Текст книги "Легенды и сказания крыма"

Автор книги: Автор Неизвестен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 28 страниц)

Солдаткин мост

Теперь пройти ночью не страшно, кругом всё застроёно.

А раньше был пустырь и над обрывом стояла кузница, а в кузнице жил цыган-кузнец. Бил молотом кузнец по наковальне, летели в стороны искры. Скалил зубы цыган, хохотал.

– Хватить по голове, мозги, как искры, разлетятся.

– А, чтоб тебе! – говорили люди и избегали без надобности ходить к кузнецу.

Недалеко жила молодая солдатка. Муж ушёл на войну в Туретчину, и два года не было вести о нём.

– Верно, убили, а не то – так просто помер.

Приглянулась солдатка цыгану, стал он к ней захаживать. Когда орехов, когда чего другого носил. Уклонялась солдатка от ласки и не хотела, чтобы цыган вовсе перестал к ней ходить.

Вертелась, вертелась и забеременела.

– Что будем делать, если солдат вернётся? – боялась солдатка.

А цыган хохотал:

– Ребёнка под мост – и концы в воду. Чего, дура, робеешь.

И пришло время родить. Мучилась, мучилась солдатка и родила девочку. Беленькую, не на цыгана, на солдата похожую.

– Не моя дочь, – верно, с кем блудила.

Толкнул женщину ногой и унёс девочку к мосту; привязал к ней камень и швырнул в место поглубже.

И ударили в это время в ночной пасхальный колокол.

Вскрикнуло дитя и замолкло.

– Куда ты дел девочку, – допытывалась солдатка. – Хоть бы покрестили её, нехристь ты этакий!

– Покрестил сам её, – хохотал злее прежнего цыган.

Недолго пожила солдатка и умерла; все хотела позвать свою доченьку, но не знала, как позвать, потому что не было у неё христианского имени.

Прошло много лет. Из молодого цыган старым стал, и таким неприятным, что не дай Бог на ночь встретится. Не заснешь потом.

В народе дурно говорили о нём. Было много обид всяких. И один парень не стерпел, хватил его молотом по голове и разлетелись мозги, как искры от наковальни.

А вскоре развалилась и цыганская кузница.

Судили парня и засадили в острог. Но в ночь под Пасху зазевался надзиратель, и убежал парень из острога.

Убежал и спрятался под мост.

Искали – не нашли.

– Убежал, видно, в горы.

Лежит парень под мостом и слышит, как ударил пасхальный колокол.

Перекрестился парень.

– Христос воскресе!

И почудилось ему, будто из тины за мостом кто-то ответил:

– Во истину.

Примолкнул парень, боялся шевельнуться. Стих ветер, выглянула из-за туч луна, осветила местность.

И увидел парень, как вместе с туманом поднялась от ручья девушка в белом и потянулась к нему.

– Кузнецова дочь я. Имени нет у меня, потому что некрещеной бросили. Мучаюсь я. Похристосуйся со мной, и умру я тогда христианкой. Так сказано мне.

Поднялись у парня волосы дыбом, и бросился он бежать от моста. И сколько времени бежал – не помнил, и куда бежал – не соображал.

Очнулся в острожной больнице, рассказал всё, что случилось с ним. Только никто не поверил, а за побег дали ему сто плетей.

Однако, хоть и не поверили, всё же стали говорить один другому о некрещёной дочери солдатской, и под следующую Пасху никто не пошёл через мост.

Разговелся острожный надзиратель и стал хвастать, что пойдёт на мост и ничего с ним не случится.

И пошёл.

Идёт, а у самого сердце бьется. Кто шёл позади – поотстал, а впереди собака воет, и пасхальный звон похоронным кажется.

Стал подходить к мосту; не мост, а снежная белизна.

Присмотрелся и видит – красавица стоит, волосы длинные распущены.

Стоит в одной рубахе, дрожит, руки вперед простирает.

– Пошли, говорит, ко мне такого, чтобы ещё ни с кем не похристосовался. Похристосуется со мной, помру христианкой, и мать на место в гробу ляжет.

Не слушал дальше надзиратель, убежал к себе в острог и со страха запер сам себя в одиночную.

И с тех пор стало всем известно, что каждый год в пасхальную полночь ищет девушка у моста, чтобы кто-нибудь похристосовался с нею, с первой. И не может найти такого храброго, чтобы не побоялся спасти её, хотя бы пришлось самому умереть.

Застроился город; кругом моста выросли дома. Живут в них новые люди и не знают, что случилось некогда у моста.

Только одна старуха помнит, как рассказывала ей о несчастной солдатской дочке бабка её и будто бы, рассказывая, добавляла:

– Всё же дождалась несчастненькая. Вернулась с чужбины душа солдатская, возвратился старый солдат взглянуть на свои родные места. Под Пасху, в самую полночь вступил он на мост.

Бросилась к нему девушка и рассказала всё.

Не смутилась душа солдатская. Храбрость с жалостью в ней вместе жила.

– Христос воскресе!

И трижды похристосовался солдат с дочкой солдатской. И успокоились оба навеки.

Печатается по изданию: «Легенды Крыма», Н, Маркс. Выпуск третий. Одесса, 1917.

Жадный Куртмулла и Чабан Асан

Большие стада ходят на яйле. И чёрные и белые барашки. У одного хозяина много, у другого – мало.

А в деревне Корбек большой хозяин был. У него и земли много, у него и барашек так много, что если сразу всех выгнать на яйлу, наверно, не хватит травы для них.

И по одной яйле ходили, и по другой яйле ходили барашки Куртмуллы…

Эх, большой хозяин Куртмулла. Эх, большие богатства у Куртмуллы. Никто никогда не мог сосчитать: сколько овец в стадах у него.

А сады у Куртмуллы большие, душистые. А земля под табаками тучная, чёрная. Табак такой высокий растёт, что человек как в лесу в нём спрячется.

И всё-таки всегда от жадности ныло сердце Куртмуллы. И думал он: «Ах, если бы принадлежала мне и вон та земля, и вон та земля…» И тогда бы не ныло от жадности сердце Куртмуллы. С таким сердцем лучше не жить. Такое сердце никогда радости не знает. Такому сердцу лучше сразу лопнуть.

Руки у Куртмуллы были длинней, чем у других. Когда смотришь на них, всегда хочется плакать, хочется сделать крепкими ноги свои, чтобы убежать, и выстроить забор у своего маленького дворика, чтобы спрятаться от них. И такой большой камень хочется положить у входа, чтобы даже жадные руки Куртмуллы не сумели отодвинуть его…

Ох, какой жадный Куртмулла! Как с такой жадностью его земля носила…

Кажется – уже всего много, а глаза его всё по земле ищут, где что осталось, как бы это в свой двор перенести. Кусок дерева увидит – к себе тащит, лист с дерева упадёт, ему и того жалко. Ух, сердце завидущее какое! Ух, жадность какая!

И ночью просыпался Куртмулла и думал: «Ну, что звезды зря в небе горят. Вот, если бы я мог, всех бы их метёлкой смёл в одно место, чтобы они у меня во дворе горели. И не нужно мне было бы ни свечей, ни очага зажигать. Сколько у меня на это денег уходит, если посчитать!»

И даже сердился, что не мог с неба смести метёлкой во двор звезды. У, жадное сердце у Куртмуллы!

Когда дождь по ту сторону горы шёл, у Куртмуллы жадность в сердце горела. Если бы мог, он всё тучи верёвкой связал бы, чтобы только на его сады шла вода, чтобы только его сады туча поливала.

Глупый Куртмулла, что задумал ты! Разве можно всю воду, что даёт небо, на твой двор лить? Слушай, как было…

У каждого человека есть дети. И утроба матери хочет увидеть их даже от злого семени. И у Куртмуллы была жена. И как всякая мать, в утробе своей носила она дитя. И как всякая мать, хотела, чтобы дитя её увидело и звёзды, и солнце, чтоб легко и радостно ему жилось.

Так хотела мать.

И дала она прекрасную дочь земле. Красивую, добрую девушку, но только очень трусливую. Не сумела мать очистить её от страха, от трусости. Девушка скромная, а вот храбрости в ней меньше, чем у котёнка. Всех боялась. Всех слушалась. Скажи ей заяц в лесу: «стой!» – и она, бедная, остановится. Задрожит вся, но остановится. Но разве можно такое сердце человеку иметь? Ей маленькая кочка казалась с Чатыр-Даг. Ей маленькая песчинка казалась с гору. Всего боялась бедная девушка. Сердце слабое, глаза ясные, и трусость большая. И её, вот такую тихую, полюбил человек. Через дорогу, через канаву стоял маленький двор. Там жил мужчина – сильный, храбрый, смелый и добрый.

Асаном его звали.

У Асана мать была и больше никаких богатств. Но мать любил он всей душой своей. Мать умела открывать ему небо, умела так рассказывать о земле, о правде, что он шёл по деревне, как первый богач. С большими был мудр, с маленькими был прост. С женщинами был товарищ. Любили его и большие и малые. И старики и старухи всегда ему привет делали от сердца, – не по закону, а с радостью.

Куда пойдет Асан-бедняк? Пошёл чабаном Асан. Работал много. Дней своих не считал Асан. Умел смотреть на небо, умел слышать правду. Знал, как листья в лесу друг другу жалуются. Любил свою мать.

И пришла ему пора полюбить женщину, девушку. И полюбил он ту, кто была самой кроткой, самой тихой. И думалось ему: «Если меня мать умела научить мудрости, правде, то и я свою любимую научу, как жить, не боясь ни камней, ни травы, ни ветра, ни зайца».

Думал так он, потому что знал, какая трусливая девушка его любимая.

И к нему, большому и сильному, как мох к камню, приросла любовь. Больше ни о ком Асан не думал.

Но разве отдаст Куртмулла дочь свою за бедняка, за Асана? Да если бы мог, он тысячу раз продал бы дочь свою, чтобы больше денег пришло в сундук! Да если бы мог, он тысячу раз на базар бы повёл дочь свою. И чмокал бы там губами и кричал: «Эй, какой товар! Подходи!»

Асан даже думать не смел пойти к Куртмулле и попросить себе в жены тихого ребёнка, девушку. Не за богатство… Зачем ему оно, если он знал правду? Не за землю… Зачем ему земля, когда он своими сильными ногами обошёл её столько, сколько хотел? Не за овец… Разве мало он держал их в руках своих, разве мало грел о шерсть их руки свои и тепло ему было? С богатством слёзы приходят. Зачем ему слёзы? У него есть мать, любимая сердцем. Зачем ему богатство? Он знал, как Куртмулла ночи не спит из-за своего богатства. Асану хотелось всю землю в кулак зажать и сдавить её так, чтобы зло из земли выдавить. Зачем земля ему? И той земли, по которой ходил он, ему хватит. Она его растила.

Но всему приходит время. Пришло время и гордому, и скромному, и храброму Асану прийти и поклониться в ноги жадному Куртмулле. И попросить смиренно:

– Отдай за меня дочь. Всю тебе отдам силу, но отдай дочь. Буду работать, только отдай мне дочь. Пусть будет радость в доме моём. Есть у меня в доме мудрость – мать моя. Но ничего не вечно на земле, и скоро мать уйдёт. А как мне жить? Отдай мне дочь. Зачем тебе? Богатства у тебя хватит. Ты мне не давай богатства. Мне не надо. Отдай дочь. Ведь это не самое большое у тебя богатство.

Так говорил чабан.

Посмотрел Куртмулла на сильные плечи чабана и подумал:

«Эге, даровой работник у меня будет».

И от жадности сердца своего сказал так:

– Хорошо.

Чабан вздрогнул.

«Что дальше будет», – думал он.

– Хорошо, – сказал Куртмулла, – я тебе отдам дочь свою. Только должен ты будешь мне послужить. Три задачи тебе я даю. Первая задача. Пойдёшь ты в пещеру Чатыр-Дага. Там в глубоком колодце, на самом дне, говорят, чудный камень лежит. И такой драгоценный, что если звезду из него сделать, то загорится она на весь свет и прославит имя моё. И пойдут ко мне богатства не каюками, а целыми кораблями.

И загорелись у Куртмуллы глаза, и задышала часто грудь.

– Хорошо, – сказал Асан и пошёл в пещеру. Как томилась душа его в тёмной и скользкой пещере Чатыр-Дага!

Он падал, подымался, снова падал. Ему казалось, что его хватает кто-то страшный. Ему казалось, что он не выйдет и что даже мать со всей её мудростью не найдёт его в этом тёмном скользком коридоре. И никогда он не увидит солнца, никогда не увидит, как горят звезды. Никогда не увидит лица своей девушки.

Но он шёл, шёл… И дошёл до колодца. Все дрожало в нём, но любовь говорила:

– Не надо, не бойся. Ищи камень и ты найдёшь.

И спустился Асан в глубокий, страшный колодец. И не боялся ни змей, ни страшных пауков. Никого не боялся Асан. Со дна принёс большой драгоценный камень Куртмулле.

Но Куртмулла сказал:

– Слушай, ты, чабан. Дочь хочешь взять мою? Хорошо. Одну задачу ты сделал. Сделай другую задачу. Говорят, что в лесах Бабугана растёт дерево, красное дерево, имя которому тисе. Говорят, что купцы далёких городов дают большие деньги за это дерево, говорят, что ни один человек не может срубить это дерево. Ты – сильный. Пойди, сруби. Принесёшь – моя дочь будет за тобой,

И опять пошёл Асан. И в лесу продирался через кустарники. И буран сдувал его с гор. Он поднимался и опять шёл кверху. И орёл клевал его тело, но он отбивался от него и говорил: – Неужели я сорвусь? Неужели тело моё склюют орлы?

И он подымался и лез выше и выше. И нашёл дерево, имя которому тисе. И долго рубил. И пот и слёзы струились с лица его. Терпеливо рубил и рубил крепкое дерево Асан. И потом, сдирая кожу на плечах до кости, принёс дерево в деревню. И все ахали, и удивлялись, и легче становился его путь. И как самая яркая звезда, горело перед ним лицо девушки.

И третью задачу дал Асану жадный Куртмулла. Он сказал:

– На Демерджи, говорят, остатки моря есть. Говорят, такой прекрасный камень лежит там. Красный, как кровь. И в далёких странах, где люди кожи чёрной, любят этот камень надевать на себя. За него много золота дадут. Я хочу, чтобы эти богатства пришли ко мне. Достань мне этот камень, красный, как кровь человеческая. Достанешь – я тебе отдам тогда дочь.

И в туманное утро, когда плакали камни, когда скользили ноги по обрыву, пошёл чабан. Асан шёл. Дыша тяжко. Туман, как вата, ложился на душу, на плечи и давил душу, мозг. Ветер плакал в камнях, грозил. Казалось Асану, что он больше не вернется на землю. И пробираясь через густой туман, он искал красный камень. Из его тела на землю падала тоже красная кровь. Но она камнем не становилась. Жадно глаза искали ненужный ему красный камень. Чабан прижимал к груди пораненные руки.

А небо обрушило на него всё зло своё. Не видел он ясных звёзд. Совсем один в горах чабан остался.

Он говорил:

– Почему всё – и небо, и камни обрушились на Асана? Неужели никто никогда не пожалеет Асана? Неужели нельзя было выбрать задачи полегче, а камень, который нужен жадному Куртмулле, чтобы лежал не так далеко?!

– Эй, гора, открой мне богатства твои! Верь, мне камень твой не нужен. Если бы мог, я бы тебе отдал его обратно. Но мне нужна любимая девушка. Я буду работать. Я буду рукой гладить все камни твои. О, Демерджи! Откройся мне, дай красный камень.

Так шептал Асан и долго ползком, обрываясь, лазал, искал.

И на самом высоком гребне, где очень-очень страшно, где ветер каждую минуту мог сдуть вниз как пылинку сильного чабана Асана, – там, наверху, лежал красный камень, который нравится людям с чёрной кожей и который большие богатства принесёт Куртмулле. И цепко хватаясь за скалы, взял камень чабан. И в ужасе спускался вниз.

А ветер сильнее, чем тысяча шайтанов, чем тысяча джиннов, дул ему в уши, грозил, не давал ползти, опрокидывал. И скользил, и падал, и вновь поднимался, и к груди прижимал Асан ненужный ему камень, и плакал, и звал мать, мужество своё хотел поддержать.

Наконец, совсем обессиленный спустился вниз чабан Асан. И думал:

– Сейчас я буду самым счастливым человеком. Сейчас я приду в деревню. Войду во двор. И девушка отдаст мне сердце своё. И всё забуду. И все страхи пройдут у меня.

И он пришёл во двор к Куртмулле. Куртмулла удивлённо на него посмотрел, взял камень, ничего не сказал. И даже бесстыжие свои глаза опустил вниз.

Позвали девушку. Когда она вошла, она так испугалась, так крикнула, как будто в самое сердце ранили её.

Чабан посмотрел на неё. Глаза искали согласия на лице девушки. Ему было горько смотреть, что она – его любимая – испугалась.

– За что? – хотел сказать он, – за что? Почему испугалась? Неужели мало сделал? Неужели ещё душу хочешь отнять у меня? Ты же ребёнок. Ты же ласковая…

Тогда Куртмулла принёс ему зеркало. И понял чабан Асан. Всё понял.

Из зеркала на него смотрел старый-старый старик. Волосы у него были белые. Лицо у него было покрыто морщинами – как море на рассвете покрыто морщинами от ветра. Глаза были потухшие. И не было больше жизни в широких плечах чабана Асана.

Покачала головой девушка, посмотрела на отца своего, жадного Куртмуллу, на чабана Асана – и руку протянула чабану. И схватил эту руку чабан, и ушёл с девушкой к мудрой матери своей. Они шли, и девушка пела о том, что звёзды прекрасны, о том, что земля сладкая, когда рядом с тобой любимый…

Легенда записана М. Кустовой («Сказки крымских татар», Симферополь, 1941).

Биче

Когда джигит Сейдамет услыхал в первый раз нежный, как звон серебряного колокольчика, голос Биче, он решил, что Аллах может наделить таким голосом красавицу или райскую деву.

Биче звала свою подругу с балкона своего дома:

– Фати… мэээ… Фати… мэээээ…

Сейдамет подошел почти к дому и шепнул:

– Ты воткнула нож в мое сердце, и у меня нет больше сил. умоляю, подыми чадру, покажи личико.

Биче оглянулась и чуть отодвинула левой рукой чадру: Сейдамет увидал.

Каждый день из своей деревни приезжал джигит Сейдамет, каждый день выходила под разными предлогами Биче на террасу, а один раз Сейдамет подстерег ее у ключа и взял с нее слово, что она будет ждать присылки сватов.

Между тем, давно уже сватал красавицу Джан Арслан Мурза из Колечь-Мечети, и, наконец, родители согласились и объявили дочери об этом самой последней.

Услыхав про свадьбу своей Биче, джигит Сейдамет не снес горя, отравился…

В самый разгар свадебного пира сообщили Биче, что Сейдамет отравился, но еще жив… Горько плакала невеста под своею чадрою… и, когда она приехала вся в слезах в дом мужа, то он спросил, отчего она плачет. Биче сказала правду: и вот он отравился и еще не умер, и я умоляю тебя, отпусти меня попросить у него прощения, я тогда облегчу свою душу и буду верной тебе женою.

– Поезжай, – сказал муж.

Побежала Биче и велела гнать поскорей в деревню Сейдамета. Но на пути разбойники выскочили у Шайтан-Чок-рака, остановили подводу; зарыдала Биче, бросилась на колени, умоляла отпустить ее, что ей каждая минута дорога, что она дает слово, что вернется сюда же, что каждая задержка может лишить ее возможности спасти свою душу, очистить свою совесть прощеньем.

– И муж твой тебя отпустил? – спросил атаман разбойников.

– Да. Отпустил.

– Ну, поезжай, но смотри, возвращайся.

Поскакали дальше. Сейдамет умирал. Ему было все безразлично, он ничего не понимал или не хотел понимать. На все ее слезы и мольбы Сейдамет тупо смотрел, и только одно слово удалось ей услышать из слабеющих его уст: «Теперь мне все равно».

Утирая слезы, с камнем на сердце, вернулась она, как обещала, к разбойникам; рассказала все как было и просила убить ее поскорее и избавить от муки и томительной жизни. Разбойники уже разграбили арбу.

– Живо все положите обратно, не смейте трогать,

Поезжай, да утешит тебя Великий Пророк, – крикнул атаман Юсуф.

В горе приехала Биче к своему мужу и рассказала все.

Джан Арслан Мурза послал за муллою и при нем сказал своей жене формулу развода:

– Беги из моего дома, пока у тебя заколет в печени.

И потом объяснил своей жене.

– Я не знал, что ты любишь другого. Насильно такому человеку, как ты, я не хочу быть мужем. Иди домой. Аллах с тобой.

Прошло три месяца… За это время совсем выздоровел Сейдамет, ему успели дать кислого молока с противоядием.

Разбойник после встречи с Биче распустил свою шайку, пошел в Бахчисарай, к порогу счастья, и вымолил прощение у великого хана Крым Гирея, да будет его царство до дня Страшного Суда, покаялся во всех грехах своих. И смягчил Пророк сердце Повелителя, и простил он разбойнику Юсуфу.

Джан Арслан Мурза, отослав жену, заскучал,… затосковал, и скучен, стал ему свет луны.

И вот в один день из месяца зимнего все три стали просить руки Биче; помня все, что пришлось пережить, родители, вопреки обычаям, сказали:

– Дорогая дочь наша, выбирай сама, и наше благословенье всегда с тобой и с тем, кого изберет твое сердце.

Биче избрала разбойника Юсуфа.

Письмо Магомету (козская легенда)

Собиратель легенд И. Маркс в пояснениях к этой легенде сообщал, что в горных деревнях сохранялся во всей неприкосновенности древний уклад жизни, между прочим – и свадебный тойдугун. Богатая свадьба была целым событием для жителей долины. Свадебный пир продолжался целую неделю и больше. Невесту везли на покрытой коврами и разукрашенной повозке – мугудеке, в сопровождении конных джигитов и всего населения деревни, причем джигиты получали подарки, шитые золотом и шелками, платки и полотенца – юзбезы. При свадебном кортеже шли музыканты – чалгиджи.

Многоженство допускается религией Магомета, у которого была 21 жена. Однако в Коране сказано: если боитесь быть несправедливыми, не женитесь более как на трех или четырех женщинах; если все-таки убоитесь этого – то берите одну жену или невольницу. В конце XIX века у крымских татар многоженство встречалось лишь как исключение.

Азраил – ангел смерти, один из двух, особенно чтимых из бесчисленного сонма ангелов.

Татары говорят: мир людей – точильное колесо, оно выгодно тому, кто умеет им править.

Фатимэ, жена Аблегани, варила под развесистой орешиной сладкий бетмес из виноградных выжимок и думала горькую думу. Три года не прошло, как праздновали ее тойдугун. Первая красавица деревни, как персик, который начинает поспевать, она выходила замуж за первого богача в долине. Свадебный мугудек, обвитый дорогими тканями и шитыми золотом юзбезами, окружало более ста всадников. Горские скакуны, в шелковых лентах и цветных платках, обгоняли в джигитовке один другого. Думбало било целую неделю и чалгиджи не жалели своей груди.

Завидовали все Фатимэ, завидовала в особенности одна с черными глазами и сглазила ее. Как только вышла Фатимэ замуж, так и пришла болезнь.

Звали хорошего экима лечить, звали муллу читать – не помогло. Возили на святую гору в Кара-даг, давали порошки от камня с могилы – хуже стало. Высохла Фатимэ, стала похожа на сухую тарань. Перестал любить ее Аблегани; сердится, что больная у него жена; говорит, как сдавит вино в тарапане, возьмет в дом другую жену.

– Отчего так, – думала Фатимэ. – Отчего у греков, когда есть одна жена, нельзя взять другую; у татар – можно? Отчего у одних людей – один закон, у других – другой?

Плакала Фатимэ. Скоро привезут из сада последний виноград, скоро придет в дом другая с черными глазами. Ее ласкать будет Аблегани; она будет хозяйкой в доме; обидит, насмеется над бедной больной Фатимэ, в чулан ее прогонит.

– Нет, – решила Фатимэ, – не будет того, лучше жить не буду, лучше в колодец брошусь.

Решила и ночью убежала к колодцу, чтобы утопиться. Нагнулась над водой и видит Азраила; погрозил ей Азраил пальцем, взмахнул крылами, как нежный голос коснулся ее сердца, и унесся к небу, на юг.

Схватились старухи, что нет дома Фатимэ, бросились искать ее и нашли на земле у колодца; а в руках у нее было перо от крыла, белее лебединого.

Умирала Фатимэ, но успела сказать, что случилось с нею.

Собрались козские женщины, всю ночь говорили, спорили, ссорились, жалели Фатимэ, думали, что и с ними может то же случиться. И вот нашлась одна, дочь эфенди, которая знала письмо – ученой была.

– Скажи, – спрашивали ее, – где написано, чтобы когда жена больной, старой станет, муж брал новую в дом. Где написано?

– Захотели – написали, – отвечала дочь эфенди. – Мало ли чего можно написать.

– Вот ты знаешь письмо, напиши так, чтобы муж другую жену не брал, когда в доме есть одна.

– Кому написать? – возражала Зейнеп. – Падишаху? Посмеется только. У самого тысяча жен, даже больше.

Задумались женщины. Но нашлась, которая догадалась.

– Кто оставил Фатимэ перо? Ангел. Значит – пиши Пророку. Хорошо только пиши. Все будут согласны. Кто захочет, чтобы муж взял молодую хары, когда сама старой станешь? Пиши. Все руку дадим.

– А пошлем как?

– С птицей пошлем. Птица к небу летит. Письмо отнесет.

– Отцу нужно сказать. – говорит Зейнеп.

– Дура, Зейнеп. Отцу скажешь – все дело испортишь. Другое письмо напишет, напротив напишет.

Уговаривали женщины Зейнеп, обещали самую лучшую мараму подарить и уговорили. Села на корточки Зейнеп, положила на колени бумагу и стала писать белым пером ангела письмо Магомету.

Долго писала, хорошо писала, все написала. Замолчали женщины, пока перо скрипело, только вздыхали по временам.

А когда кончили – перо улетело к небу догонять ангела.

Завязала Зейнеп бумагу золотой ниткой, привязала к хвосту белой сороки, которую поймали днем мальчишки, и пустила на волю.

Улетела птица. Стали ждать татарки, что будет. Друг другу обещали не говорить мужьям, что сделали, чтобы не засмеяли их.

Но одна не выдержала и рассказала мужу. Смеялся муж; узнали другие, потешались над бабьей глупостью, дразнили женщин сорочьим хвостом. А старый козский мулла стал с тех пор плевать на женщин. Стыдились женщины, – увидели, что глупость сделали; старались не вспоминать о письме.

Но мужья не забывали и, когда сердились на жен, кричали: «Пиши письмо на хвосте сороки».

Выросла молодежь и тоже, за отцами, стыдила женщин. Смеялись и внуки и, смеясь, не заметили, как не стало ни у кого двух жен, ни в Козах, ни в Отузах, ни в Таракташе.

Может быть, баранина дорогой стала; может быть, самим мужчинам стыдно стало, может быть, ответ Пророка на письмо пришел.

Не знаю.