Текст книги "Шлюха"

Автор книги: Нелли Аркан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц)

НЕЛЛИ АРКАН
ШЛЮХА

Я не привыкла говорить, обращаясь к другим, потому-то ничто и не может меня остановить, впрочем, что я могу рассказать, не шокировав вас, что родилась в сельской местности, в крохотном городке на границе со штатом Мэн, что получила религиозное воспитание и все мои учителя были монахини, женщины черствые, упивающиеся той жертвой, в которую обратили свою жизнь, женщины, которых я должна была называть матерями и которые носили ненастоящее, самолично выбранное имя, сестра Жанна вместо Жюли и сестра Анна вместо Андре, сестры-матери, благодаря которым я и поняла, что родители неспособны назвать своих детей, дать им верное определение пред Богом, и что бы вы еще хотели узнать, что я была, в общем-то, вполне нормальной, довольно способной к учебе, что там, где я выросла, в краю ревностного католичества, шизофреников отправляют на лечение к попам, чтобы те изгнали из них бесов, что жизнь там довольно хороша, когда удовлетворяешься малым, когда веруешь, и что еще, что я двенадцать лет играла на фортепиано и, как все, хотела уехать из деревни, чтобы жить в городе, что после этого я не сыграла ни одной ноты и оказалась официанткой в баре, что стала шлюхой, желая отречься от всего, чем была раньше, чтобы доказать другим, что можно одновременно продолжать учебу, хотеть стать писателем, надеяться на будущее и растрачивать себя тут и там, приносить в жертву, как это делали сестры моей начальной школы ради служения своей конгрегации?

Мне снится иногда по ночам моя начальная школа, я всякий раз возвращаюсь туда на экзамен по музыке, и всякий раз происходит одно и то же, я не нахожу пианино, а в моих нотах не хватает страницы, я туда возвращаюсь, вполне сознавая, что не сыграла ни одной ноты за многие годы, и что нелепо оказаться там в моем нынешнем возрасте как ни в чем не бывало, и что-то мне подсказывает, что было бы лучше повернуться и уйти, чтобы избежать унижения, что я не смогу сыграть перед матерью-директрисой, что по всей видимости ей плевать, играю я или нет, потому что она давно знает, что я никогда не стану пианисткой, всегда буду лишь бренчать по клавишам, и в этой маленькой школе из красного кирпича, где стоило кому-то откашляться, как было слышно в каждом углу, где приходилось строиться рядами, чтобы перейти из класса в класс, самые маленькие впереди, самые большие сзади, мне надо было быть самой маленькой, не знаю почему, но таково было правило, чтобы стоять впереди, чтобы не оказаться зажатой в середке между самыми маленькими и самыми большими, надо было быть самой маленькой, и когда после каникул сестре приходилось расставлять нас в том порядке, в каком нам предстояло ходить в течение года, я для большей надежности подгибала колени под платьем, потому что если я и была маленькая, то наверняка не самая маленькая, так что надо было чуточку схитрить, поубавив себе росту, чтобы оставить за собой это желанное место, и к тому же я не любила взрослых, одного их слова было достаточно, чтобы я разревелась, вот почему я хотела иметь дело только с их животами, потому что животы не говорят, ничего не требуют, особенно животы сестер, круглые мячики, по которым так и хотелось наподдать кулаком. Но сегодня я уже избавилась от этой потребности быть маленькой, я даже многие годы носила туфли на платформе, чтобы добавить себе росту, но не слишком, ровно настолько, чтобы смотреть своим клиентам в глаза.

Если подумать, у меня было слишком много матерей, слишком много этих образцовых богомолок, сведенных к заемному имени, а быть может, они, в общем-то, и не верили в своего жадного до имен Бога, по крайней мере не до конца, быть может, они просто искали предлога, чтобы отделаться от своих семей, чтобы очиститься от того акта, который произвел их на свет, будто Бог не знал, откуда они взялись, от отца с матерью, будто не мог видеть, что они пытались скрыть под своими Жанна или Анна неудачно выбранные родителями имена, этих матерей у меня было слишком много, и не хватало своей собственной, моей матери, которая никак меня не называла, потому что слишком много спала, моей матери, которая оставила заботы обо мне моему отцу.

Я вспоминаю очертания ее тела под одеялом и ее головы, наполовину торчащей на подушке, будто свернувшаяся в клубок кошка, какой-то обломок матери, который все больше и больше уплощался, только волосы выдавали ее присутствие, отделяли от укрывавшего ее одеяла и эта пора волос длилась годами, года три или четыре, быть может, по крайней мере, мне так кажется, это было для меня порой Спящей красавицы, моя мать отдавалась тогда некоей тайной старости, в то время как я была уже не совсем ребенком, но еще и не подростком, я тогда словно зависла в том промежуточном возрасте, когда волосы начинают менять цвет, когда среди золотистого пушка на лобке вдруг вырастают два-три черных волоска, и я знала, что она не совсем спала, а только наполовину, это было заметно по напряженности ее тела под простынями, слишком голубыми, слишком квадратными, в чересчур светлой спальне, где кровать окружали четыре широких окна, через которые свет лился прямо ей на голову, ну скажите мне, как можно спать, когда свет бьет прямо в глаза, и к чему столько солнца в комнате, когда спишь? Видно же было, что она не спит, по тому, как она резко дергалась или неожиданно стонала по неведомой причине, спрятанной вместе с ней под простынями.

А еще был мой отец, который не спал и верил в Бога, впрочем, только это его и занимало, верить в Бога, молиться Богу, говорить о Боге, предвидеть для всех наихудшее и готовиться к Страшному суду, обличать людей в час новостей, во время ужина, в то время как третий мир мрет от голода, говорил он всякий раз, какой стыд жить так легко, в таком довольстве, в общем, был мой отец, которого я любила и который меня любил в ответ, любил за двоих, за троих, он меня так любил, что себялюбие тут было бы излишеством, неблагодарностью пред этим потоком, изливавшимся на меня снаружи, к счастью, у него был Бог и третий мир, чтобы я могла защититься от него, чтобы направить его силы в другое место, в далекое пространство рая, и однажды в воскресенье, когда мы были в церкви, оба сидя на деревянной скамье, пока моя мать лежала в постели, он и я на скамье в первом ряду, глядя, как дневной свет проникает сквозь витражи и косо падает на алтарь, всегда такими прямыми лучами, я зажала облатку в руке, вместо того чтобы проглотить, потом она оказалась в моем кармане, а затем в моей комнате, между страниц книги, которую я прятала под матрацем и каждый вечер открывала, чтобы удостовериться, что она все еще там, хрупкий белый кружочек, в котором, как я подозревала, ничегошеньки не было, с чего бы Бог стал так унижаться, так сплющиваться, забираясь вовнутрь, и в следующее воскресенье, прежде чем пойти к мессе, я показала ее отцу, чтобы поделиться секретом, глянь, папа, что я сделала, глянь-ка, чего не сделала, и я вам клянусь, он меня чуть не прибил, дескать, это кощунство, и в тот день я поняла, что могу быть на стороне тех людей, которых надо обличать, поняла, что там мне и надо оставаться.

А еще у меня была сестра, старшая сестра, которую я никогда не видела, потому что она умерла за год до моего рождения, ее звали Синтия, и она так и не стала настоящей личностью, потому что умерла слишком маленькой, по крайней мере так отец всегда говорил, дескать, в восемь месяцев еще нельзя быть настоящей личностью, нужно время, чтобы развились особенности, своя собственная манера улыбаться и говорить «мама», нужно по меньшей мере четыре-пять лет, чтобы сказалось влияние родителей, чтобы в свою очередь кричать на школьном дворе, кричать как они, оставляя последнее слово за собой, моя сестра всегда была мертвой, но она все еще витает над семейным столом, она выросла там без единого слова и прижилась в молчании наших трапез, она третий мир моего отца моя старшая сестра которая обеспечила преемственность всему тому, чем я сама не стала, смерть все ей позволила, сделав возможным любое будущее, да она могла бы стать этим или тем, врачом или певицей, самой красивой женщиной поселка, могла бы стать всем, чем угодно, потому что умерла такой маленькой, незатронутой ничем, что определило бы ее в том или ином смысле, умерла без склонностей и мнений, а если бы выжила, то я бы не родилась, вот что мне надо было вывести отсюда, это ее смерть дала мне жизнь, но если бы каким-то чудом мы выжили обе при планах моих родителей иметь только одного ребенка, я бы наверняка походила на нее, я была бы как она, потому что она была бы старшей, потому что одного года достаточно, чтобы установить порядок старшинства. Я никогда не говорю о Синтии, потому что о ней нечего сказать, но став шлюхой, взяла себе ее имя, и не зря, всякий раз, когда клиент обращается ко мне, он поминает ее среди мертвых.

А еще была моя жизнь, та, у которой не было ничего общего со всем этим, с моей матерью, отцом или сестрой, было отрочество с подружками и музыкой, любовными муками и стрижкой волос по последнему крику моды, рыдания и страхи из-за того, что тут вышло слишком много, а там слишком мало, из-за того, что подружка красивее тебя, было десять лет волнений, которые привели меня к началу взрослости, был большой город и университет. Впервые в моей жизни я оказалась одна в квартире, вместе с сиамской кошкой, которую подарили мне родители, чтобы я не страдала от одиночества, чтобы мы могли, как они наверняка думали, приноровиться друг к другу, делить одну постель и развивать привычки, образовать некую экосистему ласк и маленьких потребностей, она была единственным устойчивым элементом в подавляющей новизной вселенной, благодаря ее дремотному постоянству я поняла, что можно страдать от избытка возможностей, от слишком большого числа пересадок в метро, ее звали Зазу, и у нее были голубые глаза раскосые, от чего казались еще более голубыми, такими же голубыми, как мои собственные, Зазу, которую я шлепала по любому поводу, по единственной причине, что попадалась под руку или путалась под ногами, и мой отец позаботился повесить в каждой комнате моей квартиры распятия, которые перед тем позаботился освятить, это очень важно, чтобы распятия были освящены, говорил он, потому что, если они не освящены, есть опасность, что они лишатся Бога и станут пустым остовом, слишком много людей носит крест, не веря в него, они носят крест для красоты, потому что сегодня думают только об украшательстве вещей, машин и религии, и если мой отец вешал распятия на стенах моей квартиры, то главным образом для того, чтобы за мной было кому присматривать и чтобы гости знали о его присутствии, дескать, ничто не будет сказано, чего я не услышу, ничто не будет сделано, чего я не увижу чрез это изможденное тело Христово, а я никогда не понимала, как можно иметь Богом мертвеца.

Мой отец беспрестанно твердил о своем отвращении к большому городу, потому что там слишком много достойного обличения, шлюхи и гомосексуалисты, богачи и знаменитости, экономика, от которой некуда деваться, и право сильного, гибель того, что уже и не различимо, какофония языков и архитектуры, весенняя грязь и безобразие современных построек, и как такое возможно, сделать фасад церкви входом в университет, возмущался он, словно я имела к этому какое-то отношение, урезанная церковь, словно неосвященные, лишенные Бога распятия, и как это получилось, что университетские корпуса выходят прямо на пип-шоу, куда мы катимся, если от образования до проституции всего один шаг? И это верно, научно доказуемо, в корпус, где проходит большая часть моих лекций, попадаешь через фасад церкви, отреставрированный ради сохранения наследия, потому что это выглядит красиво, и многие окна аудиторий выходят на бары с голыми танцовщицами, на розовые неоны женственности, я целые лекции просиживала, нависая над массой тружениц секса, какая находка это название, в нем чувствуется признание древнейшего ремесла в мире, древнейшей из социальных функций, мне нравится мысль, что с сексом можно работать, как с тестом, что удовольствие это тяжелый труд, что тут можно отличиться, требовать усилий и заслуживать заработной платы, ограничений и стандартов. И для большинства студентов в этом сосуществовании со шлюхами не было ничего такого, вот что самое поразительное, быстро привыкаешь к тому, чего не можешь избежать, когда это перехлестывает через край с той стороны улицы, перекрывая записи наших лекций, но эта близость подействовала на меня, заставила перейти на другую сторону улицы, скажите-ка сами, как теория могла устоять перед столькими соблазнами? В любом случае никто меня тут не знал, и весна шла полным ходом, весна всегда требует что-то предпринять, броситься головой в омут, так что мне представился случай разделаться со своей деревней, и я была от этого в восторге.

Мне было легко стать проституткой, поскольку я всегда знала, что принадлежу другим, общине, которая и имя мне подберет, и упорядочит входы-выходы, и даст мне наставника, который скажет, что я должна делать и как, что должна говорить и о чем молчать, я всегда умела быть самой маленькой, самой соблазнительной, и в то время я уже подрабатывала официанткой в одном баре, уже были шлюхи с одной стороны и клиенты с другой, клиенты, которые давали мне на чай чуть больше, чем надо, обязывая тем самым уделять им чуть больше внимания, чем надо, эта двусмысленность установилась как-то незаметно, естественно, несколько месяцев они заигрывали со мной, а я с ними, прежде чем решилась прийти к тому, к чему, как я чувствовала, меня настойчиво склоняют, и когда я вновь думаю об этом сегодня, мне кажется, что у меня не было выбора, что меня уже посвятили в шлюхи, что я уже была шлюхой, прежде чем стать ею, мне достаточно было полистать англоязычную ежедневную газету, чтобы найти страницу агентств, предоставляющих девушек для сопровождения, достаточно было снять телефонную трубку и набрать номер, номер самого крупного агентства в Монреале, и, согласно объявлению, агентство нанимало для сопровождения только лучших девушек и признавало лишь самую лучшую клиентуру, а это значит, что там оказывались самые молодые женщины и самые богатые мужчины, богатству мужчин всегда сопутствует молодость женщин, это общеизвестно, а поскольку я была очень молода, то меня с готовностью приняли, явились за мной на дом и сразу же доставили в комнату, где я получила пять или шесть клиентов подряд, дебютантки всегда очень популярны, как мне объяснили, им даже незачем быть хорошенькими, и мне хватило одного дня в этой комнате, чтобы создалось впечатление, будто я занимаюсь этим всю жизнь. Я сразу постарела, но заработала много денег, завела приятельниц, с которыми было возможно некое содружество, и даже довольно грозное, поскольку коренилось оно в нашей общей ненависти, ненависти к клиентам, но едва мы выходили за рамки проституции, как опять становились нормальными в социальном плане женщинами, соперницами.

И я стала стареть вовсю, надо было что-то делать, чтобы не остаться вот так, на коленях перед очередью из клиентов, в этой комнате, где я проводила все свое время, и я пошла на психоанализ, к мужчине, который ничего не говорил, впрочем, что за мысль, уложить меня там на кушетку, когда мне и так весь день приходилось ложиться в постель с мужчинами, которым было, должно быть, столько же лет, сколько и ему, с мужчинами, которые мне в отцы годились, а поскольку этот анализ ни к чему не вел, ибо я так и не смогла выговориться, подавленная молчанием этого мужчины и страхом не высказать как следует то, что должна была высказать, я решила с этим покончить и написать обо всем, о чем так сильно молчала, высказать наконец то, что таилось за потребностью обольщать, которая не хотела меня отпускать и бросила в крайность проституции, потребность быть той, кого ждут, и если потребность нравиться все еще берет верх, когда я пишу, это значит, что надо облечь словами то, что за этим стоит, ведь всего нескольких слов достаточно, чтобы их кто-то прочел, чтобы они не остались просто словами. Необходимость достичь цели стала лишь сильнее по мере того, как я писала, то, что должно было развязаться, затягивалось все туже, пока узел не занял все место, узел из которого и возникла изначальная манера моего письма, неистощимая и отчужденная, моя борьба за выживание между спящей матерью и отцом, ждущим конца света.

Вот почему эта книга целиком построена на ассоциациях, отсюда постоянное пережевывание и топтание на месте, отсюда ее возмутительно интимный характер. Движение слов ограничено пространством моей головы, и их немного, только мой отец, моя мать и призрак моей сестры, только множество моих клиентов, которых мне надо свести к одному-единственному члену, чтобы не запутаться. Но хотя она взывает к самому сокровенному во мне, в ней есть и всеобщее, что-то архаичное и назойливое, разве не все мы пленники двух-трех лиц, двух-трех тираний, которые в разных сочетаниях повторяются и возникают повсюду, там, где им нечего делать, там, где их не хочешь?

Часто говорят, что мой пунктик насчет женщин раздражает, что это вечно одно и то же, почему бы просто не улыбнуться им по-хорошему и не поаплодировать, когда им удается раззадорить толпу, разве сама я не женщина, да и шлюха к тому же, неужели же я не могу дать им шанс? Это верно, я – доказательство того, что женоненавистничество удел не одних лишь мужчин, и если я называю их личинками, телками, шлюхами, то в основном потому, что они меня пугают, потому что им не нужно мое тело, а ничего другого я им предложить не могу, потому что они вечно угрожают задвинуть меня обратно в строй, туда, где я быть не хочу. И если мне не нравится то, что пишут женщины, то потому, что, читая их, я будто слышу, как они говорят, потому что им не удается отвлечь меня от меня самой, быть может, я слишком близка к ним, чтобы распознать что-то такое, что им свойственно и не вызывает немедленного отвращения, что не приложимо сразу же ко мне. И к тому же мне завидно, что они могут называть себя писателями, я предпочла бы думать о них как о совершенно таких же, думать о них, как думаю о себе, как о телке, как о шлюхе.

Но не беспокойтесь обо мне, я буду писать до тех пор, пока не возвышусь наконец, пока не стану одной из тех, кого не осмеливаюсь читать.

Да, мне это не приснилось, жизнь прошла сквозь меня, и все эти мужчины, тысячи мужчин в моей постели, в моем рту, их сперма на мне, на моем лице, в моих глазах, это не выдумка, я все это видела, и это все еще продолжается, каждый день или почти, только мужские концы, концы их концов, которые возбуждаются сама не знаю отчего, потому что не на меня они встают, никогда на меня, а на то, что я шлюха, на тот факт, что я здесь как раз для этого, чтобы сосать им, опять сосать эти нанизывающиеся друг на друга концы, словно я должна безвозвратно их опустошить, извлечь из них раз и навсегда то, что они имеют сказать, и к тому же я тут вообще ни при чем, в этих излияниях, это могла бы быть другая, даже не шлюха, а надувная кукла, частица конкретного образа, точка схода, разинутый на них рот, пока они наслаждаются мыслью, что делают именно то, что доставляет наслаждение, пока суетятся в постели, заставляя показывать то искаженное лицо, то отвердевшие соски, то взмокшую, судорожно дергающуюся щель, пока пытаются уверить себя, что эти ошметки женщины предназначены им и что они единственные, кто способен заставить их заговорить, единственные, кто способен подчинить их своему желанию, желанию видеть их подчиненными.

И не моя собственная жизнь ведет меня, а всегда чья-то чужая, всякий раз, когда мое тело приходит в движение, кто-то другой им распорядился, кто-то другой его сотрясал, требовал принять позу, на коленях, по-собачьи, или широко раскрывшись, на спине, мое тело стало просто резонатором, и исходящие из моего рта звуки не мои, я это знаю, потому что они отвечают чьему-то ожиданию, желанию возбуждаться от моего голоса, от моей ставшей слышимой щели, чтобы члены туда проваливались, чтобы терялись в моих собачьих поскуливаниях, нарочно предназначенных для чьего-то уха, и порой я даже получаю удовольствие, не могу отрицать, всегда, когда моему голосу удается убедить меня, когда в моих криках то тут, то там сквозит что-то естественное, непроизвольное, некая достигающая цели песнь, будто точный удар, будто своевременная мысль, и тогда впечатление, будто я здесь ради чего-то настоящего, хорошего, ради моих отцов, моих учителей, ради воплощения моего умения-жить-ради-чего-то, впечатление, будто я здесь, чтобы ублажать моих пророков, пронизывает мое тело шлюхи и возвращает мне мое собственное.

И я бы не сумела сказать, что они видят, глядя на меня, эти мужчины, я ищу это в зеркале каждый день и не нахожу, а то, что они видят, это не я, не может быть мной, это может быть лишь какая-то другая, смутная изменчивая форма, принимающая цвет стен, я уже не знаю, красива ли я и насколько, молода или уже слишком стара, меня, конечно, по большому счету, видят как женщину, наделенную грудями, изгибами тела и талантом опускать глаза, но женщина может быть женщиной только в сравнении с другими, это женщина среди прочих, а стало быть, трахая меня, они трахаются с целым полчищем женщин, и вот в этой-то толпе я и растворяюсь, нахожу свое место падшей женщины.

И пока я отдаюсь любому, кто готов платить, я занята тем, что делает меня женщиной, благодаря чему я пользуюсь успехом, впрочем, только этим я и занята, я могу утверждать, что преуспела в этой области, и это результат не столько практики или техники, сколько бесконечной податливости, которой я наделена и которая поглощает меня целиком, когда не подкрепляется ударами или ласками, да, я утверждаю, что женственность это нескончаемая податливость, которая должна подпитывать сама себя, чтобы не иссякнуть, и если я всегда падаю, где угодно, в любой ситуации, от страха, от радости, от скуки, то потому, что даже сесть или лечь мне никогда не достаточно, чтобы достичь дна в своем падении, мне бы надо упасть под стул, под кровать, надо бы, чтобы земля разверзлась и я бесконечно погружалась в ее недра, и еще глубже, чтобы отлетели назад мои руки, голова, все части тела, нагромождение которых определяет меня как женщину, пока не останется лишь освобожденное от своих покровов сердце принцессы, частичка королевства, продолжающая свой полет в надежде вырваться в некое, неведомое мужчинам небо. Да, я уже воображаю себе это сердце, бьющееся в себе самом, ради себя самого, ничего никому не несущее, сердце бесполезное, но наполненное.

И хватает всего нескольких дней, чтобы приобрести привычку, всего нескольких месяцев блуда с господином «кто попало» в меблирашке на Доктор-Пенфилд, куда я прихожу каждое или почти каждое утро, хватает двух-трех клиентов, чтобы понять, что вот, кончено, жизнь уже никогда не будет такой, как прежде, одного раза хватило, чтобы оказаться здесь, в этой комнате с неизменно торчащим членом, на который я натыкаюсь снова и снова, заводной солдатик, у которого нет представления о стенах, который продолжает двигаться навстречу смерти даже завалившись набок, задрав ноги вверх, но какая стойкость и убежденность, и я все болтаю и болтаю, в своей голове, в слезах без грусти, текущих по членам, которые мне запихивают в горло, ожидая оргазма, и даже после, в терпкости спермы, попадания которой в рот я так и не научилась избегать, надо же делать свою работу, впрочем, чаще всего ничто не предвещает извержения, они не подают вида, прикидываются, будто сами ничего такого не ожидали, будто отказывались от этого ради продления удовольствия, и это случается всегда в моменты затишья, когда они вдруг замирают, без звука, без содрогания, но все же к моей большой радости, потому что все кончено, это конец всему, гимнастике, притворству, слезам, податливости, но иногда мне приходится делать это снова, на этот раз обычно – анальный секс, тогда меня ласкают, чтобы подготовить, кончиками пальцев или языком, а я могу только уступать, потому что ни боль, ни отвращение в перспективе не смогли бы поколебать их уверенность, что я нахожу в этом удовольствие, и я говорю нет, а они говорят да, и я говорю, это больно, а они говорят, я потихоньку, вот увидишь, тебе будет хорошо, ну да, правда, это хорошо, это больно потихоньку, и чего стоит эта почти боль по сравнению с их наслаждением, что значит больно, когда это всего лишь я, что можно хотеть, думать или решать, когда виснешь на всех шеях, на всех членах, задрав ноги вверх, когда тело смято этой силой, которая позволяет мне жить и при этом убивает, и если я не умею ни кричать, ни жестикулировать вне постели, когда меня об этом не просят, то, быть может, слова, эти слова, полные моего крика, смогут поразить всех, и даже больше, весь мир, и женщин тоже, потому что своим блудом я отвергаю все человечество, отца, мать, детей, если бы я их имела, если б могла их иметь, я забываю, что бесплодна, выжжена, что вся сперма в мире не сможет пробудить во мне что бы то ни было.

Но сейчас мне двадцать лет, я прекрасно сложена, у меня голубые глаза, округлости и взгляд снизу вверх, белокурые, почти белые волосы, но в этом нет жизни, а потому как мне не сникать на ходу под устремленными на меня взглядами, которые отсылают меня к чему-то такому, что мне не удается увидеть в зеркале, в этих преследующих меня зеркалах магазинов и кафе, где отражаешься в полный рост, и среди них я перестаю существовать, люди проходят мимо, не обращая на меня внимания, мой пол недостаточно выражен, я недостаточно накрашена для женщины, нет, мне нужен какой-то убор, вторая, добавочная оболочка для того, чем я не могу быть без ухищрений, все и так отлично видят, что я женщина, но я должна показать это еще раз, чтобы никто не ошибся, чтобы ни в коем случае не было видно то, что не украшено, необработанное тело, лишенное того, что делает его по-настоящему женским, дразнящим своей ухоженностью, оголяющей одеждой, напомаженным трепещущим ртом, распирающей корсет грудью и беспрестанно развевающимися волосами, потому что стоит им опасть, как забывается то, что они укрыли, плечи, многообещающая спина да затянутая в корсет грудь, которую никак не удается разглядеть.

И меня уже упрекали за то, как я смотрю на женщин, я хочу сказать по-мужски, учащенно дыша и обрывая мысль, но если я и разглядываю их с пристрастием, то наверняка ради того, чтобы уловить в них нечто, чего мне самой не хватает, нечто, что мне не удается разглядеть или заполучить, я должна найти в них какой-то изъян, хоть малюсенький, мое вечное разочарование, потому что чужие изъяны порой так прелестны, так привлекательны, почти прекрасны, потому-то и надо к ним придраться, чтобы очеловечить, чтобы лишить того, что в них есть большего, лучшего, так что они тоже могут смотреть на меня по-мужски, и я, таким образом, могу смотреть на женщину, которая в ответ смотрит на меня, мы прищуриваем глаза, когда это случается, переглядываемся между собой, этакие слепые колдуньи, ревнивые мачехи, свет мой зеркальце, скажи, так кто там на свете всех милей, ну, это точно не я, я это знаю, потому что, разговаривая со мной, мне всегда говорят о ком-то другом, моей особы явно не достаточно для разговоров, и клиенты говорят со мной только о других, рассказывают мне, как те это делают, и какой у них обхват талии, уточняют, какая грудь и какие губы, волосы до самой попы и ноги от ушей, и когда я остаюсь одна, я ищу у себя тот обхват талии и те ноги, ищу, но ничего не нахожу из того, что было отмечено и одобрено, что ж такое случилось, что я настолько не соответствую, настолько вне определения, что зеркала отражают лишь мою подкладку, которая ничего не хочет, не ищет, или самую малость, лишь подтверждение видимости, я декорация, которая демонтируется как только к ней поворачиваются спиной, и когда это происходит, я кричу невесть каким органом, потому что голосом мне кричать не удается, кричать не раздумывая, словно от этого зависит жизнь, словно в каком-нибудь переулке среди ночи, не надо забывать, что крик тоже вырабатывается, это такая же черта женственности, как покачивание бедрами на перроне метро, как платочек, поднесенный к уголку глаз в кино, когда герой покидает героиню, отправляясь завоевывать мир.

А рассказывать про все эти первый, второй, трехтысячный раз, когда мужчины меня брали, можно только в минус, а не в плюс, впрочем, вы ведь уже знаете про сто двадцать дней Содома, вы о них читали, не сумев дотерпеть до конца, ну так знайте, у меня сейчас сто двадцать первый день, все было сделано по правилам и продолжается до сих пор, сто двадцать второй, сто двадцать третий, сначала надо утром связаться по телефону с агентством, чтобы забить место, звонить надо как можно раньше, чтобы мне разрешили выйти в этот день, записали в дневной расклад, не могу ли я поработать на вас сегодня, можно ли мне заняться проституцией в ваших квартирах, и мне очень жаль за вчерашнее, жаль, что не смогла выйти, как договаривались, видите ли, у меня были месячные, но сегодня все кончилось, ну, почти, и я уже обо всем позаботилась, все здесь – губка и красные туфельки, белье и крем для массажа, а после первого утреннего звонка, после того как мне дано согласие хозяина на выход, я должна отправиться на Доктор-Пенфилд в разумное время, потому что клиенты, кажется, уже ждут снаружи, выстроившись в очередь, ждут, чтобы дневная шлюха облегчила их, прежде чем они отправятся по своим конторам, на деловые совещания в центре города, и конечно же, они хотят начать день с той ноги, секс уменьшает напряжение, это общеизвестно, по крайней мере, так утверждают в иллюстрированных журналах сексологи и врачи, так что я должна поскорее явиться сюда, в эту комнату, затаившуюся в самом конце массивного бурого здания, возведенного тут по дешевке во всем своем уродстве, словно гигантский улей, набитый крохотными затхлыми сотами, потом надо сменить простыни, если их не меняли накануне, вытряхнуть мусор из корзин, если еще не вытряхнули, надо подкраситься и ждать, и делать все, что от тебя хотят, но чтобы без шума и чтобы это не вышло за пределы квартиры, ждать телефонного звонка, возвещающего о прибытии первого клиента, ждать, чтобы постучали в дверь, чтобы клиент вошел, заплатил, разделся, и сосать, опять сосать, давать сосать себя, свести контакт к минимуму, я сама так хочу, по крайней мере хотеть – это почти что добиться. А потом трахаться, я сверху, потом снизу и наконец раком, вот что я предпочитаю, потому что так соприкасаются только половые органы, я могу гримасничать сколько влезет, могу всплакнуть немного и даже кончить, но втихомолку, и так шесть, семь, восемь раз подряд с шестью, семью, восемью разными клиентами, после восьмого, как это оговорено, я могу уйти, и как вы думаете куда, к себе домой? ну уж нет, потому что я не хочу возвращаться домой, я хочу только умереть как можно скорее, но не здесь, не в этой комнате, полиция, следствие, родители, внезапно впутанные в это дело, допрос, пытка, и что там еще, мои муки продолжатся и после смерти в тех, кто породил меня, а теперь обнаружил мое фиглярство, мое распутство, то единственное, чем я честно владею, дальше некуда, а вообще-то нет, потому что шлюх ведь множество, и всякого пошиба, особенно моего, из породы молодых, преждевременно постаревших женщин, надоедающих трескотней своих мыслей, плачущих изнанкой глаз, чтобы не подпортить законченный образ шлюхи, брошенной сюда со всеми своими каблуками и насмешливыми улыбками задирать ноги и дразнить клиента неистощимой гибкостью и податливостью.