Текст книги "Шлюха"

Автор книги: Нелли Аркан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

Но это неважно, потому что мы всегда болтаем о том о сем, и это меня радует, рассказываем друг другу жуткие истории, которые пережили в Нью-Йорке, сколько угодно говорим о деньгах, о шампанском и лимузинах, о кинозвездах и кокаине, сплетничаем о жизни богачей, о тамошних мужчинах, ищущих общества домашнего животного на ночь, в конце недели, о мужчинах, больных оттого, что они имеют все, что хотят, и мы рассказываем друг другу о своих проблемах, о полиции, о тюрьме, об опасности, что тебя похитит, разрежет на куски и выбросит в сточную канаву какой-нибудь псих, решивший, что он облечен миссией очистить мир от скверны, от его женского начала, рассказываем друг другу о том, как возбуждались на первых порах, а потом привыкли и перестали чувствовать, о том, как трудно изменить жизнь и каково жить без денег, о дурной привычке, от которой не удается избавиться, потому что она срослась с каждым повседневным действием, с малейшим взмахом ресниц, подкрашиваться, причесываться, ходить, виляя задом, и возбуждать мужчин, и в итоге смерть, ощущение, что все видела, все слышала, зашла туда, куда не надо было, слишком далеко, так что надо продолжать, впечатление, что исчерпала все комбинации, и еще эта тягость повторяющихся жестов, порождающих одни и те же реакции, одни и те же поскуливания, как у довольной собаки, слюнявой собаки Павлова, член, автоматически встающий по колокольчику, автоматизм адекватного, адаптированного мужчины, довольного тем, что у него встает, и еще отвращение от чужого желания, потому что у тебя самой его больше нет, потому что больше нет колокольчика.

Мы рассказываем друг другу то, что, в конце концов, рассказывают все шлюхи, когда им доводится поговорить подольше, и было бы неплохо, чтобы она была тут, со мной, чтобы говорила одновременно со мной и то же самое, что и я, мы обе, одна напротив другой, два параллельных рассказа, пройти в обратном порядке все этапы, вплоть до нулевой точки инициации, до первого клиента и даже дальше, до постели наших родителей, откуда мы вышли, неплохо бы поклясться друг другу в верности, объявить себя целиком принадлежащими друг другу, как сиамские сестры-близнецы, узницы своего сходства, вынужденные любить друг друга и хорошо себя чувствовать, чтобы другая тоже хорошо себя чувствовала, потому что как только одна не в порядке, у другой тоже все рушится, и обе становятся все более и более несчастными оттого, что причиняют несчастье друг другу, немедленно зараженные слезами, вздохами, дрожанием рук, малейшим уколом в сердце, все идет по нарастающей из-за этого существования вдвоем, до смерти, две сестры в свободном падении, любящие друг друга несмотря ни на что, потому что у них нет выбора, я бы хотела, чтобы она была тут, со мной, чтобы несла караул перед дверью до прихода следующего клиента, который пока запаздывает, до прихода моего отца, против которого она послужит мне щитом, вот, папа, та, с кем я трахаюсь перед клиентами, та, с кем ты уже сам, быть может, трахался, посмотри-ка на нас, прежде чем покинуть комнату и призвать имя Божье, обрушить его приговор на мою голову, на свой член, посмотри, я ведь из нас двоих лучшая, твоя единственная дочь, а потом можешь поскорее бежать к своему Богу, стоять на коленях, просить прощения за меня, говорить ему, что я убиваю себя ради него, что я навязала ему это испытание, чтобы он вышел из него возвеличившись, чтобы проявил себя сильным и заслужил свои небеса, нам бы надо столько всего сделать, ей и мне, создать новый язык, на котором бы говорили только мы, язык из слов, которые сами приноравливались бы к тому, что надо сказать, эти тайные слова сделали бы нас неуязвимыми, покончено с родителями, покончено с клиентами, покончено со всем, что могло бы нарушить нашу экосистему, и надо бы отказаться от любого мужчины, который не будет нас любить одинаковой любовью, который не предоставит каждой равную часть своего внимания и ласк, забота, поделенная надвое, подобно тому, как ласкают груди, по очереди, даже если одна меньше другой, но Даниель здесь нет, и никогда она не будет такой, по крайней мере такой, как надо, она замужем и у нее даже есть дети, и она любит воскресные дни, она мне сама говорила.

* * *

Порой у меня бывает время прочесть несколько страничек, какой-нибудь роман, время представить себе, кем бы я могла быть, если бы не была собой, если бы не была тут и не ждала все время, я думаю о следующем тексте, который предстоит написать для занятия по литературе, об Антонене Арто, который страдал, видя беременных женщин, умирал, воображая себе этих будущих детей среди уже лишних, я думаю о президенте Шребере и о его нервной космогонии, о его единении с Богом, о подлюге Шребере, хотевшем заново заселить вселенную новой породой людей, я думаю об этих безумцах и об их безумии, столь далеком от моего собственного, от моих забот – подтянуть грудь и добавить объема волосам, тем мужчинам было некогда заглядываться на проходящих женщин, потому что у них были другие заботы, и, поверьте мне, было бы неплохо бредить, как они, давать себе ответы, пришедшие якобы с другого конца вселенной, раскрытие себя, откровение, которое можно расшифровать в звездах, как было бы прекрасно, если бы малейший шорох листьев был обращен ко мне, указывая мое место, мою судьбу, безумие сопровождало бы меня повсюду, а жизнь приобрела бы смысл, подлинный, смысл быть кем-то, на кого показывают пальцем и кого нельзя забыть, нужно многое, чтобы сделать из меня женщину и отличить от других, сначала надо прекратить путать меня с кем-то, чтобы никогда больше ко мне не приставали, говоря, что я похожа на такую-то, на бывшую подружку или популярную певицу, большое спасибо, я польщена, я счастлива оказаться втиснутой таким образом между мужчинами и теми, к кому они вожделеют, и если я сижу здесь, на этой постели, где меня забывают, то наверняка потому, что не могу иначе, потому что нельзя по собственному выбору стать сумасшедшей и вопить, чтобы тебя слышали всякий раз, как стихает ветер, привести в движение вселенную, чтобы она вращалась вокруг твоей головы, и когда клиент приходит наконец, он спрашивает мое имя, чтобы удостовериться, что я точно та, о которой ему говорили, а когда уходит, переспрашивает, потому что уже забыл, до скорого, говорит он, потому что, быть может, захочет снова меня увидеть, меня, а не другую, меня, потому что я самая лучшая, гораздо лучше, чем Беверли, я ниже ростом, но более чувственная, он задумывается, к чему иметь высокий рост, если ты по своему складу эгоистка и не хочешь им поделиться, и какое у меня расписание, работаю ли я чаще днем или вечером, буду ли здесь во вторник и четверг, на что я отвечаю, что зовут меня Синтия и что работаю я только днем, что слишком тоскливо работать по вечерам, да, когда день кончается, да, приходится зажигать свет, а я терпеть не могу, как выглядит белизна моей кожи при электрическом освещении, и после пяти часов вечера это ремесло становится откровенно вредным для здоровья из-за уличной проституции, где бьют ногами, и я вынуждена оставаться в комнате до полуночи, в то время как могла бы быть у себя дома и спать, как все люди, да, предпочтительнее быть здесь днем, потому что можно притвориться, будто у тебя есть настоящая жизнь, некое существование от девяти до пяти, ведешь себя так, будто вертишься в обычном колесе – метро, работа, баиньки, так здоровее, и клиенты, которых тут встречаешь, такие же, ну, почти, дневные мужчины, то есть от девяти до пяти, которые не употребляют наркотиков и должны поторапливаться, потому что их ждет работа, совещания, на которых надо председательствовать, а главное, они не хотят проблем, они хотят остаться чистенькими, впрочем, некоторые из них прикасаются ко мне только кончиками пальцев, а большинство не снимает носки, за что я им признательна, потому что не люблю видеть ноги своих клиентов, их грязно-желтые ногти, змеиные чешуйки, и от носков между пальцами ног остается черный пух, который оказывается потом на белых простынях, маленькие комочки, которые приходится сметать рукой на пол, где они смешиваются с комочками серых волос.

А некоторые клиенты отказываются приходить сюда, говорят, это слишком опасно, они предпочитают, чтобы приходили к ним, в гостиничный номер, который они сами снимают, подальше от соседей, которые могли бы их узнать, а другие клиенты, еще более деликатные, хотят еще и познакомиться, прежде чем перейти к делу, это редко, но случается, тогда приходится отыскивать их в каком-нибудь баре или ресторане, приходится проводить с ними вечер, как с тем ливанцем, которого я вижу раз в месяц, каждую первую субботу, его зовут Малек, и он недалек от того, чтобы любить меня по-настоящему, это чувствуется по тому, что он называет себя своим настоящим именем и всегда приходит на свидание, упорный и вместе с тем безропотный, печальный и взволнованный, и взамен я бы тоже могла его полюбить, если бы он не был таким толстым, таким прожорливым, если бы не весил сто сорок кило, впрочем, он уже поведал мне свои несчастья, сообщил свой точный вес, но я забыла, вес это как возраст, как имена, когда их слишком много, уже не ощущаешь разницы, и существует предельный вес, когда для любви остается всего одна поза, когда надо лежать на спине и ждать оргазма, а Малек едва способен шевелить ляжками и ворочать головой, и каждую первую субботу месяца мы ходим в японский ресторан на Парк-авеню, к Ко-тори, туда, где надо снимать обувь, словно ноги имеют какое-то отношение к еде, и мы едим все, что только можно, суши, жареных кальмаров, говядину и рис, не считая всякие овощи, лапшу и соусы, я это обожаю, ходить в ресторан и объедаться, надо сказать, что дома я не готовлю, ничего не ем, или почти, так что пользуюсь случаем по крайней мере раз в месяц, и мы пьем саке или красное вино, выбранное им, всегда разное, потому что надо уметь разнообразить удовольствия, каждый раз открывать для себя новый вкус, или же идем к Узери, в греческий ресторан на плато Мон-Руаяль, и там я всегда ем жареных перепелок с сердцевинкой артишока на закуску, всегда пью красное вино, от которого у меня краснеет кожа, тут выбор пошире и обстановка пораскованней, тут собираются, чтобы отмечать дни рождения и свадьбы, а затем мы отправляемся в отель, потому что ему не нравится моя комната, она для него слишком мала, конечно, и кровать слишком низкая, а главное, он не хочет угодить в тюрьму, как он сам говорит, дескать, полицейские могут явиться в любой момент, постучать в дверь и поломать ему жизнь, да, могут постучать, как и мой отец, хочется мне крикнуть в ответ, чтобы вынудить его подумать о своей дочери, чтобы ее образ встал между нами, а он мне все твердит, что не хочет проблем, потому что у него семья и высокое общественное положение, что он управляющий банком, но тебе незачем беспокоиться, говорю я ему всякий раз, никакой полицейский нас не потревожит, потому что агентство под покровительством итальянской мафии, ты что, не смотришь телевизор, газет не читаешь, есть ведь законы над законами, метазаконы подонков, отмывателей денег и шлюх, но я не настаиваю, потому что, в конце концов, ничего не знаю об этой связи агентства с организованной преступностью, у сутенеров ведь нет привычки ставить об этом в известность персонал, и к тому же мне нравятся гостиничные номера, это маленькая замкнутая вселенная, кокон из коврового покрытия в тон к постельному белью, с репродукциями Ван Гога и Моне, с бокалами, обернутыми белой бумагой, и с порнофильмами, с пеной для ванн в пакетиках, от которых пузырчатая пена взбивается в большой ванне до самого подбородка, и первый раз, когда я увидела Малека у Котори, он меня ждал с чашечкой саке в руке, я еще подумала, какой толстяк, видно, больше не может трахаться, если только не за плату, лежа на спине и ожидая оргазма, и еще я подумала о его жене, тоже толстухе, быть может, так что они оба неспособны совокупиться, и, пока я предавалась этим размышлениям, он мне улыбнулся и сказал, что рад меня видеть, что находит меня красивой, совсем тоненькой, да, он вполне доволен, потому что девица, имевшая с ним дело до меня, очень ему не понравилась, она была недостаточно хорошенькая, недостаточно женственная, черноволосая и приземистая, без всякого макияжа, в туфлях без каблуков, и звали ее Монита, и Малек хотел знать, знаю ли я ее, потому что она, похоже, была из моего агентства, ему сказали по телефону, что она испанка, что у нее такой-то рост, такие-то размеры, а когда она явилась к нему, то оказалась совсем не такая, вот обманщики, пытаются подсунуть невесть что, сказал он мне, пришлось ей заплатить, но сделать ничего не мог, я ее выпроводил, сказав, что мне пора домой, что у меня дочь больна, лежит с температурой вся в поту, и битый час, пока мы объедались, он мне говорил о Моните, далекой от того, чем надо быть, чтобы ему понравиться, и битый час мне хотелось крикнуть, по какому праву, как ты осмеливаешься так говорить о женщине, когда сам такой уродливый, такой толстый, и, словно догадавшись о моих мыслях, он мне сказал, что да, наверное он толстый, но, в конце концов, он же платит, он клиент и имеет полное право на свои пожелания, вкусы, как и все, что, в сущности, это все равно что пойти смотреть фильм, который нам расхваливали, и тут я поняла, что мне больше никогда не понравится, чтобы меня считали красивой, нет, даже когда меня выбирают и предпочитают какой-то другой, я не могу помешать себе уступить свое место, и если я страдаю от того, что другие женщины чем-то меня превосходят, то и не радуюсь тому, что у них чего-то нет, вот почему не надо думать, будто меня убивает то, что у меня есть, или то, чего мне не хватает, нет, в первую очередь это сама смерть, которая вещает и через то, что имеется, и вместо того, чего не хватает, это Потоп моего отца, прокладывающий себе путь через все сущее.

А есть клиенты ни старые, ни толстые, ни увечные, есть Матье, который навещает меня каждую неделю, ему не больше двадцати трех лет и у него есть все, чтобы нравиться, атлетическое телосложение и волосы ежиком, без всякой седины, и когда он впервые предстал передо мной в дверном проеме, прямой и стройный, меня поразила его молодость, я оказалась безоружной, сама не знаю почему, из-за столь малых средств, которыми он располагал, чтобы причинить мне боль, но что ему тут делать, разве там, снаружи, он не может заполучить любую женщину, какую только пожелает, зачем ему надо быть здесь, платить за это, за мои тепловатые ласки, и как будет выглядеть мое тело рядом с его телом, которому оно так под стать, такое же крепкое, не покажусь ли я старой только потому, что мы одного поколения, нарочно созданы, чтобы лечь вместе, потому что это в порядке вещей, потому что мы оба такие милашки, что и произошло, я постарела, соприкоснувшись с ним, да, чтобы блистать, моя молодость нуждается в старости других, я нуждаюсь в их морщинах и седых волосах, в их тридцати лишних годах, мне нужна их дряблость, чтобы быть привлекательной, чтобы быть сильной, впрочем, женщины всегда выглядят старше мужчин, даже если они в одном возрасте, и когда Матье берет меня, я ничегошеньки не чувствую, кроме дискомфорта из-за его силы и мускулистых форм, а его, похоже, это не беспокоит, ни моя сила, ни мои мускулистые формы, похоже, наше родство его не смущает, нет, у него стоит, как стоит у молодых, просто так, и он, конечно, думает, что это само собой разумеется, чтобы вот так стояло, просто от нашей разделенной молодости, у него стоит, а я не понимаю, почему его член, столь приспособленный к моему телу, так на меня действует, можно подумать, это какая-то деревяшка, протез, вибромассажер, можно подумать, будто он ломает комедию, будто вынужден насиловать себя, сосредоточиваться на чем-то другом, на какой-то сцене из порнофильма, и тут, пытаясь меня расшевелить, он заявляет, что был бы не прочь, чтобы мы стали любовниками, он и я, как пара волчат, мотающихся туда-сюда между постелью и рестораном, между рестораном и киношкой, я и он, как все, как надо, и он берет меня за руку в знак своей искренности, в знак того, что поможет мне выпутаться, поселит у себя, одолжит денег, пока я не закончу учебу, не найду работу, и, глядя в его глаза, похожие на мои, на его рот, похожий на мой, я говорю себе, что не хочу этого, что подохла бы от скуки, даже если бы нам было хорошо вместе, я бы в это не поверила, даже если бы на нас люди оборачивались на улице, думая, что мы на правильном пути и делаем как раз то, что должны, такие молодые и подходящие друг другу, и надо бы ему сказать, чтобы он приберег свои деньги на потом, чтобы пришел, когда зрелость оправдает его присутствие здесь, со мной, надо бы ему сказать, чтобы он не слишком надо мной усердствовал, что его близость меня пугает, и, когда все закончено, он мне долго массирует спину по моей просьбе, разомни мне спинку, милый, твоя сила меня измотала, лишила моей, позволь мне отвернуться и закрыть глаза, избавь меня от своего присутствия, и, чтобы проявить признательность, чтобы поощрить его движения, я слегка постанываю, чувственно изгибаюсь со стоном, ведь надо же переместить на спину то, что, впрочем, не имело места, направить его внимание на плоскости моего тела, а вообще-то, мужчины и женщины одного поколения как раз для этого и созданы, чтобы по-братски массировать друг другу спину, не тревожась о том, что не может случиться.

Но неважно, кто они, потому что между нами всегда будет это отчуждение, которое бросается в глаза, но невидимо для них, что-то неладное и непонятое, почерпнутое из их же теорий эволюции вида, где молодые обезьяньи самки показывают свою щель самцу-покровителю и скулят направо и налево ради пропитания, да, природа так устроена, достаточно понаблюдать обезьян, чтобы понять это, чтобы заключить, что самки любят самых сильных, самых богатых, что они должны быть молодыми, чтобы их самих любили, клиенты рассказывают мне свою теорию насчет того, почему мы здесь этим занимаемся, делают из меня свою обезьяну, пока я смотрю в сторону, приглядываюсь к какой угодно детали в комнате, к трещине на потолке или к кучке волос, перекатывающейся по полу, пока тихонько объясняю себе, что же тут неладно, что же так упорно привязывает меня к ним, как случилась эта катастрофа, что мы оказались здесь, друг на друге, один ищет губы другой, а другая ничего не ищет, ничего не хочет, кроме как убежать, один хочет, чтобы другая кончила, чтобы кончить самому, а другая хочет, чтобы тот кончил, чтобы покончить с этим, невозможность делать то, что сделано и что я делаю постоянно, избавиться от матери, изнуряя себя, ложиться с кем попало, с толстыми, старыми, уродливыми, ложиться с моим отцом, ожидая, когда же он постучит в дверь и узнает наконец, что сделал из меня и что я сделала из него, нужно время, чтобы сказать им, поставить их на место, чтобы они отказались, даже если у них еще стоит, чтобы вернулись в свою контору, к своей семье, чтобы бичевали себя, если надо, как бичуют себя священники, но это не прекратится, нет, вот-вот явится следующий клиент, быть может, он уже внизу, на входе, может, у него уже встает потихоньку, пока он ждет лифт, спрашивая себя, такая ли я, какой меня описали по телефону, блондинка ли, молода ли, красива ли.

Пускай мой отец из кожи вон лезет, рассказывая, что человеку возможно познать и другую жизнь, хуже, чем его собственная, хуже, чем жизнь на этой земле, хуже, чем обыденность этого низкого, грубого мира, как он любит повторять, и при этом в его взгляде есть что-то такое, что привносит секс в грубые выражения, такие грубые, как встает или стоит, опростаться, присесть на карачки перед жизнью, ткнуться в нее носом, а то, что отец разглагольствует о своем аде из металла и огня, отнюдь не означает, что он высоко ценит жизнь, нет, он ее ненавидит за все, что она дарует в обход десяти заповедей и пророчеств, ненавидит ее даже в жевании пищи и в отвердении сосков от холодной воды, даже в этих маленьких чудесах – заснятых на видеопленку родах, и в пирамидах, построенных, чтобы сбить с пути того, кто отваживается в них проникнуть, в чехарде образующих кольца автотрасс, и в обглоданных гиенами скелетах антилоп на равнине, и потом, в любом случае ничто ничего не стоит в наши дни, потому что человек ко всему приложил руку, вот что он еще твердит, приложил свою грязную руку самодовольного и неблагодарного атеиста, который отстраняет Бога от своего открытия мира и ищет свои корни среди звезд или под линзой микроскопа, он ненавидит жизнь, как ненавидит мою мать, с мужеством паломника, который лелеет свою ношу и влачится, прихрамывая, из страны в страну, кто склоняется вперед из-за слишком большого горба, но заявляет, что нет надежды, кроме как в убожестве.

Но моему отцу нужна эта обуза, чтобы иметь лишний повод ненавидеть жизнь, чтобы иметь лишний шанс заслужить рай и войти туда героем, мучеником, видевшим хорошее только в том, что есть наихудшего, только в отказе жить с живыми и танцевать без мысли о дольнем мире, которую порождает вид голых ног, и он твердит, что, главное, нельзя отдаваться удовольствиям, никогда, надо уметь сохранять холодную голову, сохранять там, где таится зло, чтобы не потерять его из виду, надо увидеть, как оно приходит издалека, чтобы изобличить его, когда с ним столкнешься, вот, конечно, почему он должен подглядывать за телом своей дочери, выросшей слишком уж быстро, и листать порножурналы, чтобы обнаружить ее где-нибудь там голой с членом во рту, чтобы изобличить ее и возопить от возмущения, дескать, я так и знал, так и знал, куда катится этот мир, где отцы находят то, что ищут, и где дочери зазывают их взглядом, но куда катится тот, кто тратит все силы, выслеживая то, чего не должно быть, и вот почему он устраивает облаву на свою дочь, чтобы иметь наконец право обращаться с ней как со шлюхой. Конечно, было бы лучше, чтобы он меня изнасиловал, когда еще можно было, в те времена, когда я охотно садилась к нему на колени, телочка с белокурыми косичками, которые я тогда еще не расплела, в белых гольфах до колена и клетчатой юбочке, в лаковых туфельках и со всем прочим, неудержимый смех и ласки, да, было бы лучше, чтобы он меня изнасиловал в этот момент нежности между отцом и его дочуркой, чтобы убить меня сразу, наповал, и унести то, что осталось от моей матери, чтобы пойти до конца и покончить с тем, что вечно тянется, с намеками на то, что могло бы произойти, и угрозой, что это наконец произошло, в общем, чтобы покончить со всем этим, с жизнью и ее скукой, с охотой моего отца на шлюх и с вонью от трупа моей матери.

Правда, отец никогда меня не насиловал, когда я сидела на его коленях, вертясь круглой попкой на его члене, чтобы устроиться поудобнее, он меня не изнасиловал, но сделал хуже, он поднял меня к себе на плечи, чтобы показать свой взгляд на мир, свою точку зрения, которой нравится травить счастливых людей и топтать цветы по единственной причине, что те выросли в оранжерее, а не согласно божественной воле, там, где им предписала природа, точку зрения мужчины, который карает себя за то, что живет, он мне передал свою навязчивую идею о счастье и баюкал меня часами, втолковывая, что я не должна ни расти, ни взрослеть, что я должна навсегда остаться маленькой, чтобы он мог носить меня в кармане, повсюду, куда его призывает долг, в деловой поездке и в гостиничных номерах, на ежегодных собраниях и трапезах на берегу у воды, он мне все рассказал о том, какое это несчастье взрослеть, терять свой рост, рост ребенка, которого носят на плечах, потому что потом любить других можно только на расстоянии, а не на коленях, и, если хорошенько подумать, это он сделал из меня телку, вырастил этакую голубенькую крошечку среди больших белых грибов, среди огромных лесов, населенных феями и колдуньями, это он выбрал мне судьбу калеки, сидящей за столом со своими кремами и диетами, усадил в инвалидное кресло, ну да, я прекрасно знаю, что могу ходить, но только чтобы виснуть на шее мужчин и скакать из постели в постель, только чтобы вскарабкиваться на них, словно я все еще маленькая, словно хочу, чтобы меня видели с самой близи, и больше не касаться земли, болтать в воздухе моими лаковыми туфельками и позволять себя убаюкивать их историями, в которые я уже не верю, потому что слишком много их слышала, в любом случае это неважно, верю я в них или нет, потому что сегодня важно лишь оставаться маленькой как можно дольше, смешливой и робкой, оставаться там, пока мое дыхание полностью не синхронизируется с ритмом их рассказов, я сижу, обняв их руками за шею, закрыв глаза, сижу, положив голову им на грудь, ожидая, что они возьмут меня с собой и увезут далеко от того, чем я стала, – большой и старой, блеклой и грузной, годной для постели.

Да, было бы лучше, чтобы они взяли меня с собой и говорили, какая я маленькая, хоть прячь меня в чемодане и вози повсюду, куда только можно ступить ногой, в Бангладеш или Гренландию, на Марс или в затерянные города, но это не случится, это не может случиться, потому что мне плевать на этих мужчин, они нехорошие, они не мой психоаналитик, плевать на их готовность крутить меня на вытянутых руках и таскать в своем багаже на митинги и деловые обеды, по любому поводу, где они могли бы похвастаться мной перед своими коллегами, словно я породистая собака, шлюха года, и они это уже делают, впрочем, мне это не доставляет удовольствия, они перегибают палку, и мне это даже отвратительно, не знаю почему, не потому ли, что теперь я ничего другого не умею, кроме как подвергать сомнению все, что обращено ко мне, я умею только бросать вызов вещам, пока они не сломаются, чтобы затем убедиться в собственной правоте, веря в худшее, считая, что все это было лишь недоразумением, по крайней мере, что это было не для меня, а для какой-то другой, для рыженькой малышки с веснушчатым личиком, без целлюлита у основания ягодиц, в общем, чтобы как следует себя убедить, что ничто хорошее меня не ждет, или слишком мало, что психоаналитик спит, укрывшись за очками, хотела бы я посмотреть, как он нагнется за деньгами, которые я брошу на ковер с высокомерием человека, который должен платить за то, чего не получил, как иногда клиенты делают со мной, когда я не смогла изобразить оргазм и не смеялась в нужных местах, когда они рассказывали мне, как стали миллионерами, как спали с самыми знаменитыми актрисами и какие жизненные уроки из этого извлекли.

Потому-то наверняка я и стала морить себя голодом, когда была подростком, по крайней мере отчасти, из-за историй моего отца, из-за того, кого я не смогла поставить на место и все ждала, что он мне укажет мое, наверняка это из-за его историй, где он меня воображал в своем чемодане, и из-за его предостережения против опасности вырасти, потерять любовь стариков, потому что они терпеть не могут признавать в своих детях собственное убожество, и в двенадцать лет я уже стала чужой самой себе, этой зреющей плоти, которую, видимо, спутали с какой-то другой в яслях, как в истории о младенце, попавшем в чужую семью, о неожиданном появлении черной кожи или рыжих волос там, где этого не ждали, там, где это маловероятно, и в двенадцать лет я совсем запуталась в своих волшебных сказках и фантазиях об одинаковых близнецах, о сестрах-двойняшках, живущих одна ради другой, которые одинаково одеваются и перемигиваются под носом у людей в знак того, что не приемлют от мира ничего, что исходит не от них, и, если хорошенько подумать, я стала голодать в тот день, когда моя созревшая плоть покончила с моими косичками и лаковыми туфельками, с играми в классики и вечерними молитвами, впрочем, я все еще голодаю, хотя недуг переместился, перешел из одного зеркала в другое, от одной необходимости к другой, из тела, с которого надо сбросить вес, в тело, которое надо прикрывать бельем, и это тело, уже не детское, но и не совсем женское, по-прежнему не мое, и никогда им не будет, потому что его кто-то оставил себе, оно свернулось в клубочек на коленях моего отца, оно еще там, совсем маленькое, брыкается в его кармане или катается в кресле на колесиках по его деловым бумагам, впрочем, оно всегда было где-то в другом месте, вот почему я отдаю его кому угодно и даже тем, кому не угодно, я его таскаю повсюду, на велотренажер в гимнастический зал и под ультрафиолет в солярий, я с ним делаю все, что могу, в надежде вновь обрести его в журналах с рекламой купальников, красующихся во всех газетных киосках мира, и потом, мне надоело искать причину моих метаний туда-сюда между приступами тошноты и клиентами, между голоданием и блудом, надоело видеть логику в их совпадении, в общем, понимать, как же это я всегда делаю одну и ту же глупость, и потом, в любом случае вы никогда не увидите то, что вижу я, не узнаете, до какой степени невозможно выпутаться из сети, состоящей всего из одной точки, из единственной и глупой вещи, которая меня не касается, потому что сделана из того, что не произошло, и я никогда не смогу пойти дальше того места, где я сейчас, так что уж лучше потоптаться на нем еще немного, пока не разучусь двигаться, пока не кончатся силы, чтобы опускаться на колени по любому поводу, перед мужчиной или перед унитазом, это неважно, если я становлюсь меньше, пусть немного, если могу закрыть глаза на то, что в моем рту, или на то, что из него выходит.

Вот так моя жизнь и наполнилась пристальным вниманием к своему телу, в котором ничто от меня не ускользало, даже крохотный красный прыщик посреди спины, до которого я не могла дотянуться кончиком пальца, даже белокурый волос, затерявшийся в черной опушке на моем лобке, так я начала рассчитывать все, чем питалась, пока моя жизнь не свелась к одному яблоку, да и его мне не удается съесть как подобает, по крайней мере согласно списку принуждений, который я без конца удлиняю, навязываю себе, прекрасно сознавая, что никогда из этого не выберусь, что никто не может выбраться из вселенной, где мотивация является правилом, и в этом смысле мои дни превратились в нескончаемый прием пищи, где все должно идти строго по порядку, чтобы не начать есть слишком быстро, а потом не суметь остановиться вовремя, чтобы не связывать пищу с каким бы то ни было удовольствием, с обжорством моего отца, на которого я никогда не осмеливалась смотреть за столом, потому что исходившие из его рта звуки слишком напоминали пыхтенье перед оргазмом, и я сосредотачивалась на еде, чтобы не отвлекаться на то, что должна была делать, смеяться с подружками, болтать о парнях и купальниках, или же курить свой первый косяк на задах средней школы, я отчитывалась перед собой во всем, особенно в количествах, которые должны быть непарными, все до единого, наблюдала за формой и размером моего рта, оставившего след на яблоке, которое должно быть круглым и гладким, без наростов и бурых пятен под кожицей, а затем я должна была молча пережевывать каждый кусочек нечетное число раз, и надо было, конечно, чтобы каждый кусочек был совершенен, чтобы жевание и глотание были безупречны, не говоря уж о вкусе и о том, что я в этот момент думала, во время еды нельзя было думать о чем-то ужасном или отвратительном, не полагалось вспоминать биотуалеты на игровых площадках или мертвую кошку подо льдом, по которому я каталась на коньках, когда была маленькой, а главное, не допускалось, чтобы кусочки застревали между зубов или чтобы к аромату яблок примешивался какой-нибудь неприятный запах, их надо было съесть либо одно, либо три, либо пять, но ни в коем случае не два и не четыре, я должна была делать по тринадцать, пятнадцать или семнадцать жевательных движений, и вы мне не поверите, но надо было также подсчитывать время, которое я тратила на все эти операции, я считала минуты, число которых тоже должно было быть нечетным, тридцать три или тридцать пять минут, и это могло длиться часами, неделями, веками, сражение с каким-нибудь фруктом, который не должен был побуреть, пока я держу его в руках, нет, яблоку полагалось оставаться хрустящим и белым от начала и до конца, а поскольку невозможно целиком контролировать это яблоко, которое от меня всякий раз ускользало, стоило ослабить внимание, потому что я всегда сомневалась в точном количестве откушенных кусков или в качестве жевания или глотания, или насчет своих мыслей, или запахов, витающих вокруг в этот самый момент, то мне приходилось начинать все сызнова, ради полной уверенности, что это было три или тринадцать, или тридцать три раза, разумеется, неукоснительно выблевав все в совершенно белый и ничем не пахнущий унитаз, в несколько приемов, число которых тоже должно было быть нечетным, а почему всем этим числам полагалось быть нечетными в этой системе, способной свести с ума самого здорового человека, не могу сказать, хотя, если хорошенько подумать, потому, быть может, что я была единственным ребенком, ну, почти, потому что с моими родителями я составляла один или три, а мои родители никогда не составляли для меня два, потому что не целовались, не говорили между собой, или говорили, не глядя друг на друга, говорили, только чтобы уточнить час ужина, а в общем-то, даже об этом не говорили, потому что моей матери нечего было сказать о том, что решал мой отец, так что произносились только три слова, в восемнадцать часов или в девятнадцать часов, а сказать три слова не значит говорить, поэтому как бы я могла догадаться, что нужны двое, чтобы сделать ребенка, откуда могла знать, что они неспроста появились в моей жизни и даже раньше, чем я сама.