Текст книги "Шлюха"

Автор книги: Нелли Аркан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 10 страниц)

И надо видеть комнату, где я жду клиентов, надо видеть ее, чтобы что-то понять в этой жизни, состоящей из ожидания, когда мужчина постучит в дверь, надо видеть постель, ночной столик и кресло, образующие треугольник, которые смотрят друг на друга с тех пор, как их поставили, с тех пор, как они начали одиноко служить всем, не принадлежа никому, и нести на себе следы износа, не приобретя души, как вокзальные скамьи, на которых люди теряют терпение, поглядывая на часы каждые пятнадцать минут, надо видеть единственную лампу, из-за желтого света которой дни похожи на вечера, белую кровать из прессованного дерева, под которой скапливаются волосы клиентов, образуя маленькие комочки, перекатывающиеся от сквозняка, стоит открыть дверь, через всю комнату, словно серые котята, комочки, которые я никогда не выметаю, не мешаю им перекатываться туда-сюда, потому что хочу, чтобы они были на виду, чтобы определяли мои отношения с клиентами, мне нравится, когда тем не слишком-то по себе, пусть знают, что они не единственные, кто бывает в этой комнате, что другие тоже сюда заглядывают, что они всего лишь крохотное звено в цепочке приходящих мужчин и тоже окажутся в общей кучке на полу, я хочу, чтобы они поняли, что эта комната не моя и что в ней бывает столько народу, что не стоит труда наводить тут чистоту, ведь в любом случае скоро придет другой, так что ему надо поторапливаться, одеваться, как только кончил, и сразу же уходить, чтобы не столкнуться со следующим, и надо видеть, в какой спешке они одеваются, надо слышать, как бегут по коридору, чтобы заскочить в лифт, надо представить себе их потуги вести себя как ни в чем не бывало, словно ничего такого и не происходит, словно заплатить женщине, чтобы лечь с ней, немыслимо только при свидетелях, и есть еще стопка иллюстрированных журналов, которые я не читаю, купленных агентством и положенных на ночной столик для развлечения шлюх, журнальчики как раз для меня, но, сама не знаю почему, разглядывание полуголых девчонок, которые пялятся на меня своими полуоткрытыми ротиками с каждой страницы, меня не развлекает, а скорее пугает, уж лучше повернуть их лицом вниз, уж лучше сорвать обложку, где томно выгибается старшая телка, лучшая работница месяца, окруженная дурацкими рекламными призывами, всегда одними и теми же, особый секс, все для секса, будто мало заниматься им все время, будто о нем надо еще и говорить, снова и снова, раскладывать по полочкам, распространять, десять неотразимых уловок обольщения, десять платьев, чтобы вскружить голову, и как ненароком наклониться вперед, чтобы встало у начальника, надо бы их изорвать в клочки один за другим, забросить под кровать к оберткам от презервативов, валяющимся тут же, потому что мусорной корзины нет под рукой, потому что она и так переполнена, но это бесполезно, потому что их слишком много, другие журналы положат стопкой сюда же на следующей неделе, другие телки будут искушать меня изодрать их в клочья, ничего не поделаешь против того, что возобновляется каждую неделю, так что лучше их не трогать, пусть остаются со своими пятнадцатью годами и изощренной полуоткрытостью рта, пусть остаются в своем королевстве жутких поз.

И в этой комнате всегда темно, потому что нельзя открывать шторы, надо держать их закрытыми, чтобы не привлекать внимания соседей, которые могли бы поминутно подглядывать через кухонное окно, моя посуду или нарезая лук, соседи не должны знать, что тут происходит, но, быть может, уже давно все знают, и я тоже могу себе представить, как они моют посуду или режут лук, замечая, что шторы квартиры напротив упрямо задернуты вот уже больше года, что время от времени высовывается женская рука, чтобы открыть окно, никогда при этом не отдергивая шторы, могу представить себе их размышления о странности людей, мол, мир сошел с ума, соседи – параноики, а быть может, они и сами клиенты, кто знает, клиенты, которым расхвалили достоинства шлюхи, разрекламировали по телефону мое тело, тридцать шесть на двадцать четыре на тридцать шесть, двадцать лет, голубые глаза, да, месье, очень миловидна и хорошо работает, может обслужить вас много раз подряд, отсосет вам, как никто, можете также поиметь ее в задницу, она позволяет за небольшую доплату, так сказать, дополнительная услуга, так что загляните в интернет, там есть фото, где она показывает свои груди, в общем, как раз то, что надо, чтобы встало, а заодно почитайте, что о ней пишут на дискуссионном сайте Canada's Best, куда вся Америка сходится хвастать своими подвигами, это знаменитость, звезда нашего агентства, ее все обожают, потому что она так выкладывается, так отдает себя, вы наверняка снова ее закажете, так мне делают рекламу в обмен на половину моего заработка, я ведь работаю на агентство, размещающее свои объявления в англоязычных газетах, you have reached the right number, и это агентство принимает вас, значит, вам незачем самому снимать комнату, потому что ее снимут для вас, и это значит также, что вам незачем искать женщину на улице, потому что она уже ждет вас, пряча от нетерпения под простынями свою взволнованную мордашку, да, я девушка для сопровождения, для тех, кто хочет верить, что я не шлюха, по крайней мере не совсем, что у меня есть и шик, и образование, что я скорее сопровождаю мужчин, нежели ложусь с ними, что я им сосу, только если сама хочу, что я могу выбирать и сказать нет, этот мне не нравится, он слишком толстый или слишком старый, а у того грязные ноги, я хочу только порассуждать о недавних бюджетных сокращениях, проведенных правительством, поесть икры и выпить шампанского, я для сопровождения, потому что работаю не на панели, по крайней мере пока, и отдаюсь за пятьдесят долларов полчаса и за семьдесят пять час, не больше, клиенты мне платят сто или сто пятьдесят долларов, но я оставляю только пятьдесят и семьдесят пять, а пятьдесят или семьдесят пять, да по семь или по восемь клиентов в день, это дает почти пятьсот долларов, это больше, чем надо, чтобы позволить себе новый гардероб каждую неделю, и я шлюха, которая любит, чтобы ее и считали шлюхой, которая любит заводить с клиентами разговоры об их семье, женаты они или нет, есть ли у них дети, и что бы они сказали, если бы их жена или дочь были шлюхами, и что бы они подумали, если бы те, как я, ждали своих клиентов, бросая обертки от презервативов под кровать и оставляя перекатываться по полу кучки волос, накопившиеся за последние дни, на что они отвечают, что я не шлюха, я девушка для сопровождения, и в любом случае должна еще чем-то заниматься, ходить в университет, например, ну да, верно, я и хожу в университет, я учащаяся шлюха, но какое счастье, что их семья надежно защищена, пока они блудят со студентками, и они в смущении уводят разговор в сторону, наркотики в школе, какой бич, какой скандал, губить жизнь таких юных детей подобными вещами, а я неизбежно возвращаюсь к их жене и детям, я шлюха, последовательная в своих мыслях, спят ли они еще со своей женой, удовлетворительна ли их супружеская жизнь, на что они отвечают, что, обзаведясь детьми, их жены ничего уже не хотят, ни членов, ни детей, и удовлетворяются самими собой, и тут они переходят ко мне, к моему молодому телу, за которым маячит труп их жены, и говорят, что я не должна заниматься этим ремеслом слишком долго, потому что могу постареть, стать старой потаскухой, а ведь нет ничего хуже, ничего гаже, чем старая корова, которая из кожи вон лезет, чтобы нравиться мужчинам, доходя в своей дерзости до того, что еще и платы требует, вот что мне говорят, надо быть красивой, чтобы заниматься проституцией, и еще более красивой, чтобы быть девушкой для сопровождения, чтобы зарабатывать на жизнь, обсуждая последний нашумевший фильм да попивая шампанское, а главное, надо быть молодой, не больше двадцати лет, потому что после двадцати женщины дрябнут, совсем как их жена, а скоро и дочь, хочу я крикнуть, обе дряблые и морщинистые, как они сами, как их член, который ни на миг нельзя оставить, потому что он сразу же опадает и теряется в седоватых волосах, да, вот почему мужчины, старея, отворачиваются от стареющих женщин, чтобы было на кого свалить свою импотенцию, чтобы было чем оправдаться, почему у них больше не стоит.

* * *

Моя мать никогда этого не делала, она занималась проституцией только с одним мужчиной, с моим отцом, и если я трахаюсь, то делаю это и за нее тоже, я трахаюсь, чтобы отцу было не так одиноко, слишком уж грустно смотреть на этого человека, восставшего, как Бог Отец, против грехов мира, против моего греха и против своего тоже, потому что я трахаюсь и с ним при посредстве всех тех отцов, у которых на меня стоит, чей покрасневший конец тянется к моему рту, толкает меня к постели, их пыхтенье, слюна, оргазм и уход, а что еще сказать о ней, об этих слишком тонких губах, уголками вниз, словно жалеющих самих себя, о чем говорить, если не об этой ведьминой щели, которую и ртом-то не назовешь, нет, это всего лишь черта, придающая лицу похоронный вид, а эти пальцы, изгрызенные до того, что превратились в какие-то клещи-кусачки, скрючившиеся, ни на что не годные, надо сказать, что моя мать грызет свои ногти не ртом, целиком занятым тем, чтобы быть всего лишь щелью, а пальцами, которые как бы пожирают друг друга, слышно лишь сухое пощелкивание, когда ноготь царапает палец, оставляя капельки крови, щелк, потом опять щелк, красные точки совершенно не заботят ни мою мать, ни ее руки, которые устраивают схватку, лежа у нее на ляжках, словно они живут собственной жизнью, словно так и надо, словно все остальное тело сумасшедшей старухи, пребывающее в оцепенении, существует только для того, чтобы присутствовать при их суете, и она делает это постоянно, без единого слова, потому что никогда не разговаривает, а только кричит или молчит, безмолвствует под щелканье своих пальцев, наполняющее комнату, словно назойливое тиканье часов с маятником в мертвый послеобеденный час, в воскресенье, когда дети играют на улице, и это безмолвие сводит меня с ума, мы обе безумны и обе храним молчание, чтобы сильнее друг друга ненавидеть, но какие же у тебя большие уши, бабуля, какие большие глаза, это чтобы лучше слышать тебя, дитятко, чтобы лучше видеть тебя, но не заблуждайтесь, лучше она меня не видит и не слышит, уши и глаза у нее лишь для нее самой, лишь для моего отца, которому они ни к чему, которого вообще тут нет, потому что он ждет конца света на высотах своей Библии, призывая новый потоп, и скорее бы это все кончилось, и эти руки, изнуряющие себя в поединке, и этот рот, который не может принять ни одного поцелуя, и весь этот набор глаз и морщин, красноты и кожи, к тому же в любом случае мой отец больше не касается ее, он мне это сам сказал, на свой лад, дескать, его это не интересует, дескать, он мог бы жить и без этого, без секса, но это неправда, потому что он бегает к шлюхам, это видно по его глазам, когда он разглядывает девиц на улице, по его слюнявому взгляду, скользящему сверху вниз, он больше не трахает мою мать, но трахает других, да и как может быть иначе, если тело моей матери противно инстинкту, противно самой жизни, оно истончается и уплотняется одновременно, и не артрит, и не рак его гложет, и даже не тоска, но собственное, разрастающееся уродство, ее уже почти не видно из-за этих красных пятен по всему телу и лоснящейся кожи, из-за этой сгорбленной спины и изжелта-седых волос, плохо прожитой старости и вида всеми брошенной суки.

А я должна держаться прямо, чтобы отсрочить миг, когда меня настигнет такой же, как у нее, сколиоз, когда он одолеет меня, согнув пополам, когда такой же, как у нее, горб будет пригибать меня все ниже за глажением, нет, нельзя, об этом и речи быть не может, только не сейчас, главное, держаться прямо и носить накладные ногти, а моя кожа, что делать с ней, кроме как покрыть ее другой кожей, спрятать то, что в конце концов появится на поверхности, жилки и блеск, а силикон для губ, с чего бы мне жить без губ, почему я должна выставлять напоказ эту щель, через которую могу извергнуть лишь свое отвращение к ней, да, деньги для того и нужны, чтобы отделиться от матери, дать себе собственное лицо, порвать с этим проклятием уродства, которое так гнусно передается по наследству к великому несчастью юных старлеток и будущих телок, грядущих шлюх, которым захочется щеголять своей белокуростью перед всем кварталом и которым дадут понять, что нельзя стареть, ни в коем случае, надо оставаться игривой и бездетной, чтобы возбуждать мужчин между двумя деловыми свиданиями, мама, папа, скажите, кто самая красивая, конечно же это не я, мой нос, мои груди и мои ляжки, что я могу с ними поделать, кроме как разбазарить по всему свету, передать в дар науке, сослать в хирургический кабинет, что я могу поделать с собой, кроме как держаться подальше от того, что осталось от моей матери, от желания моего отца, и если я считаю себя такой уродиной, то наверное из-за всех этих девиц, по крайней мере мне так кажется, из-за всех этих телок в наваленных тут иллюстрированных журналах, которые так и просятся, чтобы их рассмотрели повнимательнее, одну за другой, и все они одинаковые, эти телки, что на телевидении, что на улицах, юные четырнадцатилетние куколки, нахваливающие новый крем от морщин, с маленьким носиком и пухлыми губками, с загорелыми попками и твердыми сосками, торчащими из-под коротеньких маечек, достаточно ли они миловидны, вы говорите да, я это чувствую, и это не вопрос, потому что пока есть вопрос, есть и надежда, что ошибаешься, а у меня нет ни надежды, ни планов обзавестись ею когда-нибудь, нет у меня и вопросов, потому что я уже разучилась обманывать себя, я знаю о себе все, или уже ничего не хочу знать, что одно и то же, а впрочем, если бы вы мне заявили, что не хотите их, я бы вам плюнула в лицо, а если бы вы мне признались, что да, это правда, я бы тоже плюнула, потому что мне плевать на других, главное то отвращение, которое я испытываю оттого, что я ничтожество, личинка, порождение другой личинки, отвращение к матери, которую я ненавижу каждую минуту даже в самых дальних своих задних мыслях, и если я ненавижу ее до такой степени, то не из-за ее тирании, не из-за власти, которую она коварно обрела надо мной, нет, но за ее личиночью жизнь, за жизнь, в которой она только и делает, что ерзает на одном месте, ворочается в своем бессилии, за ее нытье от невыносимости быть собой, безразличной моему отцу, за ее жизнь с мыслью, что отец изводит ее и хочет ей зла, но мой отец ничего не хочет ни ей, ни от нее, у него нет к ней ни любви, ни ненависти, и он только из жалости не уходит на своем паруснике в кругосветное путешествие, и она это знает, но ничего не делает, впрочем, делала ли она хоть что-нибудь в своей личиночьей жизни, только ерзала да ныла, шлеп-шлеп со спины на живот и обратно, сгибалась да разгибалась в супружеской постели, умирала под брачным покрывалом оттого, что она личинка, Спящая красавица, и вовсе не красавица, и даже не спящая, ведь, чтобы спать по-настоящему, здоровым сном, как спят спокойные матери, надо уметь жить без моего отца, а я вам говорю, что она без него не может ни спать, ни просыпаться, ни даже есть, она без него не может, а он ее не хочет, а он не обращает к ней ни одного жеста, который она все ловит глазами, как собака, ждущая часа прогулки.

И вот я сама хнычу тут, плод сексуально невозможного, но все ж таки случившегося отклонения, и долго ли еще мне придется прочищать себе мозги, избавляя их от изъяна, почему бы просто не вышибить их градом пуль, размазать себя по стенам комнаты, переполошить соседей и вынудить весь дом погрязнуть в этом деле, в деле шлюхи, умершей из-за того, что слишком ненавидела она свою мать, почему бы окончательно не испортить работу хирурга, который укоротил мне нос и добавил полноты губам, лучше уж пусть очередной клиент прибьет меня раз и навсегда, чтобы заставить умолкнуть, потому что сама я не остановлюсь, а даже если остановлюсь, то это не остановится, это продолжится еще сильнее за моими глазами, в замкнутом кругу моей мысли, извращенной уродством моей матери, нет, в конце концов, умереть не так-то легко, легче болтать, превращаться в личинку, хныкать, впрочем, моя мать так ведь и не умертвила себя, а почему, не знаю, наверняка потому, что нужна сила, чтобы перерезать себе вены, потому что для того, чтобы убить себя, сначала нужно быть живым.

Вот почему я живу одна, и нет мужчины в моей жизни, и я не сижу дома, чтобы ждать его с работы, готовить ему ужин, строить планы на летний отпуск, нет, я предпочитаю наибольшее их количество, скопление клиентов, преподавателей, врачей и психоаналитиков, у каждого своя специальность, каждый возится с той или иной частью меня, способствуя моему общему здоровому развитию, один-единственный мужчина в моей жизни был бы опасен, слишком уж много ненависти во мне, одной головы для нее маловато, мне нужна планета, весь род человеческий, а впрочем, что я могла бы ему предложить, ничего, продолжение моей матери, труп, вылезающий из постели, чтобы помочиться, чтобы продемонстрировать свою агонию в этом ползанье туда-сюда между постелью и ванной, я ничего не смогла бы ему предложить, и он мне, впрочем, тоже, он мог бы только вопрошать меня взглядом, искать во мне что-то, за что можно ухватиться, что-то жизнестойкое, что он мог бы заметить с расстояния, вроде рук, борющихся на ляжках моей матери, вроде ее навязчивого стремления быть личинкой, изъясняющейся кончиками пальцев, да, этот мужчина стоял бы на пороге, готовый уйти в любой миг, и он бросил бы меня, сначала все откладывая и откладывая свой уход, а однажды ушел бы по-настоящему, без возврата в перспективе, и в тот день живущая во мне пустота разрослась бы безмерно, это был бы последний удар, нанесенный небытию, которое взорвалось бы наконец, найдя выход и простершись так далеко, как только возможно, до самых пределов этого мира, из которого я по-прежнему изгнана, добровольно или почти, и куда никогда не была звана, или очень редко, разве что моими клиентами, быть может, и ради самой малости, почти пустяка, ради болезненного наслаждения, словно вырванного у их уставшего члена.

И если бы я любила какого-нибудь мужчину так сильно, чтобы умереть из-за его ухода, то разве не было бы это любовью личинки, любовью, которая искала бы уголки потемнее и извивалась бы вокруг самой себя из-за своей неразделенности, ну да, я ведь не умею любить настоящей любовью, которая ничего не просит, все отдает, вплоть до жизни, и не какой-нибудь жизни, а героической, исполненной отваги, любовью пророка, старого мудрого мужчины, у которого уже не стоит, нет, я умею любить только любовью прощания, любовью ухода от меня куда подальше, которая в любом случае отвратила бы вас, даже если бы вы очень сильно старались и наступали себе на горло, я бы вам вернула образ того, что мне самой было дано, но это так мало, скажете вы, то, что мне было дано, хотя это еще так себе, мало не значит ничего, это минимум, потребный для жизни, скелет, покрытый плотью и несколькими хлопками по спине от икоты, двумя-тремя взмахами расчески и новым платьем в начале учебного года, и, если хорошенько подумать, я больше-то и не помню о том прежнем времени, о старом добром времени молочных леденцов и игр в классы, о времени кузенов и кузин, которые, спустив штаны за сараем на заднем дворе, смеялись, видя себя мальчиками и девочками, о времени, когда я сама была маленькой девочкой, помню краешек грозовой тучи на горизонте, больше почти ничего, но я уже была восприимчивой куклой и не хотела ходить растрепой, мне уже начинали указывать пальцем на то, что вылезало наружу, руки во рту, палец в носу, круглое пятно крови на моем пораненном колене, на белых колготках, но та, на кого показывали пальцем, была уже не совсем я, это была пустота, покрывавшая прахом мою личность, прахом ничтожества, которая в конце концов все заполонила собой, заняла то место на пороге жизни, которое мне надо было суметь занять самой, и уж лучше бы я гордо потрясала красным пятном на своих белых колготках перед лицом обвинителя, лучше бы я и дальше ковыряла в носу, забыв о вульгарности жеста, заменив его противоположным, подвиг ребенка, который ищет, откуда он взялся, который касается самого запретного из того, что составляет его суть, но как я могла поступать иначе, я, видевшая только то, что могло сделать из меня существо, предпочитаемое другому, которое скорее то, чем это, скорее хорошее, чем плохое, скорее красивое, чем некрасивое, что я могла знать о хорошем и плохом, о красоте и уродстве, я, всегда все делавшая невпопад и попадавшаяся с поличным, я, ревевшая оттого, что моя желтая жилетка была слишком желтой, оттого что младенец Иисус под рождественской елкой был слишком велик, чтобы поместиться на руках у Марии, оттого что учившая меня музыке сестра, раздраженная моей медлительностью, переворачивала страницы нотной тетради слишком быстро, словно это могло ускорить бег моих пальцев по клавишам, что я могла об этом знать, ничего я об этом не знала, да и по-прежнему ничего не знаю, я могу только предполагать, на что скоро станут показывать пальцем, на живот, округляющийся год от года, на седые волосы, которые я буду прятать под краской, на отметины, оставшиеся на мне после хирургических операций, и этому не будет конца, слишком тонкие губы, исчезающие с лица, прячась от невесть какой внешней опасности, кожа, которая покраснеет из-за миллиарда испещривших лицо лопнувших сосудиков, да, надо сказать, что это и есть уродство, подробный перечень ущерба, список подлежащего устранению, о пятнах же, покрывающих остальное, имеющееся в виду, говорить не хочется, потому что ничего особо шокирующего нет ни в симметричных ушах, ни в голубых глазах, ни в маленьких ступнях, ни в руках пианистки, ни в пупке точно на своем месте, ни в талии, ни в бедрах, которыми я верчу во все стороны, сидя на члене моих клиентов.

А что же, думаете вы, окажется под всем этим, если снять оболочку, найдется ли там приятность новехонькой кожи, звездная улыбка и грудь, что вдохновляет полет молитв и весь мир повергает во прах своим сиянием, предстанет ли там взору хеппи-энд заходящего солнца и небо, пересеченное длинными боа из розовой ваты, или же там совсем ничего нет, еще меньше, чем жилки и асимметрия, бездна глубже разочарования, провал дерьма, которое не смогло превратиться в золото и неизбежно стало чем-то другим, доселе невиданным, опустошенность тела, покинутого самим собой, мясо, то, чему не осмелишься дать название, не знаю, но на этом бы дело не остановилось, наверняка нет, еще нет, то, что там окажется, по-прежнему придется сдирать с тела слой за слоем, чтобы избавиться от него, загнать подальше, голодать, делая впалым живот, роя себе могилу, и не подумайте, будто это что-то исключительное, нет, миллионы женщин делают на своем теле карьеру, превращают питание в искусство, мастерски расправляясь с такими крошечными кусочками фруктов, что хоть плачь, а главное, что они этим говорят другим, посмотрите-ка, какие вы жирные, как отвисают ваши ягодицы, как трясутся бока в такт походке, какой ужас, какая тяжесть, не стоит ли потерпеть, чтобы жить нормально, у женщин часто все бывает чересчур, они всегда слишком то, что есть, слишком зациклены на своем поле, на том, что о нем говорят, они неспособны придумать себе новую историю или думать о жизни не только то, что почерпнули из журналов мод, бесконечно далеки от того, чем, как им кажется, они должны быть, куклы, испытывающие оргазм, когда от них этого требуют, куклы с такой-то талией, с такой-то прической, которые ничего не хотят и всегда хотят большего, которые мастурбируют по любому поводу и им всегда мало, которые целиком поглощены тем, чтобы возбуждать мужчин, и не имеют другой цели в жизни, кроме как смотреться в зеркало и сравнивать себя с другими, свои задницу и грудь, удостоверяясь, что тут больше, а там хуже, говорить о мужчинах и о других куклах, перескакивать из постели в парикмахерскую, потом к визажистке в гимнастический зал в магазин к маникюрше на диету к хирургу на стриптиз и опять в постель, зарабатывать этим деньги, проституция как самоцель, зацикленность на себе самой и на чужом желании, и, наконец, болтать обо всем этом, о прическе о макияже о гимнастике о слишком маленьких или слишком отвислых ягодицах и грудях о тряпках о маникюре о диете о хирурге о стриптизе и о трахе, да, женщина – все это, только это, бесконечно тоскливая кукла, телка, шлюха, существо, превращающее свою жизнь в жизнь личинки, которая двигается только для того, чтобы видели, что она двигается, делает что-то только для того, чтобы показать, что делает, и это еще не все, потому что ей для счастья надо быть единственной в своем роде, единственной телкой на деревне среди сотни бычков, ничья мать, ничья дочь, кокетка в чистом виде, которая существует только ради своего кокетства, из этой самой породы, ни мать, ни дочь, из тех, кто живет только ради того, чтобы на них вставало, и беспрестанно удостоверяться, что на них встает, что они на это способны ко всеобщему великому удовольствию, потому что мужчинам не хрен делать ни с матерями, ни с дочерьми, они хотят мочь трахать их всех, даже свою мать и свою дочь, они хотят думать о них как о телках, мычащих от радости, видя себя такими красивыми и белокурыми, видя себя в зеркальце, с которым не расстаются из страха остаться в одиночестве, да, женщина – это прежде всего половой орган, способный вызывать влечение, потому что сам по себе он влечения не вызывает, это требует труда, усилий всей жизни, до самой смерти, потому что даже старые и отвратные женщины вспоминают время, когда такими не были, когда могли страстно отдаваться своей личиночьей жизни, циклиться на собственном пупке, краситься, вертя задом, и этот труд продолжается в памяти, которую они тоже пытаются накрасить.

И не думайте, будто я какое-то исключение, я женщина худшей породы, я женщина, которая строит из себя женщину, которая удостоверяется, что все на месте в ее красных трусиках, мелькающих в момент скрещивания ног, женщина, у которой ни для кого нет секрета, нет, все, что происходит в моей голове, сразу же становится заметно на моей коже, ход размышлений немедленно отражается в цвете лица, мои мысли беззастенчиво выставляются на всеобщее обозрение, их может лапать кто угодно, я ведь шлюха, марионетка на веревочке, привязанной к концу члена, и не надо думать, будто мое детство было основанием великолепного замка с высокими башнями, откуда всегда можно заметить врага, явившегося на завоевание королевства, и отбросить его от границ, вовсе нет, речь идет скорее о некоем скелете, остановившемся в пути, который никогда, или почти никогда, не нес на себе ничего, кроме своей фарфоровой хрупкости, кроме своей участи праха, к тому же и без того есть о чем подумать, о слишком многом, слишком много пустот заполнить, соляной столп из отцовой Библии, постепенно тающий в чередовании времен года, мертвые звезды, свет от взрыва которых доходит до нас лишь через три миллиона световых лет, кишение японцев в Токио, мельтешение вопящей толпы, увиденной с очень высокой точки, с высоты Кинг-Конга, нависшего над городом, и ее же замедленная поступь, увиденная с земли, с точки зрения бегущего, шизофрения моей кузины, которая разговаривает с красками, и смехотворность моего несчастья по сравнению со столкновением галактик, по сравнению с образованием черных дыр, мимоходом обращающих в пыль тысячи планет, вот почему вы не должны ждать от меня какой-то истории, развязки, потому что и без того есть о чем подумать, о слишком многом, что мне не удается высказать, потому что во всем, что касается меня, я могу лишь топтаться вокруг мысли об опрокинутой на спину шлюхе, предлагающей возможность совокупления между двумя деловыми встречами, раздвинувшей ноги аж до Японии, до крайней точки на глобусе, где днем ночь, а ночью день, и эта шлюха может быть мной, но может также и не быть, она могла бы быть другой, остановимся на образе кого или чего угодно, с чем сталкиваются клиенты, от обутой ноги до ожесточенного взгляда, от запущенности женщины-пьяницы до сопротивления той, кому это противно, ну да, верно, у меня есть свои особенности, предпочтения, есть вещи, которые я люблю, и другие, которые ненавижу, и когда я трахаюсь, например, то предпочитаю раком, глядя на грязную стену, как послушная собачка, пока там сзади соединяются два половых органа, как бы независимо от тела, словно у них нет ничего общего с человеческой волей, со мной, с моей головой, отстраненной как можно дальше от этой встречи, которая меня не касается, по крайней мере не лично, ведь имеют-то не меня и даже не мою щель, а собственное представление о том, что такое женщина, о расположении женского полового органа, но это неважно, потому что в такой позе, по-собачьи, легче избегать поцелуев, наложения их особы на мою, а они могут ласкать меня руками, руки мне нравятся, это суше, это меньше в себе содержит, и голова может быть занята чем-то другим, болтовней, придумыванием разных историй о том, какой должна быть жизнь, а можно заменить пыхтящего клиента преподавателем философии, напротив которого я сажусь и который так пыхтит при этом, будто собирается открыть мне истину, или психоаналитиком, пыхтящим, когда я ложусь на его кушетку, будто собирается лечь рядом, в общем, я могу думать обо всех этих мужчинах, которых никогда не увижу во время занятий своим ремеслом, потому что они не ходят к шлюхам, только не они, они предпочитают книги, получают оргазм от слов и понятий, от звездного пространства воли к власти и вечного повторения, они не думают обо мне, потому что я слишком обременена своей плотью, слишком громоздка, и когда я говорю, это звучит порой очень надоедливо, я всегда выговариваю ряд каких-то бессвязных и неуместных предложений, это тело, которое вызывает желание, в котором есть все, что нужно, и которое, однако, не совпадает само с собой, никогда не оставаясь тем же самым от раза к разу, изо дня в день, слишком уж оно напоминает мне тело моей личинки-матери, и я в бешенстве извожу его, отталкивая изо всех сил, избегая, будто могу когда-нибудь от него отделаться.

* * *

Я часто думаю о своих родителях, которые однажды, возможно, прочтут эти страницы, но что они там увидят, что откроют для себя кроме моего блуда, моей жизни, в которой я продаюсь кому попало, чтобы доказать им, что происхожу не от них, что я чужая всему, что их касается, что делаю то, что хочу, а главное, то, что они не хотели бы, чтобы я делала, отдаюсь мужчинам, каким угодно, лишь бы те платили, а впрочем, о чем я могу сообщить, кроме как о своем отвращении, о своем решительном противлении стареющей и скучающей чете, где один трахает других, а другая умирает оттого, что не трахают ее, и оба изводят себя, живя вместе и не имея возможности заниматься хоть чем-нибудь приятным, и только разочаровываются, словно еще ждут чего-то друг от друга, хотя нет, неправда, потому что они давно уже разочаровались и ничего уже не ждут, и это еще хуже, потому что в конце концов они разозлятся на себя за то, что они такие, и с годами все больше и больше становятся такими, потому что не хотят ничего, только не отвечать, не ждать, и потом, в любом случае им не хватит сил дочитать меня досюда, а значит, они не смогут признать эти лишенные истории фразы, которые, однако, так похожи на них, да и к чему мне их признание в конечном счете, если вся эта книга – о том, что меня от них отделяет, нет, я как раз и не хочу, чтобы они вторгались на эту территорию, чтобы топтали то, что им не удалось окончательно испохабить, ту часть меня, которая от них ускользнула, потому что они не предполагали, что есть и другие способы изжить этот недуг – жизнь.