Текст книги "Шлюха"

Автор книги: Нелли Аркан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц)

И если я умираю еще до своего самоубийства, то потому, что меня убьют, я умру в руках какого-нибудь психа, задушенная клиентом, потому что скажу лишнее слово или откажусь говорить, сказать да, это правда, шлюхи лгуньи, грязные потаскухи, которые ослепляют других женщин, целыми толпами отрывая их от мужей и унося далеко, в перенаселенный и бессемейный мир, я умру, умолчав о том, о чем напряженно думаю, о том, что я способствую наихудшему, что есть в жизни, я проведу свою жизнь не желая ничего знать о внешнем мире, о стране чудес, которая все-таки существует, по ту сторону этой комнаты, которая расстилается, насколько хватает глаз, вверх и в стороны, стоит только дать себе труд взглянуть, я хочу сказать, по-настоящему, изо всех сил, прищурив глаза, чтобы не впустить сразу слишком много красоты, я никогда не спрошу о влиянии звезд на судьбу людей, о зависимости гастрономических привычек и роста костей, полной вырубки леса и наступления пустынь на города, я не увижу дикости Арктики, где с грохотом ломается по весне припай, где простирается тундра возрастом в три миллиарда лет, где красный мох цветет под подернутым слезой взглядом экологов, я бы отвернулась от морских течений, тянущихся по дну океанов, прокладывающих себе путь, не заботясь об эволюции нравов, об отмене смертной казни и о весенних перелетах ласточек, и если меня задушат в припадке бешенства, то потому, что о мою совершенно особую манеру безмолвствовать разобьется даже самая испытанная тема для разговора, это произойдет, чтобы покрепче стояло от моего поросячьего визга, от моего пунцового лица, расползающегося вверх и в стороны, от щек и лба, надувшихся так, что вот-вот лопнут, и поверьте мне, я хочу этого, и я об этом думаю все время, пусть меня найдут мертвой в постели, смятые простыни на полу укажут, что убийца сбежал, не позаботившись прикрыть меня, придать мне вид спящей женщины, такое уже бывало, убийцы подкладывают подушку под голову своей жертве, уже находили изнасилованных женщин с надетыми как ни в чем не бывало трусиками, извращенная, запоздалая стыдливость, я предпочла бы предстать перед обществом холодной и нагой, такой, какой меня уже не смогут отрицать, застывшей навсегда, трупом для опознания, и, прикрывая мое тело, обо мне скажут, бедная девочка, и заметят вслух, что убийца был моим последним клиентом, что речь, быть может, идет о любовнике, который вышел из себя, обнаружив, что я шлюха, или о моем отце, или о ревнивой сестре, взбешенной, что мужчины предпочитают ей меня, кто знает, и следствие начнется с моих родителей, с их потрясения обстоятельствами моей смерти, со смущения, что их стыд увидит столько клиентов, не желаете ли закрытый гроб, такое перекошенное лицо может вызвать толки, всеобщее сочувствие ко мне, сочувствие всей семьи, затем молитва и несколько цветков, их яркие краски, не вяжущиеся с серостью зимы, а потом ничего, останется лишь извращение, которым была моя жизнь, огромное место, занятое существованием, о котором им ничего не известно, да интуитивное чувство, что они имеют к этому отношение, что же мы сделали и что же сказали, прокручивание в обратную сторону, поиск того, что могло привести к этому, мать-личинка, отец с его грехом, индивидуализм современного общества, отчужденность соседей по площадке, неотвратимость ответа.

_____

Я не знала, что однажды не смогу уже изменить свои представления о жизни и о людях, не думала, что буду без устали, по сто раз предрекать свою смерть, не делая ее менее осуществимой, вроде тех фокусов, к которым присматриваешься слишком пристально, я не собиралась и дальше в это верить все сильнее и запугивать себя этой уверенностью, нет, вначале, когда я захотела умереть, я не знала, до какой степени говорю правду, до какой степени в каждом моем жесте таилась смерть, впрочем, мне часто говорят, что я занимаюсь опасным ремеслом, что какой угодно псих может явиться сюда и переломать мне кости в момент помутнения рассудка, задушить одной рукой и размазать по стенам, сумасшедших везде хватает, а в этом ублюдочном деле особенно, но, говорю вам, этого никогда не случалось, хотя я думаю об этом всякий раз так же, как думаю о моем отце, который может притаиться за дверью, это никогда не случалось, но могло бы случиться сегодня, могло бы случиться завтра, в сущности, что годится лучше шлюхи, чтобы отомстить за то, что был обманут жизнью, чтобы врезать по руинам кулаком, это и так уже почти ничто, и потом, все ведь так и говорят, что шлюхи как раз для того и служат, чтобы юных девушек не насиловали по дороге в школу, чтобы предохранить невинность будущих жен, но на то, что все говорят, не надо обращать внимания, потому что это глупость, это говорят те, кто хочет узаконить свои шакальи аппетиты, ничто не помешает мужчинам ставить свои метки на всем, что их окружает, и ничто не помешает юным девушкам хотеть, чтобы их изнасиловали, где угодно, и особенно по дороге в школу, когда они прикидываются, будто не ожидают этого, ничто не помешает всему этому происходить снова и снова, до бесконечности, это написано на небесах, как восход солнца и взрывы звезд, как начало времен самого древнего на свете ремесла и крушение клиентов в этой комнате, притулившейся в самом конце здания, откуда можно видеть, как город подпирает ночь своими огнями.

Меня никогда не насиловали по дороге в школу, даже если я этого ожидала, потому-то, наверняка, я и не выношу, когда это случается с другими, это значит, что сама я никогда не умела так раздразнить мужчин, чтобы им уже было не удержаться, не могла заставить их сойти с прямого пути, ведущего с работы домой, это значит, что даже в отрочестве мне чего-то не хватало, до чего-то я не дотягивала, волосам надо было развеваться чуть сильнее, белым трусикам из-под школьной юбки виднеться чуть больше, надо было чаще ходить по темным закоулкам и всю себя надушить своим исступлением, своим желанием, чтобы из-за меня теряли голову, и уже тогда я была как моя мать, все уступала, глядя, как другие занимают мое место, могла только спать и стареть, исчезать в чередовании времен года, в дрейфе материков и движении звезд, в завоевании космоса и насыщении рынка миллиардами вещей, созданных, чтобы пудриться, надевать и выбрасывать, и все эти дети, которых надо родить, чтобы мог продолжаться круговорот жизни, вечный возврат к одному и тому же, от перепихона к культу красоты, к культу продления молодости в старости, выглядеть на семнадцать в пятьдесят, как героини комиксов, как Мадонна, как любая шлюха, знающая свое шлюхино ремесло, хотя в тридцать лет уже сложно быть шлюхой, потому что груди уже ускользают от ласк, болтаются где-то, куда за ними никто не хочет лезть, не говоря об оплывающих формах и об отмирании клеток, что же тогда остается делать, кроме как удалиться от мира в кислородную камеру, не открывать глаз и не улыбаться, ждать появления новой техники, новых методов лечения, чуда, ждать, когда больше не придется ждать, чтобы выйти на свет вся в белом и продемонстрировать свою несокрушимую красоту телки, и уж не знаю, что потом, они жили счастливо и нарожали много детей, но, вообще-то, до этого я не дохожу, не раздумываю, что бывает с красотой в действии, куда она движется и к кому обращена, этого я не знаю, быть может, она наслаждается сама собой, принимает посетителей и превращает свою повседневность в некое творение, красота губ, прильнувших к чашке с кофе, и красота головы, склоненной над тарелкой, красота пальцев, поглаживающих ложечку, красота каждого жеста, всякий раз обретающего смысл существования, и, наконец, наполнение жизни этим смыслом, беспрестанно дробящимся в тысяче совершенно прекрасных жестов.

Когда я была маленькой, я была самой красивой, как и все маленькие девочки, разумеется, ведь у каждой развевается платьице, когда она прыгает через скакалку, я была совершенна в своем неведении того, что меня ожидает, да, именно в отрочестве что-то разладилось, по крайней мере мне так кажется, и в средней школе мои подружки оказались красивее меня, как те, так и другие, они так и не узнали, как я их за это ненавидела, потому что я всегда бунтовала молча, в своих фантазиях, в тех закоулках души, где можно быть одновременно мертвой и живой, тысячу раз убивать тех, кого любишь, а заодно и себя, воображая потрясение всей семьи, ну почему она покончила с собой, разве мы не делали для нее все, что могли, разве не давали ей все, и даже больше, и я тысячу раз воображала своих подруг с обезображенными лицами, видела, как они дурнеют с возрастом, как выпадают клочьями их поседевшие волосы и как им приходится ампутировать сгнившие, изъеденные раком груди, а культяшки потом прикрывать скрещенными руками, моя ненависть истребляла все, что пыталось расцвести вокруг, впрочем, я и себя изводила, голоданием, надо же мне было как-то выделиться, посмотрите, как я умираю, видите, как я люблю жизнь, и я даже бахвалилась своим отказом взрослеть, округляться в то время, когда моя мать все усыхает, когда уже не хочет вставать с постели, но если бы мои подружки остались мне верны, я бы никогда не пожелала их погибели, если бы они обожали меня до того, чтобы бросить все остальное, если бы последовали за мной, как апостолы за Иисусом Христом, оставив свои рыбацкие сети, с сердцем, полным признательности за свою избранность, я, быть может, сделала бы усилие, чтобы стать такой же, как они, пышнотелой и кудрявой, перешла бы на их сторону, но моя худоба помогала им улыбаться, откидывать голову назад, выпячивая грудь, и если большинству из них моя концлагерная красота была ни к чему, другие все же испытали мое влияние, захотели сбросить вес, разве маленькие ягодицы не красивее, не женственнее, разве не могли они воздержаться от шоколада больше двух дней, и вот когда эти некоторые начали худеть, я поняла, что пропала, что они меня погубят, поняла, что должна отправиться в город, потому что они вот-вот доберутся до меня там, где я хотела остаться в одиночестве, не надо забывать, что я голодала все это время, и вдруг узнаю, что напрасно, что ни к чему, кроме чувства голода, это не привело, а зачем тогда голодать, если все могут морить себя голодом, пока их не станут насильно кормить в больнице, пока сердце не остановится, вот тут-то я их и покинула, покинула свою деревню, чтобы обосноваться в городе, захотела работать и стала шлюхой, какая глупость, какая прекрасная логическая последовательность событий, от анорексии к проституции, всего один шаг, и надо же было такому случиться, что работаю я именно ртом, напихиваю в него все, что могу, наверстываю потерянное время, добираю килограммы и концы, только не думайте, что я выздоровела, нет, я по-прежнему голодаю, каждый день слежу за тем, что ем, хорошо ли то сочетается с этим, не оставить ли мне треть этой размазни на тарелке, не есть эту последнюю треть, чтобы подольше оставаться в своем девчоночьем теле, убожество телки, которой нравится накачивать губы силиконом, губы и груди, нравится иметь то, чего моя мать никогда не имела, губы и груди, а треть тарелки, помноженная на триста шестьдесят пять дней, составляет по меньшей мере сто двадцать несведенных тарелок, но это не все, потому что есть еще физические упражнения, гимнастический зал, тренировочный центр, где имеются специальные снаряды, нарочно придуманные для укрепления живота, ягодиц и бедер, на которых сосредоточено больше восьмидесяти процентов жировой массы, и я должна ходить туда три раза в неделю, по понедельникам, средам и пятницам, день на живот, другой на ягодицы и последний на бедра, и когда я переутомляюсь, меня часто тошнит в раздевалке, это мне доставляет удовольствие, оказаться больной перед другими, не знаю почему, наверное, потому что жалость порой лучше зависти, потому что перед женщинами я могу только унижаться, склоняться к их ногам, чтобы выпросить прощение, простите мои грехи, простите, что была любима, что убивала, лгала, ела, и если я могу своим молчанием бросать вызов клиентам и психоаналитику, если могу быть дерзкой и наглой перед мужчинами, то перед женщинами я личинка, вот почему у меня нет подруг, настоящих по крайней мере, вот почему лучше держать их на расстоянии, окружить себя мужчинами и забаррикадироваться, да, я ненавижу женщин, ненавижу с помощью средств, которыми располагаю, с помощью того уголка моей души, где я их убиваю, с помощью моего склоняющегося тела и рта, который просит у них прощения.

* * *

Я часто спрашиваю себя, что психоаналитик думает о моем случае, о моем блуде и о моем уродстве, о моей мании быть своей матерью, впрочем, я не уверена, что он думает об этом хоть что-нибудь, что тут можно думать кроме того, что обычно думают о культуристе, вцепившемся в свои гири, будто это ценнейшие сокровища, или о наркомане, рухнувшем в общественном туалете, перепачкав перегородки кровью из плохо выбранной, наспех проколотой вены, что тут можно чувствовать кроме жалости, которую испытываешь перед чужой низостью, перед жизнью, сведенной к одному-единственному жесту, безостановочно бьющему в одну и ту же стену, попадающему в одно и то же место, о жизни, где снова и снова воспроизводишь все ту же нездоровую ситуацию, и всякий раз приходишь к одному и тому же заключению, дескать, мужчины это то, а женщины се, клиенты и телки, он тогда пытается подтолкнуть меня куда-то еще, будто я в состоянии туда пойти, будто могу разглядеть, что кроется за тем, что меня так заботит, и что там не в порядке, моя речь вроде ширмы, надо уметь говорить о том, что умалчивается, из страха умереть одной в постели, в то время как то, ради чего умираешь, бегает по улицам, но скажите мне тогда, господин психоаналитик, что мое слово может изменить в этой истории, ничего и ни в чем, ибо то, что связывает вещи в моей голове, будет посильней самого блестящего исцеления за всю историю психоанализа, это еще вопрос доверия, мне никак не удается расслабиться с этим мужчиной, лица которого я не могу рассмотреть, мне не удается запомнить то, что он мне говорит, потому что это не имеет ничего общего с написанным в книгах, написанное всегда яснее сказанного, не так бредово, а главное, одни и те же слова можно читать и перечитывать сколько угодно, раз за разом, тогда почему он не делает записей, почему довольствуется моими собачьими жалобами, где я все валю в кучу как попало, а быть может, он вроде моего отца, импотент и любитель удовольствий, и что он знает о моей опасливости по отношению к нему, и об отвращении, которое вызывает желтизна его пальцев на ногах, которую я могу видеть с дивана, лежа на боку, чешуйки неподвижной ящерицы, чей тонкий розовый язык неожиданно высовывается изо рта, чтобы тотчас же туда втянуться, холодная ящерица с неподвижными глазами в черном ободке, что он думает об этом бесцеремонном внимании к его пальцам на ногах, заметным летом сквозь ремешки кожаных сандалий, эти пальцы глупо встревают между нами, между мной и его концом, надо бы запретить психоаналитикам носить сандалии, независимо от времени года, надо, чтобы о них можно было думать без их концов, без волосков и без запахов, нельзя больше терпеть тиранию их ног, сбивающих с мысли, или разводов, образованных пятнами пота у них под мышками, а главное, надо, чтобы моя история была записана его рукой, история болезни некой шлюхи, чтобы она была опубликована и прочитана множеством людей, вдали от моего бормотания и тесноты его кабинета.

Надо уметь говорить, чтобы пользоваться тем, о чем говоришь, вот он и пользуется тем, что я говорю, переделывая мои фразы с помощью других слов, так, если я хочу повеситься, то для того якобы, чтобы меня несли, чтобы больше не надо было ступать ногами по земле, чтобы отдаться собственной тяжести, как собака на поводке, как крошечный щенок, обмякший от доверия, позволяющий маме взять себя за шкирку, ну да, какое открытие, господин психоаналитик, я об этом не думала, теперь, когда я уловила эту связь, мне уже не хочется вешаться, а быть может, вы сами не прочь понести меня немного, раз уж держите этот поводок, чтобы подтащить меня к своим ногам, пока ваш член не всунется мне в рот, да, господин попугайчик, вы весьма точно очертили мотив обезличивания, которому подвергается каждая вещь в моем уме, отца я уподобляю своим клиентам, а клиентов отцу, мать уподобляю себе, а себя матери, ну да, верно, в конце концов я запутаюсь в этих зеркальных играх, где уже сама не знаю, кто я такая, потому что уподобляю себя другой, и уже не знаю, кто вы такой, потому что принимаю за другого, стало быть, страшит меня не то, что я останусь одна, а то, что не смогу этого сделать, слишком много людей вокруг изображает из себя других, и я не могу ничего от вас скрыть, мой дорогой месье, я бы предпочла лечь с вами, но предпочла бы также не говорить вам об этом, ну да, знаю, если я этого хочу, значит, вы как мой отец, в сущности, вы для меня и есть отец, а что до вашей жены, то мне на нее плевать, она наверняка старая и уродливая, как все женщины в ее возрасте, как моя мать, впрочем, я уверена, что у вас уже нет к ней желания, что вы листаете журналы и мастурбируете, глядя на фото голых девушек, которые засовывают себе палец в щель, и я уверена также, что вы ничуть не смущены этими признаниями, потому что всякого навидались, каждый день молодые больные влюбляются в своего психоаналитика, это составная часть обычного лечения, мне жаль, но не люблю употреблять термин пациентка, для обозначения склонных к самоубийству женщин, которые занимаются проституцией, я предпочитаю говорить, что они больные, так честнее, а также сильнее возбуждает, быть больной значит не иметь ничего общего со своей болезнью, можно позволить себе хныкать оттого, что ты так больна, и на законном основании превращаться в личинку, да, я думаю как моя мать, но я ведь вам уже говорила тысячу раз, я и есть моя мать, и если она личинка, то и я тоже, и вообще, к чему понимание, если оно всего лишь удостоверяет, что ты личинка, потому что вышла из чрева личинки, уж лучше меня сжечь заживо, чтобы покончить с этим удостоверением, повторяющимся на каждом сеансе, ах, ну да, я тут удостоверяю, что ем, сплю, думаю, как моя мать, а значит, я совершенно такая же, как она, я и мучаюсь как она, нельзя забывать об этом, быть как моя мать, значит быть полностью как она, вплоть до топтания мысли на одном месте, вплоть до жеста, которым подносишь чашку кофе к своим губам, вплоть до чувствительности зрачка, который расширяется на дневном свету и при битье головой о стены, вплоть до чувства вины за то, что оказалась там, где не надо было, и была любимой, да, вплоть до уродства и до того, что не удается высказать, вплоть до невозможности выносить саму себя и засыпать.

Так что я говорю обо всем и ни о чем, потому что по правилам я должна свободно ассоциировать все, что приходит в голову, а что такое свободно ассоциировать я не знаю, и никто не знает, потому что в такого рода лечении никто ничего и ни о чем не знает, так оно и предусмотрено, надо учиться долгие годы, чтобы прийти к тому, чтобы ничего не знать, так что я все решаю сама, сама говорю и сама же истолковываю, ставлю диагноз и назначаю лечение, только от меня зависит, быть истеричкой или маньячкой, меланхоличкой или чем-то совсем другим, впрочем, во мне слишком много всего этого, неопределенного, за недостатком опыта, как можно распознать болезнь, которую стараются не называть, и мне скажут, что так лучше, надо научиться жить в неопределенности того, что ты есть, а приговор могут приберечь под конец, удар гонга по окончании лечения и мой психоаналитик сможет рукоплескать себе, что так долго молчал о том, что знал с самого начала, а впрочем, что он знает на самом-то деле, что он может знать обо мне такого, чего я сама уже не знаю, не знаю, но если ходишь к психоаналитику, главное – научиться без него обходиться, вот высшая цель, но сама я не могу отказаться от того, чтобы меня держали за руку, и если однажды я от этого откажусь, ему останется только потирать себе пузо, заявляя, что сумел-таки убедить меня кое в чем, умереть как можно скорее, потому что отцы, в конце концов, всего лишь отцы, они не бросают своих жен ради старлеток, которые им в дочери годятся, он один из многих сумел бы сохранить свое место вплоть до последней встречи, вновь проигрывал бы рядом со мной мое горе, горе маленькой девочки, которую бросила мама, которая сидит за столом со своими детскими грезами, уткнувшись в тарелку, потому что не нашла опоры, он доказал бы, что такое большое разочарование может оживать снова и снова, бесконечное число раз, что не человечество заблуждается насчет того, чего стоят мужчины и женщины, но больные умы, как мой, рабские умишки лицемеров, не видящих себя из страха, что подохнут от этого, в общем, что не они, а я иду по жизни не в ту сторону, к постели моей матери, к ее сырому ведьминому подвалу.

Опять мне приходится говорить обо всем том, что я бросаю вам в лицо, но, лежа тут на кушетке, я по большей части молчу, сплю или делаю вид, будто сплю, потому что терпеть не могу говорить вслух, моим голосом крысы, попавшей в капкан, вести эту речь козявки, бегущей от дневного света в свой темный уголок, и я терпеть не могу хныкать, в то время как хочу блистать, ну да, я еще здесь, и хочу быть красивой в том, что говорю, хочу высказать одним духом всю ярость того, что я думаю, большой злой волк преследует маленькую Красную Шапочку, а маленькая Красная Шапочка томится по преследующему ее волку, дано ли мне то, на что я не имела права, или же я не имею права на то, чего безумно желала, и что это такое, чего у меня было слишком много или слишком мало, тоже неизвестно, надо, видите ли, заново изобрести жизнь, чтобы узнать о ней что-нибудь, затем я предполагаю, что надо ударить себя по голове покрепче, чтобы в это поверить, потому что сама-то я в это не верю, не верю в то, что, как я думаю, имела или нет, и это в любом случае неважно, если результат один и тот же, в результате не думаешь ни о чем другом, кроме свинства мужчин, которые сливают свою сперму, как только появится свободная минутка, чтобы очистить себя от собственной мерзости, словно это некий подвиг, и я вас вызываю на спор: воздержитесь несколько дней и посмотрите, не задумаетесь ли вы, но этого не случится, никогда, не в наши дни, когда подкрашивают девчушек и когда надо оставаться восемнадцатилетней всю свою жизнь, когда щелки начинают ерзать от малейшего взгляда, даже в волшебных сказках, лучше и дальше облегчаться, как псы на водозаборные колонки или на любой мусор, на который можно задрать ногу, лучше и дальше смотреть эти американские глупости и просить добавки, всякий раз восхищаться одним и тем же фильмом, где меняется только телка, кукла, которая хочет удержать своего мужчину дома, ну почему тебя никогда нет, твоя карьера тебе важнее семьи, я так одинока и так нуждаюсь в тебе, я скучаю, потому что мне нечего делать, кроме как прихорашиваться для тебя, не ходи завоевывать мир или спасать человечество, останься здесь, возьми меня в моем новом белье, посмотри, как я желанна на этом экране, посмотри, как на меня стоит у мужчин в зале, посмотри, до чего я это, только это, бесконечно влекущая, бесконечно раздетая, и пока ты борешься, чтобы справедливость восторжествовала, я бегаю по модным магазинам и хирургам, потому что ни к чему тебе твое мужество, если я буду старая, и потом, молодость ведь требует столько времени, целую жизнь приходится увлажнять себе кожу и краситься, увеличивать груди и губы, и опять груди, потому что они оказались недостаточно велики, следить за обхватом талии и перекрашивать седые волосы в белокурые, покрывать загаром лицо, чтобы стереть морщины, покрывать загаром ноги, чтобы скрыть расширение вен, наконец, покрывать загаром всю себя, чтобы не были заметны следы, оставленные жизнью, чтобы жить вне времени и мира, жить замертво, как настоящая кукла в купальнике из иллюстрированного журнала, как Майкл Джексон, отгородившийся от всех своей белокожестью, и наконец умереть оттого, что так и не стала совершенно белой, совершенно белокурой.

____

Это верно, я злюсь, что не вхожу в список самых красивых женщин американского кино и что не умею отделять героев от их героизма, злюсь, что должна окапываться у психоаналитика, чтобы подогнать свои идеалы к своему же уродству, мучаюсь, что в своих грезах я красивее, чем в любом другом месте, злюсь, видя каждый день по телевизору то, от чего должна отказываться, но, вообще-то, наверно, не такая уж я уродина, скажете вы мне, если мужчины соглашаются платить, чтобы лечь со мной, это пока еще правда, все правда, я гораздо уродливее для самой себя, чем для других, а для некоторых я даже очень красива, вполне готова с этим согласиться, если вас это может порадовать, но не о том я говорю, я все время не о том говорю, и не мне вам это говорить, вынуждена повторять, раз не могу ткнуть пальцем, вот почему я постоянно возвращаюсь к своей матери, потому что она лучше, чем я, она знает, почему ее бросили, она лучше меня сумела бы определить свое уродство, которое одновременно и мое, но она опять начнет плакать, перекрывать отсутствие моего отца своим собачьим скулежом, своей личиночьей агонией, извиваясь оттого, что не может раскрыть крылья, да и в любом случае у нее нет крыльев, и никогда не было, она упала задолго до того, как смогла летать, пичужка, забытая на дне гнезда, застрявшая в своей скорлупе, раздавленная своими сильными младшими братьями, и как она только выжила, неизвестно, впрочем, недостаточно выжить, чтобы называть себя живой, надо уметь самостоятельно ходить, надо мочь время от времени вставать с постели, пусть даже только для того, чтобы скулить в другом месте, уйти умирать в лес, например, подальше от взглядов своей дочери, умереть, чтобы поверили, будто она хотела бежать от своего несчастья, перебраться на новое место, дать себе шанс не быть больше личинкой, покинуть свой замок Спящей красавицы и отправиться, таким образом, навстречу поцелую, который мог бы вернуть ей жизнь.

Но я забываю, что сейчас она старая и уродливая, никто не захочет ее целовать, даже слепые, потому что они умеют чувствовать вещи, и особенно такие вещи, старость и уродливость, они бы отвернулись от нее, как отворачиваются от всякой нечисти, в силу того самого инстинкта, который заставляет прикрывать рукой рот, он бы и голову закрыл руками, потому что мало не знаться с уродством, чтобы защитить себя от него, надо покончить и с его близостью, отправить его в цирки и гетто, в больницы и в лагеря, надо от него отмежеваться и не говорить о нем, а если говорить, то только в прошедшем времени, так что эти мужчины отвернулись бы от моей матери, в своей слепоте воображая себе женщину по ее запаху, они увидели бы ее в силу того, что имеют нос и уши, распознали бы по ее ведьминой поступи, по шелесту ее выпадающих седых волос, они бы спрятались от нее, моля Бога, чтобы она прошла мимо, а увидев, как они убегают, она бы пустилась вдогонку, преследовала их, пока они не забыли бы, что было прежде, запах цветов и пение птиц, она могла бы преследовать их, пока они не прозрели бы и не добрались бы до дома, откуда уже не захотят выходить, и наконец, она распласталась бы под их окнами, как киты на пляже, когда устают быть самыми большими морскими млекопитающими, она могла бы выцарапать себе там могилу, выкрикивая мое имя, протяжно воя по ночам, чтобы они стали глухи к любому другому звуку и не смогли обрести сон, чтобы они выбросились из окна, прося у нее прощения, прощения за то, что уклонялись от ее поцелуя до самой смерти, вынудив ее выбирать между своей жизнью и их, да, лучше бы она сумела переложить на них вину за свое несчастье, и чтобы они погибли, раз не захотели ее полюбить, и я говорю, что нельзя оставлять женщин наедине с их безобразием, дескать, пускай остаются в постели и не показываются детям, чтобы те вдруг не онемели или не состарились до срока, дескать, пускай держатся подальше от других и от их надежд на счастье, а надо, чтобы им уступили место или казнили без промедления, надо смотреть на них, приглашая улыбкой, даже если это вымученная улыбка, спешащая с этим покончить, а впрочем, почему это уродство удел одних только женщин, разве вы не замечали, что в сказках все мужчины горбуны или жабы, у них только и есть, что желание соблазнять женщин, которые никогда не бывают жабами или горбуньями, но всегда повелительно желанными и раскрасавицами, и уж они-то сумели бы узнать своего принца из тысячи, даже в горбуне, даже в жабе, эти симметричные, глядящиеся в зеркало женщины, свет мой зеркальце, скажи, кто самая красивая, глядящие на себя в восторге от своих пышных, распушенных ветром волос, от своей мускулистой груди героинь комиксов, которой они пользуются как броней, изъяны женщинам не прощаются, это любой скажет, тогда что с ними делать, если не отправлять к хирургам, чтобы те их подправили, пообещали самое красивое и самое большое, самое маленькое и самое белокурое, извлекли выгоду из их личиночьей возни с баночками кремов и гормонов, с туфлями, которые носятся исключительно в постели, с теми хрустальными башмачками, ради которых выстраиваются в очередь перед магазинами, думая о сумочке, которую надо будет прикупить, и о смене гардероба.

_____

Быть может, моя мать не всегда была такой, ей, конечно, понадобилось время, чтобы так состариться, такой постельной старостью, годами терять память и обычные жесты, вставать, умываться, есть и любить, и я ребенком находила ее красивой, по крайней мере мне так кажется, уже не знаю, ее, лежащую на солнце в своем красном купальнике, я предпочитала своим теткам, которые говорили о своей груди и беспокоились о следах, которые оставят бретельки на их спинах, а она была худощава, кажется, совсем миниатюрная рядом со своими сестрами, и все втроем мило, по-сестрински, принимали солнечные ванны, чтобы подкоптить свою кожу Белых Женщин, уже воспламенявшуюся от эритематоза, уже тогда они пытались скрывать, что не были ни смуглыми, ни здоровыми, но на юношеских фотографиях хорошо видно, что моя мать миловидна, по крайней мере совсем не уродина, надо сказать, что на черно-белых снимках всегда выглядишь красивее, кожа становится светлее и глаже, красные пятна пропадают, и, кроме того, молодеешь, по крайней мере лет на десять, отдаляешься от того, что ты есть при свете дня, перед зеркалом рано поутру или же под неоном супермаркетов, приближаешься к нашим мечтам в этих серых полутонах, заключенным порой в рамку на ночном столике, так что моя мать может любоваться этой юностью из своей постели, и о чем же она думает, видя себя такой молодой и красивой, трудно сказать, может, она и забыла, что речь идет о ней, потому что стареет, а может, не хочет верить, что это она, из страха обнаружить, что уже такой молодой и красивой отец ее не любил, из страха, что придется перебирать, чего же ей не хватало, чтобы стать женщиной, достойной любви, обаяния и веселости, надежды и нежности, в общем, всего того, что таится за этим фото, улыбки, которая продолжается и после вспышки, уверенной походки, а главное, речи, потому что моя мать не говорит, и наверняка никогда не говорила, вот, быть может, чего ей не хватает больше всего, крыльев, чтобы взлететь, и голоса, чтобы говорить, чтобы высказываться иначе, нежели щелканьем пальцев, срывающих ногти, по которому хочется садануть бритвой, вот почему ее рот свелся к этой безгласной щели, и если бы каким-то чудом она вдруг заговорила, не подумайте, что это разбудило бы ее, не подумайте, что окна разлетелись бы вдребезги, а она села бы, выпрямившись, на постели, нет, ее речь не вынесла бы оказаться услышанной, она бы уцепилась за постель, потому что больше не за что, кроме юношеской фотографии, и даже, в конце концов, нет, потому что фотографии не отвечают, они только стареют, как люди, желтеют, как седые волосы, и скоро ее юность в рамке тоже пожелтеет, состарится до того, что потеряется даже мысль, что была у нее какая-то жизнь вне этой комнаты, вне этой постели, вне этого параллельного старения ее самой и ее фото, из которого невозможно вырваться.