Текст книги "Шлюха"

Автор книги: Нелли Аркан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц)

Лучше вернуться к главному, к якшанию моего рта с бесчисленными членами, которым не терпится спустить и возобновить свой нетерпеж, так вот, вы не можете знать, если только вы сами не шлюха или не клиент, что, в конце концов, вполне вероятно, не можете представить себе, что значит иметь дело с чужим желанием, которому нужно ваше, а у вас его нет, в общем, уже нет, потому что оно исчерпано, клитор под настойчивостью ласк становится как заноза, это становится тиранством – наслаждение, которое стремятся доставить, не задумываясь, что слишком – это слишком и что добавлять уже незачем, что можно сойти с ума, когда слишком часто видишь повторение одного и того же жеста, это как китайская пытка, как капля воды, упрямо долбящая в одну точку на темечке, вы не представляете, что такое все эти мужчины, которым и в голову не приходит, что есть предел тому, что женщина может дать и получить, которые и слышать не желают, что у всего есть свой конец, что она, возможно, уже ничего не может дать или получить, которые и знать не хотят, что я умираю от желания сказать им, что ничего от них не хочу, а если и хочу, то самую малость, только деньги в конечном счете, но они стараются забыть, что для желания нужно нечто большее, чем их необъятный член, большее, чем сосать еще и еще, сосать до смерти, они не хотят понять, что нужно время, чтобы родилось желание, по крайней мере больше того, что уходит на вынимание денег из бумажника, они не понимают, что эта сделка возможна только при обоюдном соглашении ни в коем случае не высказывать всю правду и что надо верить во что-то другое, в некую иллюзию, будто аппетит может вызвать первый же встречный, даже жирный или глупый, и потом, они в любом случае замечают тучность только у женщин, сами-то они могут быть какими угодно, посредственными и обрюзгшими, у них может вставать лишь наполовину, тогда как женщинам дряблость и морщины не прощают, это совершенно неприлично, не надо забывать, что именно тело определяет женщину, шлюха тому подтверждение, она подхватывает эстафету у слишком старых, слишком уродливых, подменяет своим телом тех, кому больше не удается удовлетворить требования мужчин, у которых стоит всегда на более крепких, более молодых.

_____

Это верно, я несправедлива, это не все, есть и кое-что другое, даже у мужчин, потребность нравиться, например, ощущать себя красивым и добрым, впрочем, они придают слишком уж большое значение размеру своего члена, достаточно ли он толстый, вполне ли длинный, а еще они хотят доставить мне оргазм любой ценой и единственно ради моего удовольствия, водят по мне языком, словно я одна большая половая щель, словно это нормально, делать такое женщине, которую видишь впервые, женщине, которая могла бы быть им дочерью, никогда не надо об этом забывать, а также оставляют большие слюнявые потеки у меня на бедрах, а потом смотрят на них, будто это из меня натекло, ты протекла аж до колен, милочка, сама видишь, как тебе это нравится, а я им любезно улыбаюсь, продолжай, дорогой, главное, не останавливайся, а что делают их жены во время этих меж-двух-деловых-встреч, не зарятся ли они на водопроводчика или почтальона, как в старых добрых фарсах о том, откуда берутся дети, или они сейчас спят, как моя мать, умирают под одеялом оттого, что их так мало видят, так мало касаются, кожа у них на животе дрябнет, руки покрываются бурыми пятнами и пожирают друг друга, а позволяют ли они своей дочери вдоволь набаловаться с членом отца, дорогого папочки и дядьев, у которых встает, когда они берут ее к себе на колени, чтобы прокатить, слегка подбрасывая, на сон грядущий, маленький галоп перед вечерней молитвой, податливость еще растущей плоти, которую хотят перехватить на лету.

Мне не нравится ход этих размышлений, есть тут что-то, чего я не понимаю, чего не могу понять, мне это не нравится, но все равно лучше не отступать, раз я не знаю ответа, который в любом случае приходит гораздо раньше вопроса, это как у насекомых и крыс, неистребимых при любой катастрофе, жизнь помоек, побеждающая смерть, победа инстинкта над добром, и что такое добро, этого я тоже не знаю, я могу лишь плакать над трупом своей матери, пока мой отец все чаще бегает по шлюхам, перебирая их одну за другой, но однажды он наткнется на меня, на плоть от плоти своей, от которой меня тошнит, потому что она обетована забвению, и пусть он заберет ее обратно, эту плоть, в конце концов, у него к ней наверняка больше желания, чем у меня, так что пусть швырнет ее о какую угодно стену, руками, членом, пусть возьмет меня наконец, чтобы покончить с этой вечной натянутостью между отцами и дочерьми, ну как можно, думаете вы, да точно так же, как это можно здесь, в рамках моего шлюхиного ремесла, в этой комнате, куда мой отец в конце концов скоро придет, да, придет рано или поздно с мыслью, что за дверью, быть может, окажусь я, а я ему открою, тоже думая, что он вполне мог бы тут очутиться, и каждый из нас, увидев друг друга там, будет шокирован, оказавшись соответственно в ролях шлюхи и клиента, и мы хлопнем дверью, крича, какой срам, куда катится это общество, где дочери шлюхи, а отцы клиенты, и давно ли катится, боюсь, всегда, с тех пор, как у отцов есть член, а у дочерей свежее тело, чтобы поделиться им с целым светом, и отец с дочерью вернутся к своей жизни с впечатлением, что разыгралась некая драма, давно намечавшаяся, правда, как окончание века, он и она лицом к лицу, и оба с мыслью я это знал, я это знала.

А вы наверняка задаетесь вопросом, к чему тогда все это, почему я не брошу это занятие, которое сама же изобличаю и которое меня убивает, понятия не имею, быть может, такова моя природная склонность, раздеваться и ложиться в любое время, сносить ласки и любить все это, я хочу сказать, что да, предполагаю, что люблю это, в общем, если бы я умела любить, я бы это наверняка любила, но и деньги тоже, кажется, я еще не говорила о деньгах, которые наполняют мою жизнь вещами, которые можно покупать, перекрашивать и переставлять, не говорила, что с этими деньгами я могу заниматься собой сколько угодно, в любую минуту, до бесконечности мыть волосы новым шампунем, бегать по хирургам, поддерживать ту молодость, без которой я ничто, и ту белокурость, которая придает сексуальность моему взгляду, деньги для поддержания, во-первых, моей молодости, а затем привлекательности, для того, что повторяется здесь, клиент за клиентом, чего я не приемлю, и что испытываю каждый день, эти мужчины, которых нет там, где они должны быть, и которые идут туда, куда не имеют права, вам надо знать, что я стала шлюхой отнюдь не с первым клиентом, нет, я была ею гораздо раньше, еще в детстве с фигурным катанием и чечеткой, я была ею в волшебных сказках, где требовалось быть самой красивой и безудержно спать, я телка, утонувшая в зеркале среди сотен своих бычков, которые порой приходят к ней, чтобы напомнить, кто она такая, приходят между двумя приключениями, когда устанут сочинять свою жизнь и обследовать местность, когда им надоест сидеть на верхушках своего леса, представляя себе Глотку, хохочущую над тем, как хитро они сами себя провели, и тогда, в эти мимолетные моменты, они смотрят на телку, а та смотрит на себя, и думают, какая она красивая, когда думает, что она такая красивая, какая желанная, когда ищет в зеркале абсолютную черту своей красоты.

* * *

Не надо думать, будто все мужчины одинаковы, будто у всех каждый раз встает одним и тем же параллельным движением, потому что среди них найдутся два-три, которые мне все же сопротивляются, я хочу сказать, делают это нарочно, словно обязаны очень крепко держать себя в руках, опасаясь, что вот-вот дрогнут, и среди таких мой психоаналитик, я знаю, какое впечатление производит это слово на людей, они сразу воображают себе старика с палочкой, который то подносит заметки к своим близоруким глазам, то отдаляет, поправляя указательным пальцем очки на носу, засыпает под рассказы своих больных, потому что слышал слишком много жалоб на то, что они не были всем для своей мамочки, сумрачная комната, пахнущая безумием людей, которые пришли сюда поведать о своей безысходности, отсыревшие книги и каменные образины, в общем, нездоровая наука для не совсем нормальных людей, и вы вправе думать так, потому что почти так оно и есть, и к тому же этого надо было ожидать, с постели на кушетку, от клиента к психоаналитику, это почти одно и то же, мужчина и женщина, поминутно думающие о том, чего не должны делать, не глядя друг на друга, а если глядя, то очень мало, только при приходе и уходе, это сделка между мной, говорящей о том, каково сосать на потоке, и им, подглядывающим против своей воли, два извращенца, которые наяву стараются не касаться друг друга, удерживаются в границах дозволенного, в равновесии между тем, что говорится, и тем, что не делается, и так мы склоняемся к тому единственному, что может нас объединить, к моему несчастью, к моей участи личинки, к чему он снисходит, следуя за мной, словно чтобы избавить меня от этого, но, по сути, тут он бессилен, потому что я слишком близка к смерти, а на это потребовалось бы время, слишком много времени, чтобы увидеть, как земля разверзается под моими ногами, потребовалось бы слишком много слов, чтобы остановить мое падение, для этого надо, чтобы я не была сама собой, не была настолько своей матерью, надо, чтобы моя мать убила себя, покончила с собой, чтобы я смогла ненавидеть ее вслух и жить этой ненавистью, разбудить ее, вывести из глубины мрака, вынудить к возмущению, оговаривая ее все больше и больше, чтобы вернуть из царства мертвых, и так мы убивали бы друг друга, пока между нами не исчезла бы любая причина для ненависти или любви, пока мы не стали бы чужими, неузнаваемыми, разбросав нашу память на все четыре стороны, чтобы никогда даже не догадываться о существовании друг друга, то, что надо, непомерно, беспримерно, я требую не чего-нибудь, а начать все с самого начала, а тут уж никто ничего не может поделать, понять, что надо, еще можно, но поделать уже ничего нельзя, вот почему в рассказе о моих горестях мы всегда возвращаемся к этому, к делу обольщения, я тяжело выдыхаю свою историю, словно в самый разгар соития, изнемогаю и замираю, расплачиваюсь, глядя куда-то в сторону, словно о деньгах между нами и речи не было, замалчиваю слова, которые наполняют комнату из-за этого замалчивания и выявляют то, что я бесконечно желаю, проклиная, то, чего не должна желать, все-таки ради психоанализа этого желать нельзя, а нельзя как раз потому, что хочется, и чем больше хочется, тем больше нельзя, совсем как мы с отцом, когда захлопнем дверь друг перед другом, и тем сильнее, оттого что будем знать, кто стоит за ней, поскольку на тысячу ладов воображали уже себе нашу встречу, встречу его члена и моей щели, недоступных и все же таких близких.

И должна ли я бояться этого события больше других, ну нет, этого я не боюсь, у того, чего я хочу, нет привычки сбываться, это никогда не сбудется, хотя было бы лучше, если бы сбылось, чтобы мне проснуться или убить себя, чтобы началось наконец хоть что-нибудь, мне надоела эта вечно откладываемая на потом возможность, и я ненормальная, раз хочу всего этого, все подруги мне это говорят, по крайней мере, если бы у меня были подруги, они бы все мне это сказали, я ненормальная, но никому не позволю отнять у меня и это, аномалию желания, способного меня уничтожить, я никому не позволю помешать мне желать смерти, потому что это все, что у меня есть, по крайней мере все, чего я хочу, ведь хотеть по-настоящему значит хотеть чего-то одного, без альтернатив, без компромисса, который слишком похож на мою мать, на личинку между сном и ожиданием превращения во что-нибудь.

* * *

Теперь мне надо вспомнить, когда и как все началось, как я смогла в первый раз отдаться мужчине за деньги, думаю, сперва это было ради денег, но потом стало чем-то другим, и уже было что-то другое в самой потребности денег, наверняка я торопилась покончить со своей девственностью, вынудить мужчин взять меня, потому что я была тут, я и никакая другая, я не знала еще, что можно трахать женщину, думая о другой, не знала, что вымысел может заслонять собой реальность, впрочем, откуда бы я могла узнать, что можно распаляться и от какого-нибудь образа, всегда одного и того же, от шевеления пальцев на ноге или же от выговаривания похабных слов, кончать от каких-то обрывков, не принадлежащих миру живых, от нейлонового чулка, от отпечатка красных губ на белом воротничке рубашки, откуда мне было знать, что след былого может будить воображение сильнее, чем сам предмет, и не надо думать, что это меня шокировало, нисколько, у меня теперь и у самой есть маленькие причуды, собственные странности, сегодня я совершенно освоилась с нелепостью того, что внезапно приходит мне в голову во время оргазма, распирающие корсаж женские груди, уступающие подтяжки, дядя с племянницей сквозь приоткрытую дверь, отныне я знаю слишком много о том, что творится в голове моих клиентов, чтобы чувствовать себя задетой, когда у них встает, а вообще-то я уже ничего не знаю, похоже, мне надоело знать, понимать, что я тут ни при чем, что я оказалась не там, где надо, но ловушка захлопнулась, не могу сказать какая, быть может деньги, возможность валяться под одеялом или в пенной воде ванны, слоняться месяцами, не имея другой заботы, кроме как купить себе новые туфли, ласкать себя весь день, поджидая очередного клиента, обедать в ресторане и напиваться с другими шлюхами, которые мне на самом деле не настоящие подруги, а скорее товарищи по работе, нас связывает тайное братство, где насмехаются над членом клиентов, перемигиваются, делая вид, что не могут удержаться от смеха, словно мы сообщницы, словно сообщничество в этом и состоит, в ухмылке шлюхи, обращенной к товарке под самым носом клиента.

И у меня нет памяти о моей прежней жизни, я уже не могу представить себя иначе, отныне у меня есть звание, должность и репутация, я шлюха крупного калибра, на меня очень большой спрос, я могу путешествовать по жарким странам с белыми людьми, которые, как веером, обмахиваются банкнотами, с клиентами, которые покупают все с таким видом, будто для них это пустяк, чтобы показать свое превосходство белого человека, чтобы дать понять, что купить можно все, женщин и чужую нищету, а то, что они вдвое старше меня, уже ни на кого не производит впечатления, видя нас на пляже, люди сразу же смекают, о чем речь, я это вижу по тому, как они не обращают на нас внимания, а впрочем, я часто задумываюсь, что подумала бы моя мать, увидев меня вот так на пляже с мужчиной ее возраста, ничего бы не подумала, потому что она не умеет видеть такие вещи, контрасты и несообразности, и к тому же она не добралась бы сюда, на пляж, это слишком далеко, слишком жарко и надо лететь самолетом, рак кожи и все такое прочее, опасность есть в непривычное время непривычную пищу, я и так в сотне тысяч лье от ее личиночьей жизни, она об этом даже не думает, и мне тоже надо бы думать об этом поменьше, но это сильнее меня, лучше бы там оказалась она, а не я, лучше бы она еще раз стала молодой и красивой, а потом вернулась в свою постель и взяла с собой этот миг и долго его там обдумывала, перебирала в памяти снова и снова, до тех пор пока ее жизнь не свелась бы к этому единственному мгновению солнца и пляжа, где ее кожа не нуждается больше в подкраске, где ее рот станет настоящим ртом, а не просто чертой, и сможет улыбаться настоящей улыбкой, уголками губ кверху, где ее тело перестанет зарываться в нору и превратится в мост между нею и другими людьми, между ее собственной жизнью и жизнью моего отца.

А то, что на пляже во мне распознают шлюху, волнует меня меньше всего на свете, очевидность торговых операций, совершаемых относительно моей особы, меня ничуть не смущает, но клиентов, возможно, да, в общем, могла бы смутить, если бы они умели стыдиться того, что не обольстили женщину, а купили ее, но, быть может, им нравится лишний раз выставить напоказ свою покупательную способность, может, они хотят щегольнуть этой молодкой рядом с собой, потому что она дорого стоит, или, быть может, они считают, что женщины могут любить кого угодно, что они бегут как маленькие щенки, за первым встречным, готовые отдать ему всю свою любовь и нежность, жалкие твари, понятия не имеющие об уродстве и глупости, и они были бы вправе так думать, потому что почти так оно и есть, но я опять несправедлива, они не так убоги, как я утверждаю, я хочу сказать женщины, шлюхи и телки, с их косностью и слабостью, со всей этой тошнотворной податливостью, существуют женщины сильные и деятельные, это все скажут, все таких знают, тем лучше для них, и для вас, если вы таких знаете, в сущности, это я больная, раз не умею рукоплескать тому, чем не умею быть, сильной и деятельной, это не ваша проблема, если я смотрю на мир из постели моей матери, из глубины ее жалкого сна, сна женщины, которая ждет того, что никогда не случится, поцелуя прекрасного принца, прошедшего сквозь колючие дебри, чтобы добраться до нее, превратившего свою жизнь в путь к ней, но он никогда не придет, потому что его нет и никогда не было, но было бы лучше, если бы она решила, что он умер по дороге, где-то среди ненасытных растений, было бы лучше сказать моей матери, что он оказался в плену у камыша, чтобы она могла умереть, воображая, что была безумно желанна, что ее неудавшаяся жизнь не удалась вовсе не из-за нее самой, а из-за кого-то другого, кому было суждено сгинуть ради нее, Спящей красавицы, умершей оттого, что слишком долго спала.

_____

А я не сплю, не могу спать, как мне спать, когда она у меня на руках, я могу только думать о ней и беситься, что она спит вот так, вынуждая меня проживать две жизни, и свою, и ее, вынуждая делать дважды все то, что она не сумела сделать с моей разгуливающей по свету вагиной, с моим телом, которое могло бы понести ребенка любой нации, и к чему бы это привело, думаете вы, вот так совокупляться без счета, словно это цель жизни, а была бы она удовлетворена моей жизнью, которой я живу ради нее, сумела ли бы порадоваться чужим излишествам и тому, что жила ради этого, ради меня, чтобы позволить мне таскаться из постели в постель и переигрывать тысячу раз момент ухода, чтобы ложиться и сразу же вставать, ну, почти, после нескольких ласк, покидать постель прежде, чем ее сон настигнет меня, покидать еще до того, как станет невозможно там оставаться, потому что с годами она потеряет свою память о беспрерывной любви, примет форму моего ухода, и в тот день я смогу сказать, что мне это удалось, я бы целую жизнь потратила на этот подвиг, покинуть тысячу мужчин, забыть их имя в тот самый миг, как только встану с постели.

* * *

Трудно думать о клиентах по одному, их слишком много, они слишком похожи друг на друга, как и их комментарии в интернете, неотличимые одно от другого тявканья, одни и те же слюнявые восклицания, she has such a nice ass but she has fake boobs[1]1
  ...у нее потрясающий зад, а сиськи фальшивые (англ.).


[Закрыть], впрочем, у них и имена одни и те же, или почти, Джек, Джон и Питер у англоязычных, Пьер, Жан и Жак у франкофонов, и, в конце концов, у меня нет желания думать о них так, я хочу сказать, по одному, я и без того теряю слишком много времени, давая им кончать, да это и ни к чему, я только еще больше запутаюсь и меня затошнит, я предпочитаю думать, что речь идет всегда об одном мужчине, что это одно и то же мужское лицо без прошлого и без будущего появляется оттуда, из-за двери, и уходит в никуда, я хочу думать, что это всегда один и тот же член, который я всякий раз одинаково ублажаю, и, вернувшись вечером домой, отчетливо помню только деньги, я говорю любому, кто хочет слышать, сегодня я заработала столько-то денег, и пересчитываю купюры одну за другой, много раз подряд, чтобы как следует проникнуться этими деньгами, взявшимися здесь ниоткуда, сто семьдесят пять плюс триста двадцать пять долларов, надо еще пересчитать, пока не останется одна-единственная цифра, которую я разлагаю на части, на множество вещей, которые надо купить, новое летнее платье и сумочку к нему, новые тени для век от Шанель, что продаются в Итоновском центре, накладные ногти и лак для них, цветы для балкона и удобрение для них, сами видите, мне хватит на два дня, в течение которых можно не вспоминать о Пьере, Жане и Жаке, два дня, чтобы выбросить Джека, Джона и Питера из головы, чтобы не думать ни о чем, кроме денег и того, что надо купить, словно мне до смерти этого хочется, словно платье, косметика и цветы заменят в моей жизни то, что мне надо забыть.

Но порой это выше моих сил, я имею в виду забыть, свести клиентов к одному-единственному мужчине, а потом и к одному члену, порой они занимают слишком много места со своими причудами, забываешь даже, что у них есть половой орган, видя, до какой степени они не в себе, хочется плакать вместе с ними, потому что это единственное, что тут уместно, и в такие моменты я думаю уже не о деньгах, невозможно думать о деньгах в такие моменты, можно думать лишь о том, что никогда не сумеешь забыть, как убого мужчины любят женщин, и о собственной роли в этом убожестве, о предназначенных нам безысходных ласках и о замыкающейся вокруг нас комнате, и я говорю, что даже если очень сильно зажмурить глаза, если только это и делать, на все зажмуривать глаза, даже если убежать очень далеко, убегать всю жизнь, ничто не заставит нас забыть эту опустошенность, которая объединила шлюху и ее клиента, ничто не заставит забыть это безумие, увиденное с такой близи, что его и не признаешь, не сразу, по крайней мере только когда остаешься одна и не можешь не думать об этом снова и снова, как в тот раз, когда дверь закрылась за Майклом-псом, мужиком шести футов ростом, который хотел, чтобы ему выдавливали глаза большими пальцами, я ничего о нем не знаю, потому что он никогда мне ничего не рассказывал, и, если хорошенько подумать, ему бы понадобилось слишком много времени, чтобы поведать мне всю цепочку событий, в конце которой он пришел к тому, что стал кончать от обращенного к нему презрения и мастурбировать, представляя себе, как его пинают ногами, не зря же его зовут псом, как забыть этого человека, который визжит и скулит, как животное, и просит, чтобы я его била по лицу и кричала, чтоб он не смел спускать, тебя не просили на меня смотреть, собака, опусти глаза и лижи, бери, будешь знать, и что же это за личинка такая собачья, что за пес, у которого встает несмотря на все побои, несмотря на всю нелепость этого возбуждения от боли и стыда, от того, что он мне, шлюхе, показывает самое грустное из представлений, безграничную преданность раба своему хозяину, а потом, чего уж там, как после таких картин не почувствовать омерзения, как не выискивать того, что кроется под костюмами всех этих мужчин там, на улице, когда они идут на работу, помахивая кейсом, который придает им солидность, как сдержать тошноту от учреждений и контор, в общем, от всей этой системы, где псы корчат из себя деловых людей, и если бы однажды я с ним столкнулась снаружи, в настоящем мире, вне этой комнаты, я бы отвернулась из страха, что не увижу в нем ничего ненормального, из страха, что не замечу признаков безумия и сама немного сойду с ума, ну да, разве не сумасшедшей надо быть, чтобы бить людей только потому, что они об этом просят, разве не личинкой надо быть, чтобы вот так блудить с псами, вплоть до того, что начинаешь забывать, до какой степени разучилась отказывать в чем бы то ни было, вплоть до того, что перестаешь понимать, что во всех прочих случаях сама становлюсь сукой, пресмыкающейся личинкой, которая скулит, когда ее об этом просят, и опускает голову, когда ей дают деньги.

Так почему же я не могу высоко держать голову и, бросая дерзкий вызов клиенту, считать и пересчитывать перед ним купюры, чтобы он почувствовал, что его присутствие неуместно, чтобы дать ему понять, что никогда не унижусь до того, что читаю в его взгляде, до этой пресмыкающейся и угодливой твари, у которой сил хватает только на то, чтобы склониться и закрыть глаза, не знаю, но если я опускаю голову, то не для того ли, в самом деле, чтобы не встретиться лицом к лицу с тем, чем я стала, тоже уже не знаю, быть может, потому что все все время повторяется, потому что, бросая день за днем вызов трем тысячам мужчин, я бы только измотала себя понапрасну, потому что лучше как можно скорее уступить и склониться, чтобы покончить с нескончаемостью этой борьбы, которой я в любом случае не хочу, и разве сами они не убогие, раз платят за то, только за то, чтобы им сосали, словно шлюхи только для того и живут, чтобы опускаться на колени перед кем попало, на своем пути от постели к зеркалу и от зеркала к постели, словно это должно непременно выражаться в деньгах, ну, я тоже не знаю, потому что невозможно знать что бы то ни было, если вопросы, которые задаешь, не настоящие, если они ни к кому не обращены или, наоборот, к слишком многим людям сразу, так, может, они все-таки убогие, но это неважно, убогий тот, кто платит, или нет, они всегда будут выше тех, кто получает плату, опустив голову, не я это придумала, это закон природы, достаточно лишь понаблюдать схватку волков между собой, волков и львов, которые ничего не знают о том, что взгляды различаются в зависимости от точки зрения, они умеют только то, что им диктует инстинкт, выпячивать грудь, когда побеждают, и поджимать хвост, когда проигрывают, член или торчит, или прячется между ног, только животные умеют оставаться честными, вот это правда, а все остальное лишь шутовство и религия, то, чем себя утешают, чтобы не умереть от правды.

И эти три тысячи мужчин, исчезающие за дверью, понятия не имеют, что мне пришлось нагородить, чтобы избавиться от их присутствия, чтобы от них остались лишь их деньги, они ничего не знают о моей ненависти, потому что не подозревают о ней, потому что им охота, и только это имеет для них значение, потому что только это и надо понять, ибо жизнь, в сущности, так проста, так безнадежно легка, впрочем, им надо убегать, возвращаться к своим обязанностям, председательствовать на своих совещаниях, к своим отцовским повадкам, и порой, когда я здесь одна и ничего не происходит, я неподвижно лежу в постели, слушая звуки жизни, оживляющие дом, громыханье кастрюль в соседской кухне, журчание воды, доносящееся откуда-то снизу, слева, слушаю шум улицы и гудки на Доктор-Пенфилд и сознаю, что невозможно, чтобы меня саму не было слышно, голос кончающей женщины может проникнуть сквозь любые стены, до самого вестибюля, мой голос должен долететь до улицы, чтобы потеряться в городской какофонии, чтобы заглохнуть меж двух гудков, и, уверенная, что буду услышана кипящей вокруг жизнью, я разговариваю сама с собой, как это делают сумасшедшие, говорю обо всем и ни о чем, без остановки, чтобы между словами не было пробелов, чтобы это походило на молитву, и пусть слова налезают друг на друга, чтобы тому, что исходит не от меня, не было места, я говорю как пишу, сидя на постели перед окном с задернутыми шторами, кручусь на месте, тыкаясь взглядом в стены, в простыни, в кресло, в ночной столик, в пол, обращаюсь ко всему, что тут есть, зная, что это бессмысленно, что это ни к чему не ведет, но надо продолжать, чтобы не умереть вдруг от долгого напряженного молчания, надо говорить и говорить, а главное, не бояться повториться, хватит двух-трех мыслей, чтобы наполнить одну-единственную голову, дать направление целой жизни.