Текст книги "Шлюха"

Автор книги: Нелли Аркан

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

А что думают мои клиенты обо всем этом, о моей матери и о своей жене, обо мне и о своей дочери, о том, что их жена умирает, а они трахают свою дочь, что вы сами-то думаете о том, что они думают, боюсь, совсем ничего, потому что им надо председательствовать на слишком многих совещаниях, вне которых они думают только о том, чтобы у них стояло, и когда они с грустным видом поверяют мне, что не хотели бы, чтобы их дочь занималась таким ремеслом, ни за что в жизни не захотели бы, чтобы она стала шлюхой, потому что тут нечем гордиться, могли бы они сказать, если бы не молчали всегда в этот момент, я бы так и выдрала им глаза и кости переломала, как могут мне переломать в любой момент, ну а я-то кто, как вы считаете, я дочь отца, такого же как все, тогда что вы делаете здесь, в этой комнате, брызжа мне спермой прямо в лицо, и при этом не хотите, чтобы с вашей дочерью поступали так же, и при этом гнусно разглагольствуете перед ней, как деловой человек, о рождественских каникулах на Кубе и о новых компьютерных программах, что делаете вы здесь, если боитесь, чтобы она не сосала подряд всем отцам со всего света, и кто вообще вам сказал, что она уже не шлюха, их ведь столько развелось, все более молодых и дешевых, кто вам сказал, что она не блудит с вашим отцом и вашими братьями, что не раздвигает ноги перед костюмами всех профессий и не выслушивает всякий раз все то же признание от этих отцов, которые не хотели бы, чтобы их дочь стала шлюхой, и как могла образоваться такая толпа шлюх вопреки общественному интересу, как ваши дочери могли открыть рот первому встречному, ну, они стали такими по дороге в школу, помните, задранная ветром ученическая юбочка с белыми трусиками под ней, они стали такими во взгляде, который бросали на них, и они такими останутся до конца, пока их не настигнет старость, пока не уложит в постель, где они смогут долго еще вспоминать о той юбочке, приподнятой ветром, о жизни, которую прожили, вихляя задом, но будьте поосторожнее, потому что они постареют внезапно, или почти, всего нескольких клиентов окажется достаточно, чтобы растянулись их драгоценные своей узостью щели и чтобы их коленопреклоненное изумление перед членом сменилось полным бесчувствием, и не подумайте, будто они невинные жертвы, они сами к этому стремились, впрочем, они только это и делают, пускают слюни, когда на них глазеют, точно так же, как и мужчины, которые на них смотрят, и скоро они перестанут краснеть, видя пары, целующиеся на общественных скамейках, потому что сами уже столько целовались, и они не пойдут больше в гости к бабушке, потому что собьются с пути, окажутся там, куда их позовут, раздетые в какой-нибудь комнате или на странице журнала, а потом однажды вы столкнетесь с ней лицом к лицу, и подумаете, Господи, этого не может быть, скажите, что я сплю, вы спросите себя, почему она, и почему я, и вы не поймете, не поймете, что нужны двое, чтобы играть в эту игру, один, чтобы постучать в дверь, и другая, чтобы открыть.

* * *

В толпе моих клиентов есть второй Майкл, который раньше был каким-нибудь Джеком, но наверняка хотел запутать следы, сменив имя, словно можно заставить себя забыть имя, словно шлюх интересуют имена, а в конце концов, может, он и сам его забыл, это позаимствованное имя, которое сам себе дал, может, просто уступил однажды своей прихоти, прежде чем объявиться перед моей дверью, потому что ему надоело цепляться за один-единственный слог, потому что хотел подвергнуть испытанию холодность, с какой я всегда перед ним держалась, и этот Майкл приходит неизменно одетый в черное, в шляпе и пальто, выдающих, что он еврей, и я его тайком окрестила вороном Субботы, окрестила так из-за его похоронного вида, из-за орлиного носа, а главное из-за пристального взгляда его маленьких пронзительных глазок, этот Майкл затаскивает свое иудейство шлюхам между ног, шлюхам нееврейкам, совсем не еврейкам, так что он должен остерегаться, как бы община не прознала, что вставать может и в обход законов Яхве, что интрижку можно искать повсюду, вплоть до лона молодых гоек, и поверьте, он меня чарует, мой раввин, чуть не каждый день являясь со своими полуседыми, заложенными за уши локонами и свисающими с сорочки длинными желтоватыми шнурками, такими тонкими тесемками в виде веревочек, которые служат не знаю для чего в его вероисповедании, о котором я тоже ничего или почти ничего не знаю, знаю только про круглые шапочки, прикрывающие плешь, и про кошерную кухню, про молитвы, которые выплакивают перед каменной стеной, и про обрезание, он меня чарует, потому что напоминает мне Моисея, человека из моего катехизиса и из Библии моего отца, напоминает Моисея с его длинной белой бородой старого мудреца, попирающего кожаными сандалиями песок пустыни и со всезнающим видом испытующего небо и землю, чтобы проложить себе там путь, стоящего с достоинством патриарха, отмеченного перстом Божьим, человек всех добродетелей, избранный, чтобы привести человечество в Землю обетованную, в эту комнату, где я поджидаю клиентов, в мою постель, где сходятся все народы, японцы и индийцы, где преклоняет колена множество мужчин, ука-зуя на меня своим членом, я тоже избрана, и даже больше, я то самое обетование на горизонте, по крайней мере пока беру в рот и отправляю их к их божеству, пока они приходят в себя и возвращаются к своей жизни с мыслью, что единственны и обласканы, что они на верном пути владеющих истиной, я думаю о Моисее, который храбро держался в ночь и в бурю, неся в простертых руках скрижали Завета, как новорожденного для жертвы, да, Майкл это Моисей, вокруг которого ярилась молния, словно ад готов был низвергнуться с небес, словно это проклятие падало, извиваясь, на головы людей, огромные белые вспышки, вырывающие из тьмы народ начала времен и идолов, народ Золотого тельца, возвышавшегося средь празднества, Моисей, отец всех отцов, вынужденный возлечь со своей служанкой, потому что его жена, говорят, была бесплодна, но что Моисей взял служанку, я не совсем уверена, может, это был Авраам или Ной, неважно, речь идет об одном из тех мужчин с длинной седой бородой, которые давным-давно предпочитали блудниц своим женам, которые почитали Бога в блуде, ну да, ведь было же имя у той служанки, ее звали Агарь, имя у нее было, но недостаточно иметь имя, чтобы оказаться на ее месте, недостаточно быть упомянутой в Библии, чтобы не быть блудницей, и если бы я была на месте той другой женщины, Сары, то, клянусь вам, убила бы их собственными руками, обоих, убила бы с яростью Красного моря и неопалимых купин, я бы это сделала еще до того, как они сблизились, еще до того, как старый ворон коснулся молодой блудницы, а затем обратилась бы к небесам, возопив, что я повешена, распята, что я умираю из-за измены, да что же ты за Бог такой, чтобы толкать мужчин в объятия их служанок и позволять служанкам становиться блудницами, и наоборот, если бы я была той служанкой, я бы умертвила себя, бросила бы вызов Богу, чтобы он поразил меня молнией, превратил в соляной столп, чтобы оградить человечество от этого преступления, чтобы История сложилась бы по-другому в другом месте, в жизни отцов и матерей, идущих рука об руку и знающих, что служанка следует позади, в жизни детей, которые знают, кто их родители и для чего служит служанка.

И каждый день одно и то же с этим вороном, каждый раз один и тот же сценарий, как и с большинством клиентов, впрочем, у них у каждого встает по-своему, каждый по-своему воображает себе серию быстрых движений и вздохов, приводящих к оргазму, сначала он снимает свое пальто, спрашивая меня, хочу ли я целоваться, хочу ли, чтобы мне полизали, и если хочу, то какие места, он просит показать ему, как широко я могу раздвинуть ноги, и сколько времени могу так оставаться, с раздвинутыми ногами, и я ему показываю, вот докуда, вас это устраивает, нет, надо раздвинуть еще чуть пошире, а потом прогнуться и откинуть голову назад и снять трусики, а потом могу ли я перевернуться на живот и повилять перед ним задом, задрав ягодицы повыше, сначала потихоньку, а потом все неистовее, не забывая стонать при каждом рывке, и тут я делаю все, что он меня просит, как можно лучше, обожаю трахаться на расстоянии, он в кресле, а я в постели, и мы оба возбуждаемся, видя, как возбуждается другой, мне нравится, что он мастурбирует, задавая свои вопросы, сначала через ткань брюк, а потом внутри, рука движется быстрыми суетливыми толчками, мне нравится, как он меня хочет, не дальше вытянутой руки, но не касаясь, хочет, чтобы повторялся жест, крик, он смотрит на меня, как смотрят фильм, блуждая глазами по экрану, своими черными глазами из-под густых белых бровей, от грудей к щели и обратно, и это было бы прекрасно, если бы он там и оставался, если бы не делал всякий раз эту глупость, не приближался бы, чтобы проникнуть в меня, придавливая мою особу своими семьюдесятью годами, ну раздвинь пошире ножки, моя милая, моя маленькая гоечка-крошечка, и я закрываю глаза от его дедовской одышки, а он ищет мои губы, ну нет, месье, вы же знаете, я не целуюсь, и никогда вас не поцелую, но, может, сделаешь это сегодня, сделаешь ради меня, я ведь прихожу сюда каждый день, я ведь хороший клиент, но, господин ворон, если я не хочу вас целовать, то как раз потому, что вы приходите каждый день, и если я вас поцелую сегодня, вам придется пообещать мне не приходить завтра, придется пообещать вообще никогда больше не приходить, и было бы хорошо, если бы он тут и кончил, пока мы торгуемся, мой поцелуй против его ухода, это было бы хорошо, если бы он не был таким упрямым, таким толстым, таким старым, но в этих бесполезных длиннотах вновь появляется Моисей на вершине горы, белые волосы развеваются по ветру, руки раскрыты, чтобы получить десять заповедей, народ-идолопоклонник и Земля обетованная, да, пока его губы прижимаются к моему лицу, меня сносит к Божьему гневу, к моему отцу, который и не подозревал, что однажды я стану шлюхой, что забью себе голову его историями и что на меня возляжет призрак Моисея, он и не подозревал, что однажды я буду ласкать себя, глядя, как ласкает себя какой-то раввин, и что бы он сделал, если бы узнал, понятия не имею, быть может, закрыл бы глаза, чтобы лучше усвоить эту мысль, чтобы лучше расслышать мучительное пророчество о своей земной жизни, откровение, что Моисей посещает шлюх, что Моисей трахает его любимую, его единственную дочурку, а потом мой отец задержался бы на его изображении в маленькой иллюстрированной Библии, которую сам мне подарил, и где Моисей держит на вытянутых руках каменные скрижали, писание небесное, за которыми видны молнии, мой отец задержался бы на его длинной седой бороде и на его взгляде, предвещающем конец света, и, разочарованный, что Бог замешан во все это, в шашни его дочери и раввина, швырнул бы книгу о стену, и десять его заповедей, разорвавшихся в вытянутых руках, рассыпались бы по полу моей комнаты.

Каждый день – лишний в этом мире юности, нужно время, чтобы понять это, чтобы принять, что мы постарели несмотря на усилия, и что наша старость – не старость, что сейчас мы ни молоды, ни стары, потому что мы уже не в жизни, а где-то в другом месте, перед зеркалом, конечно, танцуем и блудим для всякого, для удовольствия толпы, которая постарела вместе с нами и тоже забыла жить, и долго ли мне еще так танцевать и блудить, не знаю, пока зеркала не отразят мне только мое убожество шлюхи и мою неотвязную заботу об округляющемся животе, пока мне не укажут место рядом со зрителями, рядом с теми, кто требует молодости от других, и, быть может, как раз в этот момент я улыбнусь, не думая о морщинах, которые появятся от улыбки, об этих морщинах, в которых будет больше жизни, чем во всех годах моей юности, чем в этом маскараде гримасничающей и готовой к наслаждениям шлюхи, и я прожила бы счастливой этот момент избавления от своего пола, познала бы несколько минут облегчения, но потом вспомнила бы о своей матери, потому что самые прекрасные моменты неизбежно отмечены видением трупа, я бы улыбнулась тогда уголками губ книзу, и мои морщины так потянут меня вниз, что уже невозможно будет поднять глаза к небу, и в этот миг для меня останется только земля и постель, и я, как моя мать, укрою лицо одеялом, требуя забвения, я останусь немой, потому что смогу вспоминать только о своей юности, которую не сумела прожить.

И если я так хорошо знаю, что меня ждет, то, без сомнения, потому, что я уже там, в том, что меня ждет, во сне и в немоте, я уже там, где моя мать, потому что двадцать лет уже слишком много, когда ты женщина, когда ты шлюха, это начало морщин и седины, а главное, это воспоминание, что ты была когда-то без морщин и без седины, это начало перемен, и взгляды уже не задерживаются на тебе, и когда я так говорю, я думаю главным образом о мужчине моей жизни, о том единственном мужчине, который никогда не будет моим клиентом, о моем психоаналитике, о мужчине, которому я плачу́, чтобы он выслушивал пережевывание того, что я имею сказать, и, быть может, было бы лучше, если бы он меня ударил по-настоящему, отлупил кулаками, чтобы заставить умолкнуть эту речь мертвеца, которая отвратительна сама себе и которой надоело продолжаться, которая изнуряет себя, разрушая снова и снова эти все менее и менее многочисленные предметы, и у этого мужчины наверняка есть своя жена, и что ему до нее, в сущности, страдает она или нет, видя, как он склоняется к несчастью молодых шлюшек, и склоняется ли он к ней при случае, думает ли о ней, когда слушает меня, и думает ли обо мне, когда занимается с ней любовью, вот вопросы, на которые я предпочитаю не получать ответа, вопросы безумных женщин, кричащих, чтобы удостовериться, что никогда не получат на них ответа, а почему, спрашиваю я себя, а потому, что вопросы могли бы опровергнуть слова, это как раз то, что надо, скажете вы мне, поставить этих безумных лицом к непомерности того, что они говорят, ну да, может, было бы желательно, чтобы это столкновение произошло, если бы эти речи не были единственным, что у них есть, так что пусть лучше покричат еще немного, прежде чем их запрут, пусть лучше разобьют что могут, прежде чем им окончательно заткнут рот, и куда это их приведет, если позволить им изливаться в видениях конца света, никуда, конечно, никуда они не придут, но будут услышаны, а услышавшие их уже не смогут игнорировать картину, которую живописует их безумие, – чем становится жизнь, когда никто не является единственным и ничто не стоит на своем месте, когда матери оставляют своих дочерей на попечение отцов, когда люди и вещи множатся и умирают от своего слишком большого количества, и при этом ничто не меняется в устройстве мира.

В любом случае он не может видеть то, что меня убивает, не может видеть, даже если твердить ему об этом, как это я умею, твердить без остановок и вариаций, пока моя речь не превратится в гудение, в молитву, которую я обращаю к нему, чтобы изгнать то нечто, что медлит произойти меж нами, а что же в точности могло бы произойти, понятия не имею, рукопожатие длиной в целую ночь, чересчур многоустый поцелуй, а вообще-то он может только присутствовать при том, как я ложусь подле него, и держаться между мольбой и отречением, он может лишь стойко держаться ради всех тех, кто не держался так же стойко, не держался за меня, и, конечно же, он держится, но ничего другого поделать не может, или совсем чуть-чуть, только удостоверить, насколько я больна, коли говорю то, что говорю, а, собственно, о чем же я говорю неустанно, о чем идет речь день за днем, ну, быть может, я говорю о нем, о единственном мужчине, которого хотела бы иметь, и который при этом единственный, кого я не могу любить, а если я не могу его любить, то конечно по тем же причинам, которые делают из него мужчину, достойного любви, мужчину на своем месте, с женой и детьми, мужчину, для которого я дочь и который никогда не сделает со мной того, что хотели бы сделать все остальные, мужчину здорового и уравновешенного, который всегда будет лишь платным психоаналитиком, и он наверняка решил, что однажды какой-нибудь мужчина влюбится в меня, а я в него, словно это само собой разумеется, словно любовь это неизбежность, и, хочу я того или нет, этому мужчине придется встать на моем пути и посадить на своего коня, он обнимет меня, а я буду болтать ногами в воздухе, и мы поскачем к невесть какому вечному союзу, и этот мужчина, конечно, будет такой же, как он, здоровый и уравновешенный, а зачем это надо, господин психоаналитик, вы же знаете, что я не захочу этого мужчину, потому что хочу только то, чего не могу иметь, вас, например, я вас хочу, потому что никогда не буду иметь, это просто и безысходно, это безнадежно логично, желание, которое не знает другой реальности, кроме себя, вы же сами видите, что я заслуживаю смерти за это упрямство крысы, не умеющей поворачивать назад, за это упорство слепой козявки, которая в конце концов подохнет оттого, что зашла слишком далеко, сами увидите, я умру из-за этого компромисса, на который не хочу пойти, и тем хуже для всех здоровых и уравновешенных мужчин, которые меня полюбят, а главное, тем хуже для меня, если я полюблю других, и в конце концов все умрут от несовпадения наших любовей.

Но только не подумайте, будто я люблю одних лишь бесполых извращенцев и лжеотцов, таких я встречаю каждый день, они проходят через мою жизнь тысячами, я даже имен их вспомнить не могу, да они в любом случае мне их и не говорят, называют себя Пьерами, Жанами и Жаками, убогими затертыми именами, бесконечно взаимозаменяемыми, как шлюхи, к которым они ходят, и, надо сказать, их легче распознать по особенностям половых органов, чем лиц, хотя в этих делах лицо и не нужно, нет, зачем иметь лицо, когда не можешь дать ему имя, и, если хорошенько подумать, всегда ведь одно и то же, клиент за клиентом, всегда одно и то же лицо, которое нам кого-то напоминает, и при этом не можешь сказать, кого именно, двоюродного дедушку или приятеля подружки, уехавшего, не оставив адреса, ну да, я-то хорошо знаю, что у меня есть имя, как можно остаться без имени в этом мире, где достаточно заплатить, чтобы сменить его, я называю себя Синтией, и вам уже знакомо это имя, оно не настоящее, но оно мое, мое шлюхино имя, имя умершей сестры, которую мне пришлось заменить, сестры, которую я так и не смогла догнать, а раньше я звалась Джеми, и у меня были черные волосы, но мне говорили, что это имя мне не идет, оно слишком американское, слишком вульгарное, а сама я вроде как французского, утонченного типа, хотя почему тогда имя Синтия подходит мне больше, понятия не имею, может, потому что оно непреодолимо напоминает им какую-то другую, потому что в этом ремесле без конца напоминаешь кого-то другого, потому что теперь я блондинка, но это уже неважно, потому что со временем я потеряла этот французский утонченный вид, вид Мюриель или Беатрис, Леони или Франсуазы, и к тому же никакое другое имя не может заменить то, которое я утратила, то, которым меня окрестили, от которого я отказываюсь и которое вы не узнаете, потому что оно было дано мне матерью, она выбрала мне самое заурядное, какое носит миллион женщин, имя, которое я не хочу больше называть, никогда, чтобы отмежеваться от того, что когда-то пришло в голову трупу, чтобы вырваться наконец из ее личиночьего умишка, и к тому же их столько, этих шлюхиных имен, что можно менять хоть каждый день, по одному на каждый день недели и по одному на каждого клиента, можно даже по два-три на клиента и даже больше, на каждый жест, для прихода и для ухода.

И к тому же этот мир заемных имен непостижим вне своего обрамления, трудно думать о нем, когда клиенты и шлюхи распрощались, вернулись к своей жизни приличных людей, опять стали бизнесменами, отцами семейств и студентками, впрочем, это не та тема, на которой я хочу задерживаться, лучше вернуться к моему психоаналитику, которого я представляю себе с женой и детьми, девочками и мальчиками, ну разве не счастлив он со своими женой и детьми, какой прекрасный портрет дружной и процветающей семьи, и не думайте, будто я цинична, говорю и повторяю, я бы хотела быть мужчиной, чтобы иметь жену и детей, чтобы бегать по шлюхам, которым столько же лет, сколько моей дочери, я бы предпочла не быть женщиной, чтобы не прозябать личинкой перед зеркалом, чтобы избавиться от этой кукольной природы, которая не влечет меня к мальчишкам, которым столько же лет, сколько было бы моему сыну, если бы я могла его иметь, я бы предпочла любить любовью мужчины, любить молодость и красоту, чтобы стояло до потери из виду, в сущности, сама бы я много чего предпочла, но моя вагина не хочет, не может, продолжает цепляться за юбки моей матери и за все перегородки, за кроватную сетку и за пожелтевшие фотографии, вагина, которая не возбуждается, ждет ласки некоего спасителя, чтобы открыть глаза, или она умерла, потому что получила слишком много, как в этом разобраться, видите ли, я не могу выбрать между избытком и ничем, компромиссы не по моей части, и если эта вагина, отдающаяся любому, кто готов платить, не может удовлетворить всех мужчин, значит, она не удовлетворит никого, но, по крайней мере, саму-то себя я могу удовлетворить, думаете вы, ну так нет, потому что нельзя удовлетворить себя тем, чего не желают, и что само желает только того, что ему не подходит, король, у которого уже есть своя королева и у которого в любом случае уже наверняка не стоит, король, который надеется только увидеть рождение внуков да перечитывать у камелька то, что уже читал, тогда зачем я должна жить, надеясь на встречу двух половых органов, которые смогли бы лишь огорчиться, видя, до какой степени угасли, это остается тайной, потому что я ни от чего не умею отказываться, даже от того, что всего более достойно сожалений, потому что все должно рухнуть, и надо, чтоб рухнуло, даже если это все уничтожит, тогда уж лучше сразу умереть, речь ведь идет именно об этом, о том, чтобы жить несбыточным или умереть, а когда несбыточное признано за таковое, впереди остаются только пропущенные свидания, пустая жизнь без сюрпризов, без Мессии и без Деда Мороза, остается только унаследованный от былого облупившийся фасад да текущие водопроводные трубы.

* * *

Я единственное, что связывает моего отца с трупом моей матери, я, их любимая дочурка, покончившая с собой тысячу раз, утопившись в ванной квартиры, затерянной в сердце Монреаля, я, стоящая у окна с задернутыми шторами, выходящим на кампус университета Мак-Гилла с его англоязычной интеллигенцией, я, столько раз принесенная в жертву на одной и той же кровати без сетки и отданная кому угодно для каких угодно намерений, и видели бы вы моих родителей, когда они вместе, но не глядят друг на друга и не переговариваются, а еще того меньше касаются, упоминая друг друга только в третьем лице, твой отец не придет обедать, твоей матери не по себе, твой отец работает каждый вечер, а твоя мать спит весь день, твой отец больше не говорит со мной, а твоя мать мне больше не отвечает, и они могли продолжать так, пока я не уходила, а когда я умру, они потеряют свою любимую куклу, которая жила, чтобы мотаться между ними и передавать от одного другому расплывчатые, ни к кому конкретно не обращенные слова, и как только они смогли меня зачать, тайна, быть может, они были влюблены, когда совокуплялись, но я сомневаюсь, чуть не забыла, что влюбленность вовсе не обязательна, чтобы член встал или чтобы раздвинуть ноги, незачем даже думать об этом, хотя, быть может, такое даже случается время от времени, но я вам не советую, опасно трахаться и любить одновременно, заниматься любовью, словно любовь это какое-то действие, какое-то шумное механическое движение туда-сюда во время брачной ночи и в местах, указанных календарем, отягощенное требованиями до и после, с блеском глаз вокруг бутылки вина и с поцелуями на сон грядущий, пахнущими спермой.

И в этом я – как мужчина, если верно, что мужчины такие, одновременно алчные и безразличные к тому, чем лакомятся, по крайней мере, сами они любят говорить, что такие, а женщины, дескать, не такие, совсем не такие, будто только им свойственно спрашивать имя партнера, лишь когда уже деваться некуда, и хотеть смыться, едва облегчившись, а я говорю, что лучше бы женщины могли разбрасываться и лишать вещи их веса, множить события, чтобы ни об одном из них не вспоминать, чтобы на это не оставалось времени, чтобы они были слишком заняты, и если мне охота растрачивать себя тут и там в вынужденных совокуплениях, то не шутки ради, а потому, что я этих совокуплений видела слишком много, и еще потому, что надо же составить себе представление о том, что видишь, потому что когда ты женщина, каких миллиарды, надо научиться бряцать тем, чем постоянно бряцают в нашу сторону, желанием, которое хочет удовлетворить себя любыми средствами, и повтором этого удовлетворения – оправданным желанием, которое доставляет только боль и отвращение, кривляние и слезы, потому что точно знает, чем питается, словами да, я хочу, сказанными не дожидаясь ответа, потому что речь идет не о вопросе, надо уметь возбуждаться без позволения, иначе проживешь, не кончая, иначе будешь женщиной всю свою жизнь.

А теперь я хочу поговорить об обыденных жестах, о том, чем обставлена моя скромная повседневная жизнь, а поскольку об этом по-прежнему мало что можно сказать, помимо моего шлюхиного гардероба, моих фотографий, зеркала и крема, которым надо намазать вокруг глаз, прежде чем накладывать макияж, я ведь в том возрасте, когда появляются первые морщины, нельзя об этом забывать, в возрасте, когда растет живот, сливаясь с ягодицами, а ягодицы нависают на ляжки, а ляжки покрываются варикозной сеткой, после крема приходит черед пудры и теней для век, затем помада, чтобы заполнить прочерченный карандашом контур губ, затем тушь и гель, чтобы волосы блестели, бюстгальтер на косточках, чтобы увеличить грудь, и все остальное, чего не буду перечислять, потому что вы и сами знаете, о чем я говорю, вам и так надоело, мне, впрочем, тоже, надоело вечное повторение того, что видишь повсюду и о чем не хочешь говорить, потому что нельзя говорить о том, что нарочно сделано, чтобы быть увиденным, нельзя марать нашими разглагольствованиями то, чем и без того восхищаются, хирургическими швами, спрятанными под кружева, и количеством часов, проведенных в ожидании, когда побледнеют синяки, надо не говорить, а только смотреть в другую сторону, чтобы найти новую женщину, в которую можно спускать, новую молодость, годную для починки под неоновыми лампами салонов красоты, чьи груди потом выставят напоказ, ассоциируя их с каким-нибудь новым косметическим продуктом, с вечно новым средством для потери веса, и с другим, для чистки ванн, я, кстати, вам еще не говорила о мытье в ванне, которую я наполняю пенной водой и соскальзываю туда, я там торчу целыми часами, поджидая клиентов, целыми часами рассказываю себе историю о том, какой надо быть, чтобы стать неотразимой, чтобы ниспровергать целые империи, лишь вильнув задом, и при этом ничто не должно высовываться из воды, только голова и пальцы ног, таково правило, которое я сама себе установила, так легче вообразить, будто они не принадлежат одной и той же женщине, что на самом деле под водой две женщины, одна живая, другая утонувшая ногами кверху, а затем легко вообразить, что туловище и ноги вот-вот разделятся, как в фокусе, как женщина в ящике, распиленная пилой, с одной стороны сияющая улыбка, а с другой ноги, приветствующие публику легким помахиванием, можно часами воображать себе неудачное воссоединение, прекрасное лицо, искаженное ужасом из-за того, что их теперь двое, паника ног, лишившихся глаз, я так часто пользуюсь ванной, что не хочу предлагать клиентам принять ее вместе со мной, не надо впускать секс в эти столь драгоценные мгновения, когда я не думаю о них, и там есть еще большое зеркало, увенчанное круглыми лампочками, их там пятнадцать, и это чересчур, потому что при таком количестве света видишь только себя, а я не хочу смотреть на себя, разве что украдкой, краешком глаза, не имею никакого желания видеть себя в таком количестве, впрочем, макияж как раз для того и придуман, чтобы отдохнуть от правды, и всякий раз, направляясь в ванную, мне приходится выкручивать лампочки одну за другой, пока не останется всего одна, пока некая теневая область не ляжет между мной и тем, что отразится в зеркале, иначе я застываю, поглощенная собственным лицом, которое не узнаю и которое требует всего моего внимания, к тому же одной лампочки вполне достаточно для ванной, стоит только попробовать, чтобы себя в этом убедить, хотя хозяин каждый раз меня предупреждает, говорит, что не надо трогать лампочки, спрашивает, зачем я это делаю, они, дескать, от этого перегорают, на что я отвечаю, что это не я, что это один сумасшедший, покрытый шрамами клиент не хочет себя видеть.

А еще мне надо вам сказать о помойке под кухонной раковиной, о больших зеленых мешках, в которых маленькие белые, в которых липкие бумажные салфетки и презервативы, правила требуют, чтобы переполненные мусорные корзины из комнаты и из ванной вытряхивали в большие зеленые мешки, дескать, если сыплется через край, это может смутить клиентов, дескать, такое скопление того, что наспускали другие, может их обескуражить, и эта помойка, спрятанная под раковиной, так впечатляет, что достойна особого названия, я ее назвала большим сливом, потому что туда выбрасывается сперма клиентов за целую неделю, универсально едкая, тотально бесплодная в этой братской могиле, итог многочасовой работы, моей и всех остальных, кто тоже здесь работает, и у этой спермы особый запах, который со временем не ослабевает, я это знаю, потому что мне случалось открывать мешки, чтобы понюхать салфетки, чтобы пропитаться любовью недавних клиентов, любовью последних дней, которая имеет ко мне прямое отношение, потому что я здесь почти все время, потому что половина скомканных салфеток результат моих действий, моего умения сосать, блудить на потоке, вот, впрочем, зачем я живу, чтобы копить желание наибольшего числа клиентов, чтобы уверять себя, что у них на меня стоит и после ухода, в запахе помойки, надо открыть мешок и подержать над ним руку, как над конфоркой кухонной плиты, поближе, чтобы почувствовать жар, но не касаясь, надо открыть мешок, словно хочешь себя напутать, перегнувшись через балконные перила на двадцатом этаже, свесив голову в пустоту, не касаясь пола ногами и раскинув руки как крылья, открыть мешок, чтобы уверить себя, что можно туда упасть по-настоящему, безвозвратно, нырнуть и сгинуть наконец в тысячекратном повторении моего отца, а ведь кто-то же собирает мешки раз в неделю, по крайней мере мне так сказали, для уборки они выбрали воскресенье, потому что это мертвый день, день Господа и семьи, день, когда клиенты трахают свою жену и в агентстве выходной, а в понедельник утром уже ничего не остается от серых волос, комочками перекатывающихся по полу из угла в угол от каждого сквозняка, жаль, потребуется не один день, прежде чем увидишь, как они накопятся снова, непрерывная череда клиентов в течение двух-трех дней, пока опять не наберется всякая дрянь, приличествующая этому ремеслу, излишний уют мог бы внушить им мысль, что их присутствие рядом со мной естественно, вполне согласуется с эволюцией вида, что это нормально, быть в чужой постели с девицей, которая годится им в дочери, так что надо преподать им урок, просветить насчет того, какое место они занимают в дневном потоке, никакое, в сущности, они лишь связка между кем-то, кто был до них, и кем-то, кто будет после, надо им досадить, надо говорить с ними языком бумажных салфеток, напиханных в зеленые мешки, надо им напомнить, кто они есть и кто не есть, отправить их под раковину раз и навсегда, чтобы навсегда отказались делать то, что делают, отказались делать это так, будто ходят в ресторан, пробегая глазами меню и комментируя каждое блюдо, чтобы отказались глазеть на меня и на всех остальных, ничего обо мне не знающих, остальных, нормальных, социально адаптированных, живущих в ладу со своим блудом, с трепыханьем своей вагины на члене отца, остальных, ничего не понимающих в моих словах, потому что им и без того есть чем заняться, потому что у них нет лишнего времени, им надо возбуждаться от мысли, что они кого-то возбуждают, воображать себе, что их кто-то себе воображает, остальных, так подходящих остальным.