Текст книги "Шлюха"

Автор книги: Нелли Аркан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 10 страниц)

Когда я была маленькой, меня необычайно влекли к себе космос и Антарктика, Гренландия, такая выпуклая и желтая на глобусе, который подарил мне отец, признавшись по секрету, что хотел бы стать мореплавателем, чтобы жить в открытом море и плыть куда несет ветер, без забот о прокорме семьи, и, сидя на полу между стеллажами в библиотеке начальной школы и листая журналы, я плакала над этими холодными, волокнистыми, безжалостными пейзажами, я думала, что это чересчур, ну почему красота должна так далеко сторониться людей, почему она является нам только сквозь линзу телескопа или в таких областях земного шара, что надо всю жизнь тренироваться, чтобы там жить, и я видела себя то плывущей где-то в розоватой космической пыли, то в какой-нибудь бирюзовой расщелине, где двести миллионов лет назад микроорганизмы свили свое гнездо, я воображала себе маленькую планету, которая носила бы мое имя и которую я могла бы обойти вокруг за одну минуту, серую планету, покрытую крошечными кратерами, между которыми я бы выращивала розы, я представляла себе, как я еду через вечную белизну полярных областей, кутаясь в волчьи шкуры, огромные глыбы льда, кое-где оседающие летом, и что же было такого удивительного в этих краях, почему я задерживалась на них, а не на чем-нибудь другом, наверняка потому, что их цвета были несовместимы с жизнью, потому что эти места были бесплодны, вот что меня восхищало больше всего, невозможность воспроизводить себя там, невозможность увидеть там любящих друг друга мужчину и женщину, основать семью, деревню, нацию, вот что такое истинная сила, положившая предел упрямству людей расселяться и обживаться повсюду, и я хочу верить, что космос и полярные области такими и останутся, хочу верить, что бесплодие одержит верх над всем остальным, и если меня ужасают толпы, человеческое кишение и рев голосов, если я отвожу свой взгляд подальше от массовых явлений, то это, быть может, потому, что мне слишком часто повторяли, будто я всего лишь пылинка в необъятности вселенной, кучка молекул, срок жизни которой иначе как смехотворным не назовешь, искорка, которая ничего не изменит в последствиях Большого Взрыва, и, лежа в траве, считая звезды вместе с соседскими детьми, отыскивая Большую Медведицу, я, быть может, сказала себе, что если уж нужно, чтобы я была пылинкой, то, по крайней мере, я буду отдельной пылинкой, подальше от других, слипающихся в кучу пылинок, подальше от суеты, от отчаяния, когда они понимают, что всего лишь пыль, и с того самого дня, как меня впервые отправили в школу, с пустым ранцем за плечами, с тех пор, как я поняла, что в мире миллионы детей, таких же как я, плача без стеснения над восковыми карандашами, от которых остались одни ни на что не годные огрызки, потому что сотни детей их уже исписали, я знала, что теперь либо я, либо они, что не надо больше любить книги и людей, потому что их слишком много, и что я должна вырваться из этого «слишком», обратить его в ничто, потому что иначе оно может все собой заполонить и заставить кого-то, сама не знаю кого, забыть про меня, видите, я всегда первая готова сделать это, уйти и забыть, и я никому не позволю пригвоздить меня к постели, никогда в жизни, и я не собираюсь говорить вам о своей матери, успокойтесь, у меня к этому больше нет никакой охоты, я уже далеко от ее мира снов и постелей, теперь мне надо догнать моего отца в его хождении взад-вперед между работой и домом, чтобы удостовериться, что он вполне то, что есть, что он той же породы, что и остальные, те, над которыми я насмехаюсь, перемигиваясь со своими приятельницами за столиком.

_____

Мой отец верующий, ходит в церковь и припутывает Бога ко всему, ему всегда есть дело до людской злобы, впрочем, его это никогда не утомляет, но всякий раз удивляет, вернее, он делает вид, будто удивляется, но я-то знаю, что он всегда начеку, что слышит он только дурные новости по телевизору и в газетах, мировые катаклизмы пробуждают в нем словоохотливость, и он меня утомляет, потому что повторяется, несет ерунду, да и вообще разговоры о войне меня не интересуют, это слишком большая тема, слишком далекая от моего белья от Лежаби, война меня не интересует, кроме дымящихся под африканским небом груд трупов, которые я видела в репортаже о Руанде, сотни тысяч изрубленных тесаками тел на сорокаградусной жаре, такое не забыть, даже мне, забывающей все, и трупы в той стране уже нельзя назвать трупами, так быстро они разлагаются, так сильна природа в том краю, что возвращает себе все, грибы растут прямо на глазах, а дерьмо превращается в цветок, это и есть закон джунглей, жизнь берет свое, и запах тоже, красная кровь на черной коже, это буйство красок как у фовистов, эта бойня в стране холеры и мачете, я не могу этого понять, я, телка, которую заботит только фигура, которая наводит красоту перед завтраком, и потом, политика и все такое, это не самые доступные темы для такого отца, как мой, это слишком сложно и требует усилий, надо уметь забывать о Боге на то время, пока внимательно всматриваешься в мир, а главное, мой отец хочет верить, что все люди, и черные, и белые, заражены властолюбием, эгоистичны и бессердечны, ему нравится думать, что мы живем под игом зла и чего-то там еще, что жизнь на этом свете никогда не будет просто жизнью, но испытанием, жестокой борьбой против тысяч пороков, которые надо изобличить, да, надо больше страдать, иначе мысль о рае будет не так привлекательна, и чем больше страдаешь, тем лучше доказываешь глупость других людей и их грязных желаний, а чем больше страдаешь от глупости, тем возможнее становится рай, и зачем нам половые органы, если мы так ими пользуемся, половые органы, за которые приходится расплачиваться вечной мукой, гореть заживо, гореть подобно тому, как я падаю, бесконечно, тело возрождается прямо в огне, чтобы гореть снова, вот она, настоящая мука, кожа остается девственной, поскольку не несет следов вчерашнего ожога, и ты падаешь в этот вечный костер, и уже не можешь выбраться, и беспрестанно умираешь, но никогда до конца.

Правда, я не уверена, что мой отец верит в это по-настоящему, в вечные муки и вечное блаженство, а впрочем, верит или нет, это не имеет никакого значения, потому что все это сказки, что он мне рассказывал перед сном, из которых я больше всего помню про золотого тельца и Чермное, то есть Красное море, которое я таким себе и представляла, красным, про Содом и соляной столп у его подножия, про женщину, окаменевшую оттого, что обернулась на пылающий город, образ был так прекрасен чрезмерностью кары, женщина, мгновенно превратившаяся в белокаменную статую, и я часто думала, что же с ней стало потом, после того как город был уничтожен, на следующий день, в свете того, что случилось, может, ее перевезли и сохранили как произведение искусства, или просто бросили, фигура, которую сглаживает ветер, пока она не обратится в бесполезный прах, кто знает, история об этом умалчивает, история не интересуется такого рода вещами, судьбой после судьбы, и мой отец тоже не интересуется, но он все же предостерег меня от непослушания, рассказав о безрассудстве женщины, пожелавшей вкусить запретный плод, он мне сказал еще, что неизвестно, почему той женщине нельзя было оборачиваться на город, главное, что она это сделала, вот что надо себе уяснить, это было только испытание, чтобы проверить, до какой степени она дорожила жизнью, до какой степени ее исконная природа могла отвратить ее от Бога, но папа, спрашивала я, неужели я тоже превращусь в соляную статую, неужели Бог и меня подвергнет испытанию, не знаю, дочка, но ты должна оставаться послушной и просить прощения, всегда, прощения у тех, кого обидела, прощения за то, что солгала, украла, убила, прощения за то, что на тебе неизгладимое пятно, укус змия, надо сказать, что отец любил рассказывать мне о змеях и о Марии, об этой Матери Божией, стоящей на маленьком глобусе, попирая ногой голову черной змеи, а почему она босиком, опять спрашивала я, ну как змея ее укусит, ей бы надо кожаные сапоги, чтобы обезопасить себя, и каждый вечер я молилась, сложив руки перед ртом, Господи, сделай так, чтобы я была хорошей, чтобы папа меня любил и чтобы я была хорошей, защити мою семью и что там еще, все это осталось слишком далеко, и в любом случае я уже никогда не буду молиться, мне смешно даже думать об этом. Господи, сделай так, чтобы я была хорошей, дай мне мужества, прости мне мои прегрешения и сделай так, чтобы мой отец считал меня хорошей, мне пришлось повторять эту фразу два года подряд, потому что он как-то раз застукал меня нагишом с одним мальчишкой, который нащупывал кончиками пальцев одну точку у меня между ног, у меня были закрыты глаза от боли, и именно в этот момент, когда ничего уже не хотелось, я услышала голос отца, голос конца света, который произнес мое имя, а потом жизнь уже не была прежней, с тех пор меж нами все время стоял мой призрак с искаженным лицом, мне было лет десять или чуть меньше, когда это случилось, стало быть, в десять лет я совершила свой первый грех, перестала быть дочерью своего отца, это был День Матерей, я помню, такая жара стояла снаружи, и в тот день стыд и майское солнце слились для меня воедино, я тогда должна была быть вместе с ней, должна была показать, как я счастлива, что она моя мать, должна была быть с ней, а выбрала мальчишку, потому что уже тогда предпочитала мужчин уродству, впрочем, я в то время была очень хорошенькая, половая зрелость еще не совершила своих разрушений, я и не думала худеть, и уже носила лифчик, в который подкладывала носовые платки, по два в каждую чашечку, потому что в моем рвении поскорее стать женщиной мне и в голову не приходило, что груди могут быть разного размера, я не знала, что бремя роста может распределяться не поровну.

Когда я была маленькая, я была самой красивой, и меня называли голубые глазки, вот голубые глазки пришли, вот голубые глазки плачут, я была прекрасным сном, о котором тоскуешь весь день до следующей ночи, и опять весь день вспоминаешь этот сон, говоря себе, что было бы лучше там остаться, что желаемое ближе к смене времен года, что жизнь должна походить скорее на это, чем на что-то другое, скорее на меня, чем на что угодно, что подвертывается мне под руку, вроде членов моих клиентов, ну да, я хорошо знаю, связь слишком проста, если имеется рука или рот, тут же находится и член, но не я так решила, это жизнь реальных мужчин и женщин, а не сон, и уж точно не мой сон, где я такая красивая, что невозможно глаз оторвать, я такая, что совершенно невозможно меня забыть, стоит только увидеть один раз, я навсегда поселяюсь в людской памяти благодаря этой несравненной красоте, зеленые глаза, сверкающие под темными, почти черными волосами, высокий лоб и крошечный носик, выпуклые щеки, розовые, пухлые губы на пол-лица, губы, которые хочется немедленно поцеловать, способные на убийственную улыбку, женщина, ради которой любой мужчина сразу же бросил бы свою жену, женщина, которая могла бы выбрать себе любого мужчину из всех мужчин земли, женщина со своей судьбой, настоящей, в которой она могла бы быть только собой и никакой иной, только самой красивой и самой желанной во всех королевствах, и каждый произносил бы мое имя по многу раз на дню, и я предпочитала бы тех мужчин, которые сердились бы на меня за то, что я так их пленила, отняла желание смотреть в другую сторону и любить другую женщину, и в этом сне у меня была бы еще сестра, на которую я была бы похожа, мы были бы неразлучными двойняшками, ей бы удавалось то, в чем я потерпела неудачу и наоборот, у нас у каждой были бы свои сильные и слабые стороны, потому что даже во сне надо оставаться просто человеком, мы были бы прелестны и безжалостны, мы бы никогда не предавали друг друга, и если бы и предавали, то быстро бы мирились со слезами и сожалениями, с радостью, что нас снова объединяют узы, которые никто не способен разрушить, даже мужчина, потому что мы бы никогда не ссорились из-за них, нет, мы обе были бы друг другу зеркалом, в котором узнавали бы себя, мы были бы одновременно и той, и другой, одной и той же женщиной, покоряющей мир благодаря своему раздвоению.

Иногда я говорю психоаналитику о своем двойнике, о той wonder woman, которая, похоже, занимает в моих мыслях все больше места, говорю о своей чудо-сестре, которой я придумала другую сестру, чтобы она не скучала, когда мне приходится куда-то уходить, в университет или сюда, в эту комнату, где я принимаю клиентов, я дала ей сестру, как дают зеркало попугайчикам, чтобы им легче было сносить тесноту клетки, чтобы у нее было хоть какое-то общество в безлюдном пространстве моей головы, и, если хорошенько подумать, двойник у меня с тех пор, как жизнь заставила меня понять, что на моем месте должна была бы быть какая-то другая, неуязвимая, явившаяся напомнить мне, что у меня нет таланта, который мне приписывали, и что мое усердие никогда не справится с неуклюжестью моих пальцев на клавишах фортепиано, и порой, когда я жду клиента или когда утро нагоняет на меня скуку, я рассказываю себе историю об одной большой семье, состоящей из женщин, которые живут с одним-единственным мужчиной, рассказываю себе о матери и двух ее дочерях, о матери, которая была дочерью мужчины, от которого родила и своих дочерей, я воображаю двух дочерей, носящих ребенка от этого мужчины, который был бы одновременно их отцом и отцом их матери, и было бы вполне логично, чтобы эти сестры произвели на свет девочек, по две каждая, будущих супруг своего отца, семь женщин, три поколения, являющиеся друг для друга одновременно матерями, сестрами и дочерьми, они образовали бы неделимый род, а их сходство внушало бы страх, потому что никто не мог бы их различить, им бы поклонялись повсюду в мире, мужчины бы их почитали и дрались между собой, чтобы приобщиться к этому чуду, чтобы стать следующим прародителем, отцом потомства дочерей-жен, матерей-сестер, но и этот избранный ими отец не смог бы их различить, нет, каждая хранила бы про себя тайну личности той, которую носит, и не знаю, почему я думаю об этом, я бы полжизни отдала, чтобы оказаться как-нибудь включенной в эту семью, где братство было бы уделом сестер, а что вы об этом думаете, господин психоаналитик, надо бы это прекратить, пора занять собственное место среди других, свое, а не чужое, но поймите меня, я уже не ответственна за их размножение, они проникли в меня так глубоко, что их исчезновение сразу же опустошило бы меня, мое тело, сведенное к органам, и если однажды у меня будет дочь, я назову ее Морганой, объединю в ней морг и орган, дам ей имя, несущее в себе бремя жизни и холод смерти, но не беспокойтесь, потому что у меня никогда не будет дочери, это слишком долго, слишком телесно, сначала раздуваться, потом сжиматься, лучше уж в своих фантазиях воображать, как она растет, воображать женщин, которые множатся от взмаха волшебной палочки, от заклинания, и, чтобы они умолкли, я должна, наверное, отрезать себе голову, чтобы мужчины больше не оборачивались на женщин на улице и чтобы женщины избавились от своего зеркала, надо, чтобы остался только один пол, например, или чтобы все женщины разом покончили с собой от отвращения, надо, видите ли, слишком много невероятного, так что я продолжаю грезить, ведь надо же, в конце концов, как-то приспосабливаться к реальности.

* * *

До моего рождения отец уже жил как мужчина, он в то время был гораздо моложе, лет двадцати, а надо сказать, что в молодости гораздо легче встает и проще забыть Бога, облегчаясь, и он уже дал понять моей матери, что она не единственная женщина в его жизни, что никогда не сможет такой стать, потому что разве можно устоять перед таким множеством женщин, годных для любви, перед их выставленными напоказ грудями, которые колышутся в такт походке и манят, пока не скроются из виду, ну что тут поделаешь, можно только хотеть прикоснуться к ним, привлечь к себе, чтобы получше рассмотреть, как, без сомнения, и делал мой отец на той фабрике нижнего белья, где работал несколько лет и где, похоже, швеям приходилось демонстрировать ему нижнее белье прямо на себе, чтобы он мог проверить его качество, подправить при надобности там, где было слишком туго или, наоборот, слишком свободно, воображаю себе, как он подтягивает бретельки или пробегает кончиками пальцев по шитью, тянет шов и, когда тот распускается, задумчиво смотрит на результат, моему отцу был поручен контроль за качеством нижнего белья, мать сама мне об этом сказала, он был представителем отдела продаж, вот почему он много разъезжал за пределами страны, с маленьким чемоданчиком, полным образцов, но это не все, потому что он предлагал деньги за примерки, и некоторые годились для этого больше, чем другие, наверняка самые красивые и молодые, в общем, те, кого ему приходилось упрашивать больше других, те, для кого и любят производить белье с кружевными вставками, позволяющими видеть соски.

Отец охладел к моей матери еще до моего рождения, тогда она и стала умирать, но она, как и другие, вполне могла бы сгодиться для занятий такого рода, выставлять себя напоказ перед мужчинами, возбуждая их, раздеваться где угодно и позволять всем кому не лень ощупывать себе грудь и другие места, да, уж лучше бы она это делала, уж лучше бы стала шлюхой, но тут в эту ее молодость, когда еще не поздно быть красивой, явилась я, и она отяжелела мной и стала выглядеть матерью в своих юбках, и она уже ни для кого не могла быть шлюхой, теперь, став матерью, она заслуживала уважения за то, что дала жизнь, и, думаю, этого ей было достаточно, потому что я осталась единственным ребенком, ну, почти, мертвые сестры не в счет, когда приходит пора менять пеленки и сидеть дома, в то время как отец разъезжает по делам, в то время как у него полным-полно других, с их грудями, с их возможностью блудить на свободе, не думая о ребенке, которого надо укладывать в постель, а впрочем, отец к ней и не прикасался с тех пор, как выполнил свой долг, сделав ей ребенка, с тех пор, как занялся своими работницами, заставляя их перемеривать тысячи атласных лифчиков, которые потом оказались на магазинных полках и были проданы тысячам матерей, желавшим возбудить своих мужей, напрасно впрочем, потому что атлас на еще не рожавших девушках волнует больше, любой мужчина это скажет, вот почему не надо больше рожать детей, никогда, чтобы мужчины перестали лакомиться юностью, надо не только остерегаться больших злых волков, требующих маленькую красную шапочку, а преподать им хороший урок, надо им показать, что они тоже стали старыми и уродливыми, что они могут сесть на свое место и держать руки при себе, но все впустую, потому что я одна на это жалуюсь, я сама не хочу стареть и дрябнуть под грузом беременности, которая никуда не девается после рождения ребенка, вот почему у меня никогда его не будет, чтобы вдруг не обзавестись дочерью, которая каждый миг будет напоминать, что мне уже не двадцать лет, чтобы не видеть, как она выставляет себя напоказ в нижнем белье и блудит с Пьером, Жаном и Жаком, с отцом, который будет замечать только ее.

_____

И я бы лучше рассказала вам о великолепии пейзажей и закатов, о запахе сирени и обо всем прочем, что делает счастливым, о чем-нибудь безобидном, что не имеет пола, как звездная ночь или же история какого-нибудь народа, рождение Христа и освоение Антарктики, я могла бы вам описать красоту мира, если бы умела ее видеть, поведать, как вера и мужество могут преодолеть величайшие невзгоды, но я слишком занята своим умиранием, надо идти прямо к сути, к тому, что меня убивает, а главное, я должна понять, почему так получилось, я это и так уже знаю, но надо себя в этом убедить, понять, уже ни в чем не сомневаясь, что мне делать, оплатить собственной жизнью смерть моей матери, да, я убила свою мать, отняла у нее молодость и мужское внимание, но это не моя вина, скажете вы, потому что не сама же я это выбрала, родиться таким образом, от этой матери и в этой семье, а я себе говорю, что можно быть виноватой, ничего не выбирая, не сделав чего бы то ни было, можно быть виноватой в том, что оказалась где-то, где не надо было, что видела и слышала такое, что тебя не касалось, в смерти Христа или истреблении евреев, в задержке сезона дождей и падении самолета в море, а я виновата в уродстве моей матери, и в своем тоже, я не должна больше заражать им мир или передавать его кому-то, другой, которая тоже будет умирать от него, и то, что меня убивает, было тут задолго до меня, где-то в зародыше, в каких-то жестах, которых моя мать не сделала, у пустоты ведь есть свой вес, и клянусь вам, что можно ее унаследовать, можно нести в себе повесть о трех веках без истории, о десяти поколениях, которые всеми забыты, потому что о них нечего сказать или же можно сказать только то, чего не было на самом деле, и не надо мне ни этих нерассказанных историй, ни каких других, о знаменитостях и гаремах, о завороженных толпах и об атлетах в инвалидных креслах, не надо мне этой расписанной по часам жизни, где между подъемом и отходом ко сну тратишь себя на заученные жесты, на деловые встречи, не надо жизни, которой живут все, жизни без сучка без задоринки, или почти, маленький кризис в подростковом возрасте и другой в сорок, развод и ипотека, досадные мелочи, из которых соткана повседневность, ничего общего со мной, с бревном в моем глазу, с моими мыслями, увязшими в постели матери.

Если хорошенько подумать, я не знаю никого, даже эту мать, которая, однако, не выходит у меня из головы, как можно знать кого-то, кто только спит да молчит, кого-то, кто на самом деле никто, потому нет ее здесь, потому что она лишь соляная статуя в памяти некоего бога, который давно о ней забыл, по крайней мере с тех пор, как ветер унес ее красоту, а впрочем, ее уже все забыли, кроме меня, может, я должна думать о ней за всех тех, кто о ней больше не думает, вот почему я ее ненавижу за то, что она сделала из меня ту, которая должна о ней думать, единственную, кто должен заставлять ее жить день за днем в своей голове, даже если эта жизнь состоит из ненависти и постели, и по всем этим причинам мой рассудок тоже умирает, умирает под тяжестью моей матери, и не просто под тяжестью, а под тяжестью одеревенелого трупа, который выносят лишь с великим трудом, застревая на лестнице, вот насколько жизнь для нее неестественна, и мне бы надо похоронить ее раз и навсегда, придавить самыми твердыми металлами, чтобы она уже не смогла вынырнуть на поверхность и преследовать меня своей осьминожьей хваткой, своим зловещим вороньим карканьем, лучше бы она встала и в последний раз сама понесла свою собственную тяжесть, бросилась бы с высоты обрыва и разбилась о скалы, но чтобы убить себя, нужно мужество, нужно много мужества, чтобы признать свою тяжесть – быть здесь и не быть, чтобы перестать быть личинкой хотя бы на тот миг, когда избавляешь от себя мир.

* * *

Это правда, я много говорю, слишком много, но перед психоаналитиком – никогда, его присутствие стесняет ход моей мысли, впрочем, его это не интересует, он слишком специализирован, сосредоточен на том, что, как он предполагает, кроется за моими словами, на том, что я знаю, сама об этом не зная, бесполезно говорить о чем бы то ни было, когда заранее знают, что это не то, что надо было сказать, когда в любом случае внимание психоаналитика обращено на что-то другое, туда, где ничего нет, туда, от чего ни жарко ни холодно, и временами мне это надоедает, лежа на кушетке я уже не могу позволить ему укрываться в его повседневных заботах, будь то хождение за покупками или писание очередной книги, и, когда мое желание вырвать его из комфорта становится сильнее моего молчания, я рассказываю ему сны, которые вижу ночью, чтобы они могли говорить вместо меня, выслушайте это, господин психоаналитик, и судите сами, насколько я интереснее ночью, сон делает меня почти прелестной, я вижу широкоформатные сны с бурями и грозами, со смертельными опасностями и секретными кодами, я вижу свободное падение лифтов, которые разбиваются на тысячном, подземном этаже, беспрепятственно мчатся к мирам сырости и тараканов, откуда уже невозможно выбраться, потому что шахта закрывается, по мере того как они туда спускаются, мне снятся здания в тысячу этажей, которые рушатся на голову разбегающимся людям, полчища слепых муравьев, которые снуют, не обращая внимания на проезжающие машины, мне снятся глубины бездонных морей и обрыв телефонной связи, алло, мама, я тебя больше не слышу, не плачь, мама, где ты, я потеряла твой номер, я его забыла, ответь же мне, я тебя плохо слышу, и почему мои пальцы парализованы, почему я не могу говорить, это продолжается на тысячу ладов, никто мне не отвечает, телефон звонит в пустоте, в бесконечном пространстве электрических токов, мне не отвечают, потому что знают, что это я, потому что это не тот номер, потому что линия занята и у меня кончились деньги, я заблудилась на краю света, на самом верху готового рухнуть здания, или же на дне какого-то каменного колодца, алло, мама, где ты, как я могла оказаться в такой дали от тебя, в тысяче лье от твоей жизни, где ты больше не слышишь мой голос, как я могла оставить тебя одну в этой постели, где ты умираешь, но теперь пора перейти к чему-то другому, я уже не могу говорить об этих снах, которые мне снятся, кажется, всю жизнь, с тех пор как я увидела свою мать плачущей, потому что отец не звонил ей, отец тогда отправился в деловую поездку за счет предприятия, он меня забыл, могла бы она мне сказать, если бы отдавала себе отчет в моем присутствии, он не думает обо мне, о тебе, впрочем, тоже, он с какой-то другой женщиной, подразумевала она, быть может, но оставим ее, потому что мне никогда не добраться до конца того, чего она мне не сказала, а на прошлой неделе или в прошедшем месяце, не помню точно, мне приснилось, будто мне снова десять лет, я была дочкой своего отца и хотела ему нравиться, он рассматривал мои детские рисунки, которые я сделала в школе, белое небо и голубые облака, желтое солнце с красными лучами, и зеленый луг, самый что ни на есть ребячий рисунок, с трубами вкривь и вкось на крышах домов, но отец был другого мнения, смотри, сказал он мне, в небе Зло, оно в зародыше и готово родиться, чтобы покраснеть, чтобы воспламенить бумагу, и когда я взглянула на небо на моем рисунке, оно сплошь было покрыто синими змеевидными штрихами, небо темнело, хмурилось, и в его бурунах тонули звезды отхлынувшего Млечного пути, и скоро небо зашевелилось, закишело синими змеями, которые все темнели и чернели, это чернота змеиной крови, ответил мне отец, словно я задала ему вопрос, словно я сама этого уже не знала, потому что небо стало отвратительным из-за миллионов черных змей, да нет же, папа, ты ошибаешься, это всего лишь небо, бело-голубое, как платье Марии, ну да, правда, сегодня оно голубое, но все же в нем таится Зло, оно просочилось меж облаков, присмотрись внимательнее, оно там угадывается, оно повсюду, особенно в детских рисунках, особенно в детских головках, потому что позже ты тоже станешь змеей, ты не будешь на нее похожа, но ты ею будешь, будешь копошиться за видимостью голубого неба, но это же неправда, папа, это не может быть правдой, и мне стало грустно в том сне, потому что ничего уже нельзя было поделать, неизбежное зло свершилось, и когда я захотела показать ему другие рисунки, которые держала в руке, чтобы доказать, что в них нет никакого подвоха, они вдруг вспыхнули, луга превратились в пиратские корабли, на палубе которых люди убивали друг друга и бросали за борт, потом там подняли флаг смерти и море покраснело, а сквозь крики послышался гулкий глас, возвестивший, что все они прокляты, какой трагический сон, господин психоаналитик, в десять лет я и стала плохой, вот что надо из него заключить, это было началом конца, моего пути к блуду, моего падения, и на этом я себя убиваю, потому что все уже сказано, очевидное объяснять незачем, оно и без того всем понятно, как всегда говорят, когда хотят покончить с вопросами, и снова молчание и мысли о предстоящих покупках, и если я не стремлюсь больше говорить, если не хочу больше знать об этом, то потому, что мои сны слишком ясны, я страдаю от собственной связности и от жизни, которая дает мне слишком много ответов, и вообще, зачем мне психоаналитик, чтобы добавить веса моим рассказам, чтобы докучать самой себе словами, которые я не слушаю, потому что произносила их уже тысячу раз, понятия не имею, потому что мои родители не должны так легко отделаться, потому что я должна платить, и кому-то придется свидетельствовать против меня, потому что психоаналитики как раз для того и существуют, чтобы прощать и просить прощения, прости, дочка, прости, мама, но я не умею прощать, я умею только стискивать зубы все сильнее перед настойчивостью членов в моем рту, перед членом моего отца, который путается со шлюхами, и, как я предполагаю, отнюдь не с одной, потому что шлюха автоматически указывает на другую своим телом, которое по природе своей представляет собой другое, и, таким образом, они отсылают друг к другу члены своих клиентов, член моего отца, у которого стоит на любую женщину, кроме его собственной жены.

И поверьте мне, я предпочла бы видеть что-нибудь другое, кроме виновности и уродства, безумие, например, расстройство рассудка, которое объяснило бы все, почему я не могу не умирать из-за отставки моей матери, беспрестанно разыгрывающейся вновь и вновь, и из-за желания мужчин, которое тоже не иссякает, которое просто найдет себе вскоре другой предмет, если я останусь здесь, но, видите ли, я прикована к своим словам, к моей точке зрения со смертного одра, уж лучше бы мне потерять память, чтобы я смогла тогда кричать, чтобы больше не слышала этого, чтобы перекрыла это звуком, который уже не может быть темой для разговора, нужно, чтобы безумие наполнило мою жизнь неким заново воссозданным миром, без мужчин и без женщин, миром молитв и благочестивых жестов, безумного смеха и колоколов, где вполне можно было бы потеряться в набожности, под тысячью покровов, с деревянными четками вокруг шеи, я бы простиралась ниц, пока не стану всего лишь спиной, обращенной к моему богу, но теперь уже слишком поздно, эта жизнь уже не для меня, теперь, когда все обрыдло, это никогда не случится, призвание и безумие, завтра будет все то же самое, я пойду мимо витрин квартала, сплошь забитого модными магазинами, и не смогу не смотреть на то, что нам бросают в лицо, на скошенные глаза сотни девчонок, играющих в зрелых женщин, в купальниках или того хуже, с голыми грудями, которые заполонили собою все, и я не смогу не искать вокруг себя взгляд, который и меня делает такой, заставляет заполонить собою все, который возносит меня туда, где все могут меня видеть, а зачем меня видеть, спросите вы, а чтобы на меня вставало, на меня в купальном костюме, на груди, торчащие из-под мокрой ткани, видеть меня, чтобы исчезли другие, чтобы сделать из меня единственную, и оттуда я смогу наконец показать свое уродство, даже если вы не хотите о нем слышать, я покажу вам мои швы брошенной под кровать тряпичной куклы, даже если это будет некстати, я убью себя перед вами, повиснув на конце веревки, я сделаю из своей смерти афишу, которая размножится на стенах, я умру, как умирают на сцене, в гуле криков и улюлюканья.