Текст книги "Развод. Я (не) буду твоей (СИ)"

Автор книги: Наталья Ван

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Глава 30

Карина

– Карина? – ее язык слегка заплетается. Отлично. Значит, у меня должно получиться.

– Именно я. А ты ждала кого-то другого? – уверенным шагом вхожу внутрь, не дожидаясь приглашения.

В квартире Софии пахнет дешевым вином и дорогим парфюмом. Я морщусь. Это не просто отвратительный запах, а настоящая удушающая смесь. София, покачиваясь, следует за мной в комнату, садится в кресло напротив меня, ее глаза блестят лихорадочным вызовом.

– Я пришла поговорить, – спокойно начинаю я, а руки уже проверяют в кармане диктофон. Кнопка нажата, значит, запись идет.

– О чем опять, Карин? Мы же всё выяснили. Скоро будет готов тест, и тогда ты увидишь...

– Что, отец Женя, – договорила я за нее. Голос звучит ровно, будто из чужих уст.

– Ты веришь мне?

– Я верю в то, что ты украла его материал. Что ты подсадила его себе и сделала это чертово ЭКО.

Она замирает. Секунда тишины кажется бесконечностью. Я выжидаю. Жду, когда она осознает происходящее. Потом ее лицо искажает гримаса не то смеха, не то презрения.

– О, боже, ты опять за свое, сестренка. Хватит вам уже искать то, чего нет. У вас больная фантазия, вы знали? Просто примите тот факт, что твой муж обычный похотливый кобель, который хочет присунуть каждой второй.

– Я знаю, что это не так.

Она тяжело вздыхает. Ее голос становится усталым.

– У тебя есть хоть одно доказательство, кроме истерики, Карин? Хоть одна бумажка от доктора?

– Мне не нужны бумажки, София. Я вижу. Ты смотришь на него не как сестра. Ты смотришь на его жизнь, как на свою законную добычу.

– Я? Не смеши меня.

– Именно ты. Ты…, – я наклоняюсь к ней. – Ты всегда считала, что тебе уделяют меньше внимания. Всегда рыдала в подушку, когда приходила домой с плохими оценками, и тебя ругали.

– Потому что ты всегда была у нас отличницей, – шипит она.

– Конечно. Потому что я сидела над учебниками, а не бегала по мальчикам, – уверенно говорю. Я знаю, что своими словами, я сейчас причиняю ей боль. Знаю, что это ее самая больная “мозоль”. Она слышала это всю жизнь от родителей, и я делаю это намеренно.

– Ты всегда была эгоисткой! – она резко вскакивает, вино расплескивается по стеклянной столешнице. – Всегда! Самая умная, самая красивая, самая удачливая! И именно ты досталась ему! Ему, который мог бы выбрать любую, но выбрал тебя! Почему всё всегда достается тебе?

– Это не ответ на мой вопрос. Это твоя больная фантазия. Ты украла генетический материал моего мужа. Это преступление.

– Преступление? – она фыркает, подходит ближе, и теперь от нее пахнет злобой. – А то, что ты украла у меня? Почему не говоришь об этом?

– Я ничего у тебя не украла, София.

– Украла! Ты украла у меня чертов шанс! Счастье! Когда ты родилась, ты сразу забрала у меня абсолютно всё! Внимание, любовь, а потом и его! Я просто взяла то, что по праву должно было быть моим! Я вернула его себе! Нет… не вернула. Пока не вернула, но я исправлю это. Слышишь меня? Он будет моим.

Ее слова висят в воздухе, тяжелые и ядовитые. Я молчу, давая этой язве вскрыться.

– Да! Да, украла! – кричит она вдруг, срываясь. – Сохранила его сперму после той его глупой проверки сто лет назад! Помнишь, что ты мне говорила после того, как он прошел лечение? Помнишь, как ты радовалась, когда рассказывала мне на кухне, что теперь он полностью здоров? Помнишь? Ты сама это сказала! Сама подкинула идею! А потом, когда у меня ничего не получалось, когда эти уколы, эти муки, эти пустые попытки… Почему бы и нет? Он был тут, под рукой. Идеальный. И знаешь что? У меня получилось! С первого раза! С его материалом, который я украла!

Она выдыхает, опьяненная не вином, а своей исповедью и ненавистью.

– Я сразу тебе говорила, что он должен быть моим, – шипит она уже тише, но с леденящей отчетливостью.

– Ты никогда не говорила такого, – мой голос дает трещину.

– Ну не говорила, и что? Ты могла понять! Ты же моя сестра! А теперь смирись, что у меня будет ребенок от твоего мужа. У вас нет доказательств кражи. Ни-че-го нет. Я сделала все чисто. Пока работала в той клинике, украла его материал. Потом, когда она закрылась, я перешла в другую и сохранила его там. А когда отчаялась, решила попробовать. Почему бы и нет? И вот результат! – она указывает на свой едва появившийся живот. – Я рожу его ребенка, подам на отцовство, и если этот праведник не захочет на мне жениться, то как минимум будет содержать нас до совершеннолетия ребенка. А это…, – она широко улыбается, – это постоянные встречи с ним, “случайные”, такие. Когда любое неосторожное движение может привести к нормальному зачатию. Думаешь, я не справлюсь? Справлюсь. Мне нужно только чуть больше времени, сестренка, чтобы окрутить его. И, что немаловажно, он будет нас обеспечивать финансово в любом случае. Особенно с его доходами. С вашими теперь уже общими доходами.

Она откидывается на спинку кресла, считая себя победительницей. В ее глазах плещется зависть, вывернутая наизнанку и превращенная в оружие. Она говорит о деньгах, о вещах, но за каждым словом сквозит детская обида.

Я медленно поднимаюсь. В груди пустота, будто все внутренности вынули острым ножом. Ни боли, ни гнева, только холод.

– Ты знаешь, что самое мерзкое? – говорю я так же тихо. Она поднимает на меня свой затуманенный алкоголем взгляд.

– И что же? Давай. Удиви меня.

– Я все это время любила тебя. Всем сердцем. Считала сестрой. Думала, что у нас с тобой одна кровь, одна боль. А у нас просто одна цель на двоих, и ты решила, что я помеха на пути к ней.

Я делаю шаг к выходу.

– Любила? Не смеши меня. Лучше успокойся, сестричка, – бросает она мне вслед, сияя. – Ты ничего не докажешь. Твое слово против моего. И против факта беременности.

Я останавливаюсь у двери, не оборачиваясь. Рука в кармане куртки нащупывает холодный пластик диктофона. Одним движением я достаю его, поднимаю перед собой так, чтобы она не видела экрана, и отчетливо щелкаю кнопкой “Стоп”.

Звук громкий, как выстрел, в неожиданно наступившей тишине.

За спиной воцаряется мертвая тишина. Потом слышится резкий, захлебывающийся вдох.

Я наконец оборачиваюсь. Вся ее бравада, все торжество мгновенно слетает с ее лица, оставив только паническое, животное непонимание. Она смотрит на маленькое устройство в моей руке, словно на гремучую змею.

Я крепко сжимаю диктофон в ладони, чувствуя, как его углы впиваются в кожу.

– Как же ты ошибаешься, София. Только жаль, что я правда все это время любила тебя. Всем сердцем считала сестрой. Но теперь тебе придется поплатиться за свои поступки. Даже если это разорвет мне душу. Ты ведь не думала обо мне, когда так поступала? Когда сознательно разрушала мою жизнь.

Я открываю дверь. Холодный воздух с лестничной клетки врывается в ее душную, пропахшую предательством квартиру.

– Карина! – ее голос кажется уже не победным, а сиплым, полным ужаса. – Сестренка! Подожди! Это же… мы же можем договориться!

Я выхожу. Дверь закрывается за моей спиной с тихим щелчком. В ушах звенит, а в кармане лежит молчаливое, неоспоримое доказательство того, что сестры у меня больше нет.

Глава 31

Карина

Я спускаюсь по лестнице. Ноги ватные. Мне нужно время, чтобы отдышаться, чтобы руки перестали трястись от выброса адреналина. В ушах еще звенит ее голос, полный ненависти. И тихий щелчок: “стоп”. Я сжимаю диктофон в кармане так, что пальцы костенеют.

С опаской оглядываюсь. Она не следует за мной. Хорошо, значит, я успею уйти.

– Женя? – вытаскиваю телефон из кармана и вслушиваюсь.

В трубке тишина, а потом резкий вдох и голос Жени, сдавленный, будто сквозь зубы.

– Карина? Ты меня слышишь?

– Слышу, – выдыхаю я, и голос звучит нервно.

– Карина, ты смогла. Слышишь? Тебе удалось! – в его словах не просто констатация. Там потрясение, облегчение и какая-то дикая, лихорадочная надежда.

Я выхожу из подъезда в холодную ночь. Воздух обжигает легкие. И тут же, резко распахнув дверь, из машины выскакивает Женя. Он почти бежит ко мне, не обращая внимания на сугробы. Его лицо, еще некоторое время назад искаженное тревогой, почти светится от счастья.

– Ты смогла. Боже, Карина, ты смогла! Ты заставила ее сказать это вслух! – он налетает на меня, обнимает, притягивает так сильно, что хрустят ребра. Он прибывает в каком-то восторге, в шоке, который обернулся для него настоящей эйфорией. – Я все слышал. Каждое слово. Эта….сука... она во всем призналась!

Я сама еще нахожусь в ледяном оцепенении, и не могу в это поверить. Неужели это конец?

– Женя, все…все же сейчас закончится? – шепчу я утыкаясь ему в грудь, и голос предательски дрожит. – Неужели мы сможем доказать ее вину?

– Поехали в участок, – говорит он, отпуская меня, но его руки все еще держат меня за плечи. – Прямо сейчас. Подадим заявление. Я знаю, что это нелегальная запись, но это же признание! Они обязаны принять ее!

Он сам не свой. В его движениях видна несвойственная ему порывистость. Он садится за руль, и машина рычит, выезжая со двора. Я прижимаю к груди сумку с диктофоном, словно святыню.

Мысли скачут, обгоняя друг друга. Участок, заявление, потом к родителям. Нам нужно сказать им все в лицо, показать, доказать, что София с самого начала лгала всем нам. Что их любимая, “несчастная” София, лгунья и преступница.

Ощущение справедливости разливается по жилам, вытесняя остатки шока. Мы сможем. Теперь мы сможем все исправить.

Мы приезжаем в участок. Это стандартное серое здание с тускло горящим синим прямоугольником “Полиция”. Внутри пахнет остывшим кофе и бумажной пылью. За стеклянной перегородкой что-то печатает скучающий сержант. Женя сразу берет все на себя, его голос тверд и официален. В отличие от моего, который все еще слегка подрагивает.

– Нам нужно подать заявление. По факту кражи.

– Ждите, сейчас выйдет свободный сотрудник, – тихо проговаривает он, не отрываясь от монотонной работы.

Мы ждем, держась за руки. Моя ладонь влажная от адреналина, его сухая и горячая. Он спокоен.

Через десять минут одна из дверей открывается. К нам выходит уставший капитан лет сорока пяти.

– Пройдемте.

Мы идем за ним по коридору. Заходим в кабинет. Небольшая комната с двумя стульями для посетителей, заваленный бумагами стол, старенький компьютер. На стене календарь с видами города и плакат о бдительности.

– Присаживайтесь, – отдает он приказ, и мы повинуемся.

– Ну? Что у вас? – уже мягче произносит он, включает компьютер и кладет перед собой на стол блокнот.

Женя начинает. Говорит четко, по делу. Рассказывает все с самого начала, про мою сестру, про вражду, про подозрения в краже биоматериала. Затем включает запись моего сегодняшнего разговора с ней. Он внимательно слушает.

Запись останавливается, и он протягивает ему диктофон как вещественное доказательство. Капитан еще раз включает, слушает, изредка задавая уточняющие вопросы. Записывает наши данные. Его лицо ничего не выражает. Он просто фиксирует факты.

– И что вы хотите? – спрашивает он, откладывая ручку, когда запись заканчивается.

– Мы хотим возбудить уголовное дело по факту кражи. У нас есть ее признание! – говорит Женя, слегка повышая голос.

– Признание, записанное скрытно, без ее ведома, – он откидывается в кресле, и оно жалобно скрипит. – Во-первых, доказательства, добытые нелегально, суд не примет к рассмотрению. А во-вторых, это всего лишь слова. Пустой звук.

– Что значит пустой звук?! – я не выдерживаю, и в голосе прорывается отчаяние. – Она все подробно описала! Она же призналась.

– Она скажет, что пошутила. Что вы ее спровоцировали, что она была не в себе. И ничего не изменится. У вас есть договор с клиникой о хранении материала? Акт об уничтожении, который она подделала? Что-то материальное?

– Клиника закрыта, – глухо говорит Женя. – Мне приходил отчет, что материал уничтожен. Документов у нас нет.

– Видите ли, – он разводит руками. – Если бы клиника еще работала, то мы могли бы попытаться направить запрос. Попробовать, найти что-то. Но… в вашем случае. Особенно с учетом того, что вам приходило оповещение об уничтожении…, – он делает небольшую паузу, откладывая ручку в сторону. – Поймите, меня правильно, но без документов... Это просто ваши слова против ее слов. Более того, – он смотрит на Женю с едва уловимым, циничным прищуром, – из ваших же слов выходит, что материал-то ваш. Может, вы просто... гульнули на сторону, а теперь пытаетесь перед женой себя выгородить? Так, мол, и так. Это не я, это она всё украла.

Женя напрягается. Я чувствую, как его рука сжимается под столом. Я кладу на нее свою, сжимаю, умоляя сдержаться. Внутри все кричит от несправедливости.

– Мы хотим добиться наказания! – сквозь зубы произносит Женя.

– Увы, – он пожимает плечами, и в этом жесте вся безнадежность системы. – Мы тут бессильны. Состава-то нет. Сходите к грамотному юристу, проконсультируйтесь. Может, эта запись хоть как-то поможет вам потом, в гражданском суде. Например, доказать, что он не отец, и избавиться от лишних трат в виде алиментов.

– Вы думаете, меня волнуют только деньги?! – вспыхивает Женя.

– Женя, все, – тихо говорю я, поднимаясь. В глазах темнеет от бессильной ярости и разочарования. – Пойдем. Мы ничего не можем сделать. И он тоже. Это не в его власти.

– И мы сдадимся? – он смотрит на меня, и в его глазах ярость, смешанная с болью.

– Нет. Но не здесь. Давай. Пошли.

Я оборачиваюсь к сотруднику, собирая последние крохи самообладания.

– Спасибо. Простите за его вспыльчивость.

– Да, бывает, – равнодушно кивает он. – Всего хорошего.

Он откидывается в кресле, и его взгляд устремляется куда-то мимо нас, к следующему делу, следующей бесперспективной истории.

Мы выходим в коридор. Молчим. Воздух в участке кажется еще более спертым и безнадежным. Выходим. Садимся в машину. Дверь захлопывается с глухим звуком. Женя бьет кулаком по рулю, с силой, от которой вся машина содрогается.

– Черт возьми! Получается, все зря? Вся эта возня, этот... этот наш триумф в ее квартире! Все это ничего не значит?

– Не знаю, что это нам даст, но…, – говорю я, глядя прямо перед собой на темную улицу. Голос звучит тихо, но в нем уже нет дрожи. – Но мы будем бороться. Пойдем к юристу, как он и сказал. Узнаем, может ли это хоть как-то нам помочь. Может, это правда снимет с тебя часть обязательств, если не удастся остановить все полностью.

Он поворачивается ко мне. В свете уличного фонаря его лицо кажется изможденным, но глаза все еще горят.

– Мы же не сдадимся, да? – спрашивает он.

Я беру его руку, все еще сжатую в кулак, и медленно разжимаю пальцы, вкладывая в его ладонь свою.

– Нет. Мы не сдадимся. На кону стоит наша семья. И мы будем за нее бороться.

Он сжимает мою руку в ответ, так крепко, что кости ноют. И в этом действии вся наша злость, все отчаяние и вся непоколебимая решимость идти до конца. Пусть система глуха. Пусть правда кажется беспомощной против циничной лжи. Мы будем искать свой путь.

Глава 32

Карина

Я стою перед зеркалом в прихожей, поправляя воротник свитера. Женя надевает ботинки. Его спина напряжена, шея втянута в плечи. На лице безмолвная концентрация. Если бы не обстоятельства, то со стороны можно было бы подумать, что мы просто собрались на прогулку в хмурый выходной день.

Обычная пара в джинсах и куртках, выдвигается куда-то, без особого настроения. Но сегодня в наших планах не прогулка по парку, засыпанному снегом. Сегодня по плану консультация у юриста.

У того, которого мы искали, полночи, перелопачивая отзывы, форумы, рекомендации в узких профессиональных чатах. Татьяна Владимировна. У нее шикарные отзывы, особенно в области “нестандартных семейных и наследственных дел”. Это именно то, что нам надо.

Нестандартный случай – это не просто про нас. Это мы и есть. Наша жизнь превратилась в юридический ребус.

Женя подъезжает к современному, но не вычурному бизнес-центру. На табличке у входа скромный список компаний, среди них “Юридическая компания”. Никакой показной роскоши. Уже что-то.

Холл минималистичный. Несколько кресел, журнальный столик с аккуратной стопкой специализированных изданий. На стене картина в абстрактных сине-серых тонах. Ничего лишнего, ничего отвлекающего. Ее секретарша, молодая девушка в строгом костюме, провожает нас по длинному коридору.

– Прошу, – любезно проговаривает она, открывая для нас дверь в кабинет Татьяны Владимировны.

– Спасибо, – синхронно отвечаем мы.

В кабинете все так же сдержанно. Никакого дубового монументального стола, позолоты и напыщенных портретов. Просторное помещение с панорамным окном, за которым пасмурное небо. Широкий, светлый, почти пустой стол. На нем ноутбук, блокнот, пара ручек в стакане. Рядом два удобных кресла для клиентов. Здесь чисто, лаконично, и, что важно, – по-деловому уютно. Здесь думают. Здесь работают.

За столом сидит женщина лет сорока. Темные волосы собраны в тугую, идеальную “шишку” на затылке. Очки в тонкой металлической оправе. Взгляд внимательный, оценивающий, но без придирчивости. Она не улыбается, лишь слегка кивает, жестом приглашая сесть.

– Проходите, садитесь. Я вас слушаю, – говорит она. Голос ровный, уверенный, без лишних интонаций. Голос человека, который привык слушать факты.

Я начинаю. Сперва сбивчиво, потом, ловя ее непроницаемый, но сосредоточенный взгляд, говорю более связно. История нашего брака, история “неудачного” ЭКО Софии, наши подозрения, ее странное поведение и, наконец, вчерашний разговор. Женя молча кивает, добавляя короткие реплики, когда я сбиваюсь или забываю детали. Я выкладываю на стол диктофон, словно главный козырь.

Татьяна Владимировна слушает, не перебивая. Иногда делает пометки в блокноте. Когда я заканчиваю, в кабинете наступает тишина, нарушаемая только тихим гулом системы вентиляции.

– Полицейский участок. Вы говорили, что были там вчера, – начинает она. – И что вам там сказали?

– Что запись, сделанная скрытно – не доказательство, – отвечает Женя, и в его голосе снова звучит сдавленное раздражение. – Что это просто слова. Что она может сказать, что пошутила.

Юрист медленно кивает, кладет ручку.

– В уголовном смысле, к сожалению, они во многом правы. Доказательства, полученные с нарушением закона, являются недопустимыми. Скрытая аудиозапись разговора, в котором вы участвовали, но о которой не уведомили вторую сторону, именно таким нарушением и является. Шансы на возбуждение уголовного дела по факту кражи, основываясь только на ней, стремятся к нулю. Особенно при отсутствии документальной базы. Такой как договора, акты, заключение экспертизы. Документы, подтверждающие первоначальное нахождение материала у вас и факт его незаконного изъятия.

У меня в груди все сжимается в ледяной ком. Опять. Опять тупик.

– Значит, все зря? – глухо спрашиваю я.

– Не совсем, – поправляет она, снимая очки и потирая переносицу. – Уголовное право – одно. Гражданское, особенно в части семейных споров – другое. Здесь другие стандарты. “Преобладающая вероятность” против “неразумных сомнений”.

Она снова надевает очки, и ее взгляд становится острым, цепким.

– Ваша главная проблема сейчас, как я понимаю, даже не потенциальное уголовное наказание для сестры, а факт будущего ребенка и связанные с ним правовые последствия для вас, Евгений. Так?

– Да, – хрипло говорит Женя. – Я не хочу, чтобы меня признали отцом ребенка, зачатого в результате… такой аферы.

– Совершенно верно. Так вот, – Татьяна Владимировна складывает руки на столе. – Эта запись, как недопустимая для уголовного дела, в гражданском процессе по оспариванию отцовства может быть рассмотрена судом. Судья имеет право принять ее во внимание при оценке всей совокупности доказательств. Ключевое слово – “совокупность”, как вы понимаете. Одной записи маловато. Но если к ней добавить другие свидетельства. Такие, как ваши показания, показания… возможно, персонала той закрытой клиники, если удастся их найти, свидетельства о ваших с сестрой конфликтных отношениях, ее мотивах. Также вы можете в дальнейшем запросить данные по ее процедуре ЭКО. Кто ее делал? Откуда взяли материал? Должно остаться хоть что-то. Никто не может стереть все доказательства. Обязательно есть то, за что вы можете зацепиться. И если нам удастся построить логичную, последовательную картину. Тогда шансы есть.

– И что, мы можем просто… не признавать этого ребенка? – спрашиваю я, чувствуя, как в голове путаются мораль и отчаянное желание защитить свою семью.

– Если отцовство будет установлено в судебном порядке по заявлению вашей сестры, то будут и алименты. Пока оно не установлено, юридических обязательств нет. Но она, безусловно, подаст в суд на установление отцовства после рождения ребенка. Вот тогда эта запись и все, что мы успеем собрать, будет нашим щитом. Мы сможем ходатайствовать о назначении новой генетической экспертизы. И, представляя суду историю с кражей материала. Вы не состояли с ней в отношениях. Но нам нужно будет доказать суду, почему экспертиза необходима, и почему он должен усомниться в ее стандартных требованиях.

Она делает паузу, давая нам это осознать.

– Ваша стратегия на данный момент довольно проста. Никакой паники и необдуманных действий. А также собирать всевозможные доказательства. Любые переписки, свидетельства ее слов, попытки шантажа. Искать свидетелей. И ждать. Ждать рождения ребенка и ее первого шага. А затем биться в суде, чтобы оспорить отцовство, используя, в том числе, и эту запись как доказательство ее мотивов и недобросовестности. Это долго, нервно и финансово затратно. Но шанс есть.

Мы выходим из ее кабинета через полчаса с папкой рекомендаций и визиткой в руке. Расстроенные. Подавленные. Перед нами снова не четкий план, а долгая, изматывающая перспектива борьбы.

В лифте я молча упираюсь лбом в прохладную стену. Женя кладет руку мне на плечо.

– Это уже хоть что-то. Она же не поставила на этом крест. Она сказала, что “шанс есть”. Может, нам удастся доказать.

“Доказать”.

В последнее время это слово все чаще звучит как горькая насмешка. Доказать полиции. Доказать родителям. Доказать миру, что твоя жизнь – не дешевый сериал, а реальная боль.

Но он прав. Она не сказала “сдавайтесь”. Она наметила путь. Пусть узкий, заросший колючками юридических тонкостей и человеческой подлости. Но путь.

– Да, – выдыхаю я, поднимая голову и ловя его отражение в полированном металле дверей лифта. – Нужно бороться. За наше счастье.