перейду на другую сторону улицы столько раз, сколько потребуется, отведу глаза, отвергая все, что творится на заднем сиденье машин, и, поверьте мне, я бы кулаками разбила зеркальце заднего вида еще до того, как смогла бы там что-то увидеть.

Однако мне довольно рано дали понять, что пары любят уединяться в спальне и спать в одной постели, что они делают вдвоем всякое такое, и ходят под ручку, по воскресеньям, после обеда, когда хорошая погода, а дети уложены, что вечером отправляются в кино посмотреть фильм, склонив голову на плечо друг другу, что они должны соприкасаться какой-нибудь частью тела, что бы ни делали, из страха, что их примут за брата с сестрой, или, того хуже, за отца с дочерью, и так они выставляют напоказ свою парность в ресторане, где играют ногами под столом, и в постели, где шумно занимаются любовью, где нарочно кричат, чтобы соседи слышали, до чего им хорошо, и чтобы могли представить себе эту картину, чтобы прижались ухом к стене и закопошились рукой в штанах, чуть распустив пояс, впрочем, мои родители тоже спали в одной постели, и это мне казалось потрясающим, потому что она занимала все место в спальне, правда, хоть они и спали вместе, но взяли за привычку оставлять между собой как можно больше пространства, один справа, другая слева, мать слева, а отец справа, это была нерушимая граница между ними, широкая, будто третий человек, как бы обозначавшая, что там должен находиться кто-то, кто может возникнуть в любой миг, чтобы потребовать то, что ему причитается, чтобы вновь занять свое место между моими родителями, чувствовалось, что это место священно, они могли занимать его лишь крепко заснув, лишь когда перестает сознаваться присутствие другого, а может, они и соединялись среди ночи, в каких-то миазмах своих сновидений, один касаясь коленом ноги другого, быть может, они так и лежали бок о бок, не зная об этом, но я сомневаюсь, они бы защищали интимность своего сна вплоть до его потери, и наверняка должны были подсматривать одним глазком или вдруг просыпаться от случайного соприкосновения, с бешено колотящимся сердцем из-за того, что оказались в опасности, из-за того, что увидели смерть вблизи, хотя знали, что она на другой стороне кровати, готовая напасть при малейшем ослаблении бдительности, а потом они должны были держаться начеку до самой зари, бесшумно сидя в постели, чтобы издалека увидеть приближение врага и бежать при первом же его поползновении, а что это там рука нашаривает под подушкой, и чего надо этой беспрестанно ворочающейся голове, но с годами им, быть может, уже и не надо было держаться настороже во время сна, потому что их перемещения подчинились необходимости, экономии драгоценной жизненной энергии, которая удерживает каждого на его стороне, даже если он спит в пустоте, или почти, лицом наружу и свесив руку с постели.

Итак, было между ними это место, открывавшее мне объятия, чтобы я заполнила его собой, и если я его занимала, то, быть может, для того, чтобы удостовериться, что нет между ними никакой связи помимо меня, потому что мне надо было стать для них тем, чем они не могли быть друг для друга, стало быть, вот оно, место для меня, думала я наверняка, как ребенок верит, что может повлиять на дождь и хорошую погоду, вот место для меня или для какого-то ночного гостя, для призрака моей сестры, и так я спала в постели моих родителей годами, обосновалась там, как только смогла ходить, и лет до десяти, быть может, занимала это лишнее место в их постели, потому что надо же было взять на себя все, что их разделяло, и, слыша из своей постельки в розовый горошек, как они ложатся, всегда около десяти часов вечера, я бесшумно входила в их спальню и ложилась, совсем маленькая, между ними, лицом к отцу или к матери, чаще всего к отцу, потому что моя мать терпеть не могла видеть меня рядом с собой и прогоняла, даже не словом, а скорее неким звуком, она шикала на меня, как шикают на кошек, чтобы они не забирались на стол или не играли с комнатными цветами, стиснув зубы и собираясь перейти к шлепкам, если те не послушаются, и она, конечно, не хотела, чтобы я спала с ними, но у отца было другое мнение, она же никому не мешает, лежит себе тихонько, говорил он, она станет стеной, которая мне нужна, чтобы защититься от тебя, молчал он при этом, и если бы моя мать уже не была личинкой, она могла бы настоять на своем и вытолкнуть меня ногами с постели на пол, плюя мне в лицо, как это делают самки, когда спорят из-за самца, могла бы одним ударом когтей сделать бесполезной эту предавшую ее юность, так привлекавшую моего отца, потому что он мог ее трогать, держать на руках и кружить за ноги, не остерегаясь мебели, которая могла бы оказаться на ее пути и размозжить ей череп, наверняка он так интересовался ею, потому что она его возбуждала, потому что у него вставало от тоненьких испуганных вскрикиваний той, которая еще не научилась остерегаться чужой силы, а надо бы, потому что однажды ее вполне могут швырнуть о стену или задушить большими пальцами, да, моя мать могла сделать немало, чтобы спровадить меня от себя, во имя сохранения образа пары, раз уж сами они парой не были, могла бы, но не сделала, не сделала, хотя должна была, должна была лишить меня возможности мешать и дать мне шанс стать нормальной, жить жизнью женщины, с мужчиной, с одним, а не с тысячей, с мужчиной, который не был бы моим отцом, не хватал бы меня за волосы, заставляя менять ритм, в котором я ему сосу, она могла бы и себе дать шанс – иметь какую-то жизнь и заниматься любовью в постели, еще не занятой другой, и, кто знает, может, и я не стала бы шлюхой, но как тут проверишь, хотя, в любом случае мой отец не прикасался бы к ней, даже если бы меня там не было, даже если бы все женщины мира вдруг умерли, оставив мою мать владычествовать над желанием мужчин, я это знаю, потому что место было свободно задолго до того, как я его заняла, вот в чем драма, то, что меня убивает, поджидало меня задолго до того, как я родилась, и, видите ли, слишком поздно объяснять, что было, чего не было, слишком поздно, чтобы дать обратный ход моим размышлениям, связывающим меня с этими клиентами, которые хотят отыметь меня в задницу, потому что не могут делать этого со своей женой, в общем, которые хотят делать со мной все, чего не делают со своей женой, впрочем, я не хочу с самого начала испробовать все то, на что моя мать не имела права, эти позывы к анальному сексу, которых у моего отца к ней не было.

И потом, у кого я, собственно, должна просить прощения, тоже не знаю, у моей матери, быть может, но не уверена, как бы я добилась прощения за то, что оставила пустоту в ее чреве, которая с тех пор так и не заполнилась, и за то, что отняла у нее внимание мужчин, как могла бы я добиться прощения за то, что получила все, что она потеряла, свежее, без изъянов тело и мужчину, чтобы рассматривать это тело во всех подробностях, прикидывать его вес и заставлять летать над постелью, играя в самолет, покачивая меня, маленького ангелочка с выгнутой спинкой, на подошвах своих ног и изображая гул мотора, врум, врум, вперед-назад, вправо-влево, крепко держа в своих руках мои, совсем маленькие ручки, которые он называл лапочками, потому что в этом возрасте они еще не были настоящими руками, впрочем, ничто еще не было настоящим в этом теле, которому суждено было однажды лишиться своей свежести из-за красных пятен и укусов клиентов, спешащих кончить, еще нечего было выпячивать, потому что у меня еще не было ни запаха, ни непристойных форм зрелой женщины, я не знала ни пота, ни гормонов, ни месячных, в общем, той переполненности, которая прет отовсюду и придает лицу потасканный вид, делает фигуру неопределенной и расплывшейся, нет, ничего такого я не знала, и как могла бы я добиться прощения за то, что не была на стороне моей матери, ее постели, ее мертвого материнского убожества, и не была отшлепана за это, мне бы надо было бесшумно спрятаться под кроватью, предоставив моим родителям наверху полную свободу игнорировать друг друга, мне бы надо было с самого начала перестать быть ребенком и связать себя с этой женщиной, лишенной того, что во всю ширь показывают на календарях, заляпанных маслом и захватанных руками автомехаников, мне бы надо было поклясться ей в верности, поклясться головой всех женщин, преданных своими дочерьми, и надеть траур по тому, что имела когда-то, по бритому лобку неутомимой куклы, по твердокаменным грудям и рту, навеки открытому на всех отцов земли, и на этого отца, на моего, который еще и сегодня разглядывает меня, который по-прежнему, как ни в чем не бывало, высматривает сквозь ткань одежды очертания моих сосков, и, может, был бы не прочь, чтобы я подарила ему дочку, чтобы и она у него полетала над кроватью, протягивая к нему свои лапочки, этого отца, который сам наверняка был бы не прочь подарить мне дочку, чтобы я могла прогнать ее и позволить ему снова начать эту игру, еще на десять поколений, пока мы все не поубиваем друг друга оттого, что не узнали, и потом, в любом случае ни к чему становиться на колени перед моей матерью или кем бы то ни было, потому что прощать-то нечего, вот самое грустное, я сама всего этого хотела, и отца, и мать, нечего прощать, потому что жизнь так устроена, остальное лишь трусость и ревность, так что лучше уж рассказывать себе о жизни парочек, какие видишь в кино, голова одного на плече у другого, лучше набивать себе голову сценариями о торжествах и почестях и закрывать глаза на текущую жизнь, на жизнь соседей, которые трахаются, наслаждаясь оттого, что их слышат, и их детей, на цыпочках входящих в спальню.

И когда время от времени я спала в своей телочьей кроватке, в окружении кукол, открывавших и закрывавших глаза в зависимости от того, сидели они или лежали, моих кукол-страшилок, как я их называла, Мими или Мики-Страшилки, которые мешали мне спать, потому что я думала, что они меня укусят, как только я повернусь к ним спиной, как только закрою глаза, я боялась их стеклянных глаз и косичек до щиколоток, розового платьица и белого фартучка, и белых носочков в маленьких черных туфельках, и когда по неизвестной мне причине отец не хотел, чтобы я спала с ними, я в середке, а они по бокам, я ложилась спать в коридоре, поближе к их спальне, и оттуда могла слышать мать, слышала ее голос, сводивший меня с ума, потому что я не привыкла слышать его ни при каких других обстоятельствах, потому что этот голос, который я никогда иначе и не слышала, обращался не ко мне, уж точно не ко мне, ну да, они трахались, сейчас я это знаю, а должна была бы знать тогда, сходя с ума, должна была понять это и уйти из дома навсегда, положив в узелок грушу и яблоко, уйти с моими косичками, падавшими мне на спину, и в цветастой жакетке, волочившейся по земле, должна была спалить дом, чтобы покончить с тем, что мне не удавалось себе представить, я хочу сказать, понять, что я тут ни при чем, что это меня не касалось, и, думаю, я это знала в любом случае, знала, что то, чем они занимались, меня не касалось, что они меня в этот момент забывали до того, что аж стонали от удовольствия, и знаете, даже сегодня, по крайней мере иногда, я просыпаюсь по ночам от звука голоса, слышу голос женщины, которая смеется, что меня там нет и что это меня не касается, слышу также, как она кончает, и это сводит меня с ума, и если я теряю от этого голову, то потому, что ничего тут не могу поделать, или очень мало, только встать с постели и все зажечь, весь свет и телевизор, и ходить по квартире из угла в угол, словно я хочу найти кого-то, женщину, спрятавшуюся в шкафу, чтобы свести меня с ума, чтобы кричать по ночам, как сова, я больна, оттого что до сих пор все еще лежу в коридоре, прижавшись ухом к двери в спальню моих родителей.

И почему голоса, которые я слышу, всегда женские, наверняка потому, что мужчинам незачем устраивать представление, только женщины хотят разбудить соседей своими криками, хотят раздразнить их своей способностью озвучить то, что с ними делают, слушайте, как я умею кончать, слушайте, только я так умею кричать, я тут единственная, кто умеет распалить мужчину, а если не единственная, то все же самая сильная, самая соблазнительная, вам только надо напрячь слух, чтобы в этом убедиться, только тихонько потянуться ко мне навстречу, вам надо только вообразить себя волком, чтобы я стала Красной Шапочкой, маленькой блондиночкой в большом капюшоне, совсем голенькой под красным плащом, губы ярко накрашены и косички вразлет от каждого толчка, глаза закачены, рот приоткрыт, спина выгнута, ягодицы задраны повыше, подставлены по-собачьи, белые трусики разорваны на щели, которая взывает о помощи, помогите, пусть кто-нибудь меня услышит и найдет, пусть кто-нибудь узнает, что я здесь, принимаю удары сзади, в то время как моя бабушка заждалась своих горшочков с маслицем, пусть сгрудятся вокруг меня, как гиены вокруг остатков львиного пиршества, и пусть получше следят, чтобы то, чего делать нельзя, каждый день случалось в лесу, это и случается, когда дети целиком поглощены своими игрушками, когда беззаботно резвятся, не замечая того, что таится в кустах, того, что шпионит за ними из-за дерева, да, пусть глядят хорошенько, потому что ничего другого не остается, а если остается, то слишком мало, кроме как самому пожелать сделаться волком, чтобы в свою очередь преследовать маленьких девочек, краснеющих при мысли о том, как неприлично показывать свои трусики, о том, что надо бы поосторожнее с такой короткой юбочкой, надетой по недосмотру, можно только распаляться, говоря себе, что так оно и есть, что это жизнь, вы же видите, из этого не выйти, не можешь из этого выйти, не можешь ничего поделать с тем, что случается столь обыденно за твоим домом, за дверью и у соседей, это бывает, как говорится, это движет миром, это старые штучки древнейшего в мире ремесла, которые мне трудно назвать, потому что они повторяются всюду, куда ни бросишь взгляд, в уроках грамматики, которые учишь наизусть, чтобы тебя любили преподаватели, и в яблоках, протертых о рукав рубашки, которые кладешь на их письменный стол, и за занавесями, которые не задергиваешь в надежде быть увиденной в подзорную трубу, и в желтоватых разводах на простынях, в которых угадываешь некую историю, они все равно происходят, что бы ни делали и что бы ни говорили, да и в любом случае ничего тут не поделаешь, и это я уже говорила, от этого можно лишь получать удовольствие или плакать, можно лишь делать это самим, говоря о детях, что в них вся наша радость, что они зеница нашего ока и что надо суметь научить их жизни, из страха, что этим займется кто-то другой.

Вот почему женщины кричат в порнофильмах, вот почему клиенты меня просят кричать, стонать, когда проводят языком по моей щели, и им даже не надо меня об этом просить, потому что это само собой разумеется, надо кричать, иначе все стопорится, останавливается их туда-сюда, потому что они не получают удовольствия, да что с тобой такое, почему не кричишь, почему не кончаешь, понятия не имею, а впрочем, что вы знаете о моем наслаждении, ничегошеньки вы о нем не знаете, не знаете, что я могу наслаждаться молча или кричать без наслаждения, не знаете, что как раз женщинам-то женщины и лгут, да и вообще это неважно, знают мужчины или нет, верят или нет, а важно только это женское паскудство – растекаться оттого, что они единственные, кого слышно, единственные, кто умеет пускать своим голосом пыль в глаза, важна эта их привычка целовать другую женщину, показывая, кто из них двоих красивее, всегда, это в их природе, держать других женщин на расстоянии и привлекать к себе мужчин, приоткрывать дверь спальни, чтобы нельзя было войти, но только смотреть, оставлять щель между шторами, чтобы видно было, как они оголяются, и чтобы только им это было позволено, но мама, почему я не могу видеть папу голеньким, и почему он может тебя видеть голенькой, вот вопросы, на которые я никогда не получала ответа, вообще-то мне, наверное, отвечали, дескать, не положено, дескать, они мои папа и мама, а папы и мамы вполне могут видеть друг друга голенькими, если пожелают, но не дети, потому что дети слишком маленькие, а глазки у них слишком большие, в общем, мне, конечно, говорили что-то в этом роде, но этого было недостаточно, или я этого не хотела, я хочу сказать, такого ответа, вот почему я веду сама с собою вслух эти речи, которые топчутся вокруг одной и той же проблемы, всегда, которые без конца рассказывают трагедию нагих мужчины и женщины в постели, а впрочем, ответы ни к чему, если не задаешь себе правильных вопросов, это я тоже уже говорила, мне бы надо было у них спросить, почему сама-то я там оказалась, в их постели, и смотрела, как они видят друг друга нагишом, почему должна была слышать из-за двери, как они там шепчутся, что наконец-то остались одни, одни во всем мире, чтобы пошептаться между собой, и этот шепот означал для меня, что они хотели быть услышанными не будучи понятыми, вот почему я просыпаюсь по ночам от звука голоса – чтобы ни слова не упустить из сказанного в мое отсутствие, чтобы уловить наконец, что же привязывает их к жизни, пока они думают, будто я где-то в другом месте.

И если хорошенько подумать, то, что они шептались между собой, будто им приятно оставаться наедине, вовсе не означало, что они любили друг друга по-настоящему, я думаю, что они вообще никогда не шептались о чем бы то ни было, ни о чем не шушукались в прилегавшей к их спальне ванной комнате, отделанной розовой плиткой, куда мне входить запрещалось, потому что она была только для них, я их слышала однажды вечером из их постели, плача под одеялом, и, если подумать, моя мать, наверное, просила моего отца передать ей мыло, а отец, наверное, ответил, что оно кончилось, что ей надо было его купить, ей ведь все равно больше нечего делать, и так они, должно быть, тихонько попрекали друг друга в неспособности делать что-либо, должно быть, сваливали друг на друга свои промахи, переругивались приглушенными голосами, вместо того чтобы намыливаться по очереди или намыливать друг друга, сначала спину, потом грудь, внутреннюю часть бедер, затем половой орган, должно быть, они делали все, что можно, только не говорили друг другу о любви, потому что не верю я в это, не хочу, и даже если бы они расчувствовались, оттого что были в ванной голышом и намыливали друг друга, даже если бы щекотали друг другу соски кончиком языка, они смогли бы делать это, лишь закрыв глаза и воображая себе кого-то другого, лишь представляя себе некий параллельный мир, где они бы не были мужем и женой, им пришлось бы закрыть глаза на другое место и другую историю, на другое имя и другое тело, им пришлось бы разойтись по углам и мастурбировать на баночки с кремом, делая вид, будто моются, нет, они могли бы это делать, только отогнав от себя то, чему так и не удалось зародиться между ними, сообщничество тех, кто умеет смеяться над недостатками другого, кого волнуют вяло стоящие члены и отвислые груди, так что это мне надо было слышать их голоса там, где они не говорили друг с другом, надо было верить, что они лицом друг к другу, когда они поворачивались друг к другу спиной и торопились покончить со своим туалетом, надо, потому что я должна была понять, почему пла́чу одна в их постели, рассказывая себе истории о бедняжках и сиротках, почему сижу, зажав голову меж колен и убаюкивая себя, раскачиваясь вперед-назад, вправо-влево, стуча по матрацу ногами, как это делают безумные, когда им надоедает, что им некуда спешить, когда у них так много дней впереди, что им кажется, будто они разучились жить, и с тех пор я всегда вздрагиваю, оказавшись перед теми, кто любит друг друга, перед их комедией взаимной любви на парковой скамье, и мне всегда хватит коленей, кулаков и ног, чтобы защититься от чужого несчастья, слишком уж много пространства между ними, чтобы я туда не затесалась, слишком много тишины, чтобы я могла заснуть, слишком много спины, чтобы мне удалось поверить, будто это и есть жизнь, долгий монолог ног, стучащих по тому, что не было сделано.

И именно так, с головой, зажатой меж колен, я любила всех мужчин моей жизни, люблю моего психоаналитика, который не замечает, как ерзает мое тело на кушетке, когда мне становится тошно твердить о своей превращающейся в личинку матери и об ищущем удовольствий отце, когда мне хочется встать, чтобы показать ему, что я не только голос, и что один-единственный удар ногтями может сказать об этом столько же, сколько десять лет болтовни о том, что кроется за словами, что оставленные ими следы будут под стать ярости ребенка, требующего материнскую грудь, впрочем, кто знает, не спит ли он, уткнувшись головой в ладони и видя меня во сне, нагишом в ванной, кто знает, не мастурбирует ли он в тишине, чтобы придать немного жизни моим рассказам, вот чего я никогда не узнаю, вот чего не имею права слышать, а что бы произошло, если бы я это узнала, что стало бы, если бы я его застукала с рукой, запущенной в брюки, и взяла бы его член в свой рот, сколько бы времени осталось нам жить, если бы я стала его перекатывать снизу вверх и справа налево, сколько времени до оргазма, до конца света, до разящей молнии, ну, этого я тоже не знаю, и, быть может, лучше бы уж это случилось наконец, быть может, я и умираю оттого, что ничего не происходит, и нам надо переиграть сцену с моими родителями в ванной, сделать наконец жесты там, где только мои слезы, быть может, было бы лучше повернуться лицом друг к другу и заговорить о любви, обхватить друг друга, стоя в воде, и щекотать все, что подвернется под руку, было бы лучше, чтобы мы хоть на одно мгновение стали клиентом и шлюхой, на время одного сеанса, тот, кто платит, и та, что отдается, надо бы нам поменяться ролями в тот самый миг, когда он закроет свои книги и станет мужчиной в моих объятиях, но этого не случится, в последний раз не случится, это не может случиться, потому что такое никогда не происходит, когда речь идет обо мне, когда требуют чего-то от жизни, стоя на краю смерти.