Текст книги "Шлюха"

Автор книги: Нелли Аркан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 10 страниц)

_____

Но вне всего этого, вне этой квартиры, о которой уже нечего сказать, я изучала литературу в университете, а вы и не знали, и куда же меня приведут эти занятия, это листание книжных страниц, наверняка думаете вы, в общем, никуда, а главное, не на рынок труда, я сама так решила, и если я учусь, то с эстетической целью, учусь, чтобы хорошо выглядеть, чтобы принадлежать к тем студенткам, которые еще не женщины и очень соблазнительны, как говорят, податливы и трепетны, когда глядят на вас, да, это хорошо для блуда, что я учусь, потому что надо уметь оставаться последовательной во всем, вплоть до студенческой скамьи, надо уметь оставаться наивной и чтобы у преподавателей вставало на эти прелести юных учениц, которые виляют задом, позволяя видеть белые трусики, правда, не все эти преподаватели интересуются своими студентками, только некоторые, но ради этих некоторых, у которых встает, я бы отдала все, я бы предложила себя, усевшись на их письменном столе, выпятив зад и жеманничая, будто хочу, чтобы мне объяснили, поведайте мне, господа, что вы знаете о жизни, и скажите, что вы об этом думаете, и я позволю им пялиться на себя, буду кривляться и жеманничать, пока они не потеряют голову, пока не возьмут меня, уже не выжидая больше и даже не спросив, как меня зовут, в любом случае имя было бы лишним в этой горячке, оно бы только зря встряло между нами и затерялось среди других имен, имен всех тех, кто предложил себя до меня, и этим мужчинам не пришлось бы раскошелиться, чтобы взять меня, потому что в этот раз я бы сама этого хотела, а впрочем, они бы потом беспрестанно мне об этом напоминали, ты ведь сама хотела, ты ведь сама хотела, твердили бы они, словно то, что я этого хотела, касалось только меня, словно они сами не хотели в точности того же, и они бы все, сколько их ни есть, твердили бы это, пока не остались бы только мое и их желания, соединившиеся в этих словах, но это было бы не совсем обращением, а скорее некоей формулой утешения, чем-то средним между угрозой и прощением.

Но не подумайте, будто бы это совокупление преподавателя и студентки на столе где-нибудь в университетской аудитории, на корточках по-собачьи или еще раз, как угодно, могло бы действительно произойти, то, чего я хочу, никогда не происходит, особенно если я этого безумно хочу, и вовсе не обязательно ставить опыт, чтобы извлечь оттуда это заключение, достаточно быть мною, чтобы это понять, надо обладать такой же особенностью мышления, топтаться с самого начала на одной и той же проблеме, пока сама мысль не примет форму этого топтания, то взад, то вперед, и хотеть, и опасаться, и любить, и блудить, надо иметь привычку не быть на своем месте и хотеть идти только туда, где нас не ждут, и в чем бы состояла моя победа над моральными принципами университетской орды, если бы это произошло на самом деле, да в любом случае почти ни в чем, пошептались бы на ушко, дескать, какое злоупотребление, куда же катится этот мир, где все дозволено, как любит приговаривать мой отец, слушая новости, и к этому моменту уже не осталось бы ничего от того, что я хотела, ничего от меня и от моего желания, в головах у людей остался бы только неудобный стол, который они охотно воображали бы себе, бесконечно меняя там фигуры преподавателей и студенток, по собственному произволу, забавы ради, уж и не знаю, быть может, на этой стадии я бы тоже забыла, о чем речь, впрочем, я бы никогда и не узнала, из чего состоит этот вздор, объяснение между преподавателем и студенткой, наверняка почти из ничего, из моей неспособности держаться в стороне от моего блуда и не угождать ему даже самым своим незаметным вздохом, из моей мании приплетать секс ко всему, вплоть до этой учебы, про которую я говорю своим клиентам, что она-то больше всего и приближает меня к настоящей жизни, к той, которую надо где-то проводить, в конце концов, если не хочешь прожить исключительно в своих грезах, но не беспокойтесь, я ведь уже давно рассказываю себе истории, вечно рассказываю себе всякие гадости, с того дня, как мои волосы начали темнеть, с тех пор, как я больше не захотела сидеть на отцовых коленях, потому что была уже слишком поглощена своим полом, я давно научилась разграничивать детскую наивность своих фантазий и заурядность дозволенного жизнью, впрочем, такого рода ребячеством я занимаюсь, даже зная, что это по-детски, даже зная, что я этого не хочу, по крайней мере хочу не так уж сильно, и я об этом думаю всегда, когда не думаю о том, чтобы умереть, и желание смерти, без сомнения, как-то связано с этими сценариями блуда между отцом и дочерью, перелицованными в сценарии блуда между преподавателем и студенткой, эти подмены никого не обманывают, хотя надо бы, хотя было бы лучше, если бы могли обманывать, потому что обман жизненно необходим для того, кто хочет отделаться от правды, я давно и неоднократно поняла природу того, что меня гложет, но в этом случае все гораздо хуже, потому что отвращение цепляется за мельчайшие подробности, распространяясь на всю картину в целом, захватывая клиентов, родителей и психоаналитика, лекции и преподавателей, действие зеркала и чаяния телки, и отныне слишком хорошо знаешь, что нас не ждет, знаешь пустоту того, чего не хватает, и компромисс того, что есть.

* * *

Жан из Венгрии единственный венгр, когда-либо забредавший в Монреаль, по крайней мере он сам так говорит, у него тоненькая ручонка, свисающая с плеча, рука без мышц, которой он не может пошевелить, на удивление бесполезная, какая-то недоразвитая, застывшая на полпути, осенний лист, сопротивляющийся приходу зимы, и он может передвигать ее только другой своей рукой, при определенных обстоятельствах, когда одевается или ложится на спину в постели, он иногда закидывает ее за голову и улыбается мне как ни в чем не бывало, и это выходит совершенно естественно, это стало рефлексом, как причесаться перед выходом из дома, отправляясь на работу, возможно он таким и уродился, но я об этом ничего не знаю, вот что, конечно, самое странное, мы никогда не касались этой темы, нет, за все эти годы, мы никогда об этом не говорили, я так и не узнала историю этой руки, бесполезно свисающей с его плеча, она никогда не участвовала в наших встречах, оставалась чужой между нами, и всякий раз мне приходилось ее избегать, потому что я боюсь к ней прикасаться, и это стало естественным рефлексом, моя рука всякий раз упрямо ласкает другую его руку, всегда одним и тем же боязливым вертикальным движением, и я никогда не отваживаюсь перейти на другую сторону тела, туда, где эта ручонка, я ее не касаюсь, но только о ней и думаю, какая она на ощупь, холодная или нет, я была бы не прочь спросить у него, зачем он ее сохранил несмотря ни на что, разве нельзя без нее обойтись, ампутировать, что ли, в любом случае она ему ни к чему, только болтается попусту и смущает людей, только занимает лишнее место, я бы хотела ему сказать, что гораздо завиднее иметь ампутированную руку, чем атрофированную, на конце которой болтается мертвая кисть, и если бы у него ее не было, он мог бы отправить ее в путешествие, сочинить какую-нибудь историю, почетную, дескать, я потерял ее на войне, эта рука была мускулистая и ловкая, она убила множество врагов, я ее потерял в рукопашной схватке и чуть было не умер от потери крови, я ее подобрал и шел два дня подряд, но когда добрался до деревни, доктор ничего не смог сделать, было слишком поздно, нервы оказались повреждены, да, он мог бы мне рассказать целую эпопею своей недостающей руки, но нет, он мне говорит о литературе, не хочет верить, что я студентка, удивляется, что в наши дни в этой стране можно быть шлюхой и при этом учиться, и, не будь между нами этой невозможной мертвой руки, я не придала бы этому значения, но есть и кое-что другое, у Жана от шеи до пупка тянется большущий красный шрам, и еще два других, от ягодиц до лодыжек, широкие хирургические борозды, кричащие из-под черных волос, его вспороли, как лягушку, говорю я себе всякий раз, сверху донизу, кромсали подручным, ржавым инструментом, как в тех странах, где вырезают клитор, залепленная грязью рана и раскаленное солнце, возбуждающее плодовитых мух, и что только нашли в этой груди, в этих ногах, делали операцию на сердце, извлекали нервы, костный мозг, понятия не имею, потому что об этом мы тоже никогда не говорили, как можно носить на себе такое и ничего об этом не говорить, как ни в чем не бывало трахать шлюху, которая отродясь не видела подобного увечья, и я все время думала, как из-под этих заплат может выскакивать член, как можно возбуждаться и кончать, как смеяться, есть, иметь мнения и работу, как можно не видеть себя в зеркале ванной комнаты, увенчанном круглыми лампочками, вот, без сомнения, почему любовь существует, да, именно в этом смысле любовь сильнее всего, любовь матери к своему ребенку, могучая, возвышенная, любовь к плоти от плоти своей, какой бы она ни была, вся розовая или без легких, но это неправда, потому что не такой любовью любят матери, они ведь могут и не любить своих детей, даже если те вполне нормальные, даже если те приходят в мир без атрофии и шрамов, и, быть может, их даже легче любить, когда они неполноценные, кто знает, и Жан, который упорно толкует мне о литературе, не говори так, не говори так, твердит он мне, когда я рассказываю ему, что писание есть начало смерти, что слово не требует присутствия объекта, чтобы выражать себя, что этот объект, о котором говорят, может быть и где-то в другом месте, уж три века как погребенным, не говори так, не говори так, прямо чудеса, а Жан-Поль Сартр, а тошнота, которую испытываешь перед тем, что проживаешь, перед тем, что растет, не заботясь о своем месте в истории идей, не отдавая себе отчета о провале науки, пытавшейся заменить Бога и религию, которая прокрадывается в самое надежное, в химию, в генетику, насмешничанье вдвоем в смятых простынях, перебрасывание по очереди обрывками смешанных в кучу понятий, и ни слова о висящей руке, ни слова о вопиющих рубцах.

* * *

В полчище окружающих меня мужчин есть и врачи, сведущие в науке здоровья, которые заботятся о моих половых органах, которые столь щедры сами по себе, которые отдаются науке и гинекологическим аппаратам с той же легкостью, что и в любом другом месте, в постели с клиентами, хныча на кушетке или ерзая на коленях преподавателей, я голышом на спине, глядя в потолок, ноги раздвинуты, ступни на упорах из никелированного железа, я почти голышом, ожидая, когда же займутся наконец мной, моим случаем заразного безумия, а затем гель, перчатки и холод обследования, мазок и слово врача, изрекающего, что же там такое, в этом месте, которое я могу представить себе только с помощью картинок из медицинских журналов, и тут мне говорят, что все, похоже, в порядке, что шейка матки без особенностей, может, небольшое покраснение, но не более того, а потом меня спрашивают, сколько клиентов я вижу каждый день, шесть или семь, зависит от дней и моего настроения, от моей бесценной выносливости по отношению к тому, что противно инстинкту, и мне говорят, что я получу результаты анализов через неделю, что мне позвонят, если тесты будут положительные, и что через три месяца надо будет вновь показаться, и, быть может, вы считаете, что меня успокоила нормальность моей шлюхиной щели, которая всего-то слегка переутомилась, о чем свидетельствует покраснение, ну так нет, потому что в конце каждого визита я обязательно прошу повторить то, что мне сказали, будьте честны, господин доктор, как возможно, чтобы я была в порядке, если я из сил выбиваюсь, заявляя, что умираю, и как мои половые органы могут быть в порядке, если они настолько погрязли в системе товарообмена, что стали совершенно неузнаваемы, и тут мы переходим от одной беды к другой, от жизни за счет моих половых органов к жизни за счет моей головы, которую неплохо бы облегчить несколькими таблетками, пока она не последовала тем же путем, к автоматизму и аутическим провалам, мне нужны таблетки, чтобы расслабиться днем, и другие, чтобы усыпить себя ночью, и их нужно много, потому что иначе в конце концов разрегулируется биохимический баланс, если постоянно обращаться к себе с речами, как я, если постоянно предвещать все то, что не случится, все то, что не может случиться, у меня смерть на кончиках нервных клеток, и мне уже не удается заставить ее замолчать, и я же вам говорю, что этот мозг не мой, это мозг моей матери, потому что с возрастом он перенял ее личиночий уровень, рос вниз помимо моей воли и вцепился в землю из страха оказаться лучше, чем она, видите, никогда не надо становиться лучше своей матери, особенно если она умирает от собственной ничтожности, это могло бы ее доконать, каково это, вдруг увидеть себя превзойденной ребенком, чьего преданного общества она требовала, пока отец бегал по шлюхам, значит, надо сначала лечить ее, а не меня, иначе сильно сомневаюсь, чтобы лечение подействовало, мне достаточно подумать о ней всего один раз, чтобы моя голова вновь стала ее головой, кажется, я это уже говорила, я таскаю свою мать на спине и на руках, она виснет на моей шее и лежит, обвившись вокруг моих ног, она со мной по-всякому и повсюду одновременно, вот почему надо бы отрезать мне голову, содрать с меня кожу, чтобы уничтожить все, что она пометила своим собачьим укусом, когда я была еще в колыбели, надо бы меня расчленить, чтобы остались одни только кости, и лишь когда не останется уже ничего, на что она могла бы взвалить свою ношу, я стану кем-то, кто не будет ею, я бы, конечно, умерла, но совершила бы подвиг, подвиг стать, наконец, ничьей дочерью, пора отнять у моей матери ее куклу, да, матери, как птицы в клетке, нуждаются в чьем-то присутствии, чтобы запеть, вот почему они подолгу глядятся в зеркало, пересчитывая бурые пятна, покрывающие их руки, кудахчут над своими несчастьями, словно у них есть слушатели, словно эти слушатели могут вместе с ними оплакивать их отставку с должности деревенской шлюхи, они смотрят на себя, чтобы на них хоть кто-то смотрел и чтобы удостовериться, что они все еще тут, готовые позировать для собственных историй о морщинах, которые без конца хотят скрыть, они смотрят на себя, чтобы иметь общество себе подобной и рассказывать самой себе о жестокости жизни, требующей от них оставаться на виду даже когда вокруг никого нет, они рассказывают себе, что единственная жизнь, которую они могут вести, это жизнь в клетке, потому что теперь у них уже нет сил вырваться из нее, и впредь жизнь для них ограничится мирком тараканов, подрастающих где-то в сырости стен.

И когда мне надоела эта симметрия меня самой, глядящей на мою мать, в свою очередь глядящую на меня, и обе проклинаем друг друга за наше сходство, я, конечно, потянулась к отцу, по крайней мере предполагаю, что как раз это я и сделала, потому что надо же мне было сперва обломаться, прежде чем я решилась столь полно ненавидеть жизнь, и все наверняка могло бы сложиться для меня по-другому, если бы не отцова придурь называть меня именем моей матери в минуты раздражения, под влиянием гнева он забывал, что я – не она, и называл меня ее именем, но это еще не все, он и мать мою называл моим именем, когда раздражался, надо сказать, что мой отец вообще был раздражительный и страдал от своего рода дислексии, заставлявшей его путать нас, когда он ругался, все же ему приходилось делать над собой усилие, держать себя в руках, чтобы различать нас, да, потому что в жизни надо научиться соблюдать порядок старшинства среди членов одной семьи, из страха не найти дорогу домой из школы, из страха принять большого злого волка за собственную бабушку, и больше не доверять людям, потому что они пасуют перед нашей неспособностью их отождествить, ну да, ведь у моей матери есть собственное имя, иное, нежели мое, ее зовут Адель, красивое имя, немногие женщины такое носят, но моему отцу без разницы, красивы вещи или редки, потому что он все равно вечно путает их между собой, даже если они висят на его шее полвека, в его доме и в его постели, потому-то, небось, он и ждет Судного дня, этого конца времен, который сотрет с лица земли все, что может хоть как-то называться.

Но ему наверняка известно, что моя мать умирает и что я стала шлюхой, знать-то он знает, но, быть может, доволен этим и наверняка думает обо мне, когда развлекается со шлюхами, так же, как я думаю о нем, когда клиенты развлекаются со мной, помните, дверь открывается и какая встреча, и удивление, каких мало, ку-ку, папочка, это я, твоя дочка-женушка в виде шлюхи под чужим именем, под именем твоей умершей дочери, которой я обязана своей жизнью, потому что это ее маленький трупик погнал вас к постели, но это в любом случае неважно, знает он или нет, потому что важно одно только удовольствие, которое находит свой путь всегда, надо возбуждаться и получать оргазм, любой ценой, или возбуждать и давать оргазм, надо платить, или чтоб тебе платили, сливать сперму или получать ее в лицо, не будем забывать, что если мужчины платят шлюхам, то вовсе не затем, чтобы делать с ними то же, что делают со своей женой, но думать, будто они единственные, кто получает удовольствие, ошибка, уж я-то знаю, потому что сама его получаю, благодарение Богу, ведь надо же, чтобы то, что надо мной вытворяют, порой было приятно, надо же извлечь из этого удовольствие, в начале дня с первым клиентом, до третьего, потому что начиная с четвертого это уже трудновато, повторение делает это ремесло отвратительным, повторение одних и тех же движений, которое уже ничего не приносит, или очень мало, только напряжение, о природе которого задумываешься в конце концов, механические и болезненные жесты растрепанных кукол, мечтающих о загаре и купальниках, в то время как они елозят ртом по какому-нибудь члену, и каждый раз говоришь себе, что было бы неплохо остаться еще на часок, чтобы получить побольше денег и купить себе новые туфли, еще часок, чтобы отшлюховаться до упора, до потери чувств и даже больше, пока не разучишься ходить, оттого что все время стоишь на коленях, пока так и не умрешь, с распяленными ногами, оттого что слишком широко раздвинула их.

Так что против антидепрессантов я ничего не имею, и, пока моя мать еще не умерла, охотно беру все, что мне могут предложить, голубые таблетки для дня и белые для ночи, охотно смеюсь фальшивым и беспричинным смехом под воздействием допамина, смеюсь, ожидая, что найду силы убить себя, впрочем, не знаю, почему это до сих пор не сделано, почему я все еще здесь и говорю себе, что сделаю это рано или поздно, потому что я должна убедить себя, так же, как я зарабатываю деньги, добавляя по часику ко всем прочим, уже лишним, в безумной надежде увидеть, как в избытке повторяющихся ласк явится некий спаситель, видите ли, мне надо подчинить мир моему душевному разброду, чтобы узнать о нем что-нибудь, я хочу сказать, о моем душевном разброде, мне надо понаблюдать за ним в крупном масштабе, чтобы извлечь оттуда некое уравнение, маленькую магическую формулу, которая закрепила бы краску на кирпичах здания с конторами и заставила бы распуститься цветы, мне надо, чтобы психоаналитик встал со своего кресла и отыскал меня там, где я есть, когда не нахожусь в его кабинете, чтобы он оставил свою семью и силой вырвал меня у клиентов, чтобы обрушил свою молнию на моих родителей и сделал из меня историю болезни, историю моего выживания рядом с трупом моей матери и трагедии моей вагины, бросившейся к волку в пасть, в общем, чтобы он сделал что угодно, только бы это не было лишь эхом моей жалобы, повторением моих слов, словно все должно быть сказано дважды, один раз мной и другой раз им, один раз, чтобы поведать о моем несчастье, и другой раз, чтобы подчеркнуть его бессмысленность, один раз, чтобы соблюсти процедуру, и другой раз, чтобы оправдать деньги, которые я ему плачу, и мне слишком хорошо знакома эта жалоба неврастенички, увы, она устоялась окончательно, похоже, это ширма, которая ничегошеньки не скрывает, потому что с годами в моей жизни осталась только ширма, луковая шелуха, под которой другая луковая шелуха, моя мысль слишком долго проходит одним и тем же крестным путем шлюхи, которой уже нечего искупать, или самую малость, только убожество своего нелепого, лишенного сюрпризов поприща.

А что мой психоаналитик не мой – невероятно, пусть он будет мой и только мой, только он и я, спокойная обыденность любящей пары, а что я неизлечима, ничего для него не меняет, не надо забывать, что ему платят, чтобы он стойко держался, стойко держался своей роли психоаналитика, доверяющего своим методам, иначе что бы осталось от лечения, если бы он опустил руки перед моим молчанием, перед однообразием моих речей, понятия не имею, мы бы оба их опустили и соединились бы наконец в поражении, как это умеют делать побежденные, мы бы держались за руки и за локти, оплакивая невозможность быть одновременно здоровыми и влюбленными, выпили бы за жизнь, смеясь как безумные, которые дешево от нее отделались, выпили бы за крах его методов и за победу бессознательного, к тому же и не верю я в это вместилище неосознанных побуждений, которое в конце концов должно уступить под напором исследований и обнаружить изъян в своем устройстве, вот почему напрасно пытаться засечь его следы между двумя словами или двумя снами, или чем-то совсем другим, что так пространно описывают в книжках, которые столь же напрасно читать, мне, чтобы выздороветь, не хватает всего, и органа, и болезни, и лекарства, и желания, и будь я больна, это было бы хорошей новостью, я хочу сказать, больна болезнью, у которой есть название и которую можно недвусмысленно распознать, дамы и господа, я больна тем-то, такой-то болезнью, которая существует, потому что имеет название, но в настоящее время я больна оттого, что не могу назвать свой недуг, и вот увидите, я умру от этого, от этих слов, которые мне ничего не говорят, ибо то, что они обозначают, слишком пространно, чтобы меня беспокоить, и слишком мало, чтобы отделить меня от моей матери.

И если я все еще колеблюсь убить себя, то еще и потому, что боюсь того, что меня ожидает, по крайней мере, мне так кажется, у меня голова забита россказнями моего отца об аде и его муках, о семи кругах семи смертных грехов, разверстых для сотен тысяч тел, падающих в костер из сотен тысяч тел, громоздящихся там веками, о миллионах рогатых и зловредных тварей и о дьяволе, восседающем среди этих братских могил, переполненных чревоугодниками и гневливцами, похотливцами и завистниками, но это неправда, скажете вы мне, это выдумки духовенства, чтобы запугать людей из народа и дать основание их страхам, и правильно, потому что было бы неосмотрительно позволить им метаться туда-сюда без разбору, было бы опасно позволить им безнаказанно жить своей жизнью, но как мне вам поверить, раз вы для меня ничто, раз вы не строили вашу жизнь на убийстве собственной личности, а еще меньше на убийстве своей матери, и если бы все это не было правдой для вас, но только для меня, и если бы Бог нарочно создал ад, чтобы заставить меня мучиться еще больше, кто знает, в чем бы состояла моя пытка, кто знает, каким ласкам прокаженных я была бы подвергнута, и если бы я снова воплотилась, то как ужасно было бы перетащить мои самоубийственные терзания в другую жизнь, где я должна преуспеть в том, что не удалось в этой, так почему же я должна прожить многие жизни, спрашиваю я вас, конечно, чтобы внушить себе еще большее отвращение и подвергнуть испытанию свою терпимость к тому, что есть самого худшего во все времена и во всех странах, чтобы заслужить наконец невесть какое почетное место, от которого меня заранее тошнит, потому что оно той же природы, что и ад, невыносимо по длительности.

* * *

Есть две-три приятельницы, с которыми я время от времени провожу вечера, они мне не настоящие подруги, а только приятельницы, и это я вроде бы уже говорила, мы ходим на вечеринки техно, потому что не обязательно хорошо знать друг друга, чтобы развлекаться, и музыка там слишком гремит, чтобы слышать убогую болтовню, и народу слишком много, чтобы замечать гиеньи взгляды, у меня две-три подружки, с которыми я пытаюсь совместить то, что творится в моей голове и здесь, в этой квартире, окна которой выходят на английский центр Монреаля, впрочем, это молодые шлюхи, вроде меня, надо сказать, что я уже не разговариваю с другими женщинами, настоящими, с женщинами из остального мира, слишком многое нас теперь разделяет, манера двигаться и говорить, тело, уже не совсем такое, каким должно быть, занимающее чуточку больше места, а тут мы мило болтаем о наших шлюхиных делах и наиболее странных клиентах, о Майкле-псе и Майкле-еврее, не говоря о всех тех, кого я никогда не узнаю, потому что им не нравятся невысокие, потому что они предпочитают брюнеток блондинкам, чьей белокожести не выносят, и с тех пор, как я шлюха, все мои подружки тоже шлюхи, они ими уже были или стали, это заразительно, блудить, получать денег сколько хочешь, тратить до отвращения, и не иметь других обязательств, кроме как склоняться над членом и раздвигать ноги, но вы не можете знать, ни как, ни сколько, вы даже не подозреваете, что есть студентки, готовые на все, чтобы продолжать учебу, чтобы связать концы с концами в конце месяца, и когда мы среди своих, никакие слова не могут еще больше сгустить краски нашего положения, впрочем, мы только об этом и говорим, придумываем себе оправдания перед другими за то, что мы шлюхи, а когда речь заходит о клиентах, огласке предается все, их мании и их чаевые, которые они иногда оставляют, их манера пускать слюни или щекотать вам внутренние части ляжек языком, их уверенность, что они большие и сильные, что у них есть все, чтобы нравиться женщинам, их навязчивое желание доставить вам такое же удовольствие, какое они получают сами, и задаешься вопросом, а извращенец ли тот, кто платит тем, кого трахает, или же наоборот, извращенцев в этом кругу меньшинство, ну так вот, исходя из нашего опыта, опыта шлюх, болтающих за столом с бокалом красного вина в руке, мы приходим к выводу, что подлинные извращенцы умеют обольстить свою жертву, могут навязать свои взгляды чужому желанию, у них есть красноречие и притягательная сила, стало быть, им незачем платить женщинам, чтобы обладать ими, так с чего бы им щадить собственную дочь, ходя к шлюхам, почему бы не обольстить свою племянницу и свою секретаршу, разве извращенцы не всегда извращенцы, хоть на работе, хоть дома, и, обсуждая эти ученые вопросы, мы подкрашиваемся, причесываемся, обмениваемся соблазнительными одежками, даже если они слишком малы для тех, кто хочет их напялить, даже если ягодицы в них выглядят еще более толстыми и отвислыми, мы готовимся к Black and Blue или к Балу в Белом, в общем, к ближайшему рэйву на олимпийском стадионе, который представляет собой цементный кокон вокруг праздника, и какое счастье прихорашиваться для участников, для двадцати пяти тысяч человек, ошарашенных звуком и светом, чьи-то незнакомые руки мимоходом стискивают вам талию, кто-то влажно целует в шею и прижимается к вам своим пахом, требуя только вас, и мы туда ходим целой компанией, все в перьях и блестках, ходим туда, чтобы затеряться в толпе, чтобы блуждать среди людей, танцующих со странной улыбкой, с глазами, расширенными от наркотиков, под воздействием экстези мир так прекрасен, люди преображаются радостью, их лица искажены амфетаминами и переливающейся через край любовью, глаза вытаращены от братства, я так тебя люблю, ты так красива, ты так красив, тысячи людей под напором повторяющегося до бесконечности ритма, и надо видеть эту толпу издалека, надо взглянуть на нее с высоты амфитеатра, чтобы увидеть всю целиком, увидеть, как по ней шарят многоцветные огни прожекторов, пульсирующие, как огромные легкие, это превращается в одно-единственное тело, в некий горячий, мускулистый орган, в плотную, гудящую массу, дробящуюся на множество скачущих точек, и при этой невероятной громкости, немыслимой в других обстоятельствах, музыка возникает словно изнутри, исходит из живота, как накатывающий оргазм, и все обжимаются и целуются наугад, это что-то родоплеменное, как говорят, оргиастическое, пробуждение начала времен, пробуждение человеческой общности, такой, какой она была когда-то, давным-давно, пробуждение человечества до всяких законов, человечества ритуалов и одержимости, сверхъестественного и разнузданного, биений пульса и богинь, культа луны, в тайну которой еще не проникли, звездного свода, от которого ждали только одной милости – не раздавить, не обрушиться с высоты этих огней на головы галлов, солнца, которое могло и не явиться на заре, магии мира, грозившего сцапать нас в любой момент.

Сами видите, я не одна, народу вокруг хватает, впрочем, при этом ремесле толпы не избежать, она нас преследует повсюду, и даже в этой комнате, где я должна время от времени совокупляться с какой-нибудь другой девицей по требованию клиентов, изображая перед ними множество женщин, у них встает оттого, что все мы сучки и только ждем, когда к нам повернутся спиной, чтобы удовлетворить друг друга, и по правилам каждая из нас должна выбрать себе партнершу для дуэта, чтобы отдаваться напоказ, и я выбрала Даниель, потому что она самая старшая в агентстве и вряд ли затмит меня со своими двадцатью восемью годами, и, когда мы вместе, я всегда стараюсь чуть больше, чем обычно, кричу громче, потому что присутствие другой женщины рядом со мной делает сравнение неизбежным, эта красивее, а та не такая активная, приходится стараться, ибо ничто так не напоминает, как другая женщина, что я не на высоте, ничто так не выявляет несовершенств моей кожи, как кожа другой, и даже когда мы перед клиентами вдвоем, голова одной меж ног другой, место есть лишь для одной-единственной, всегда иметь успех может лишь одна-единственная, поскольку клиенты неизбежно отдают кому-то предпочтение, интересуются либо той, либо другой, вот почему я выбрала партнершей Даниель, потому что она редко имеет успех, потому что она для меня лишь фон, моя слишком толстая, слишком старая Даниель, которая оттеняет мою стройность, мою молодость, которая уступает мне первенство, а главное, не портит себе из-за этого кровь, нет, она не такая, как я, ей незачем быть телкой, принцессой лесбийских дуэтов, по крайней мере она мне так говорит, когда мы остаемся одни, она не портит себе кровь, но с ней нельзя знать наверняка, она ведь занимается притворством уже давно, десять лет, в три раза дольше, чем я.