Текст книги "Развод. Я (не) буду твоей (СИ)"

Автор книги: Наталья Ван

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

Глава 37

Карина

Бежевые стены больничного коридора кажутся мне цветом безысходности. Женя молча сидит рядом, его рука тяжёлым якорем лежит на моём плече, не давая разлететься в клочья.

Мы ждём. Ждем врача, ждем новостей, ждем торнадо в лице моей семьи. Потому что я уже позвонила родителям. Голос у матери был пронзительным, как сигнал тревоги, когда я ей рассказала о случившемся.

– Что случилось с моей девочкой?! – кричала она в трубку.

Моей девочкой. Она всегда была её девочкой.

И вот они здесь. Мы слышим их быстрые шаги Вскоре они появляются из-за угла. Замирают рядом с нами. Запах папиного одеколона и маминых духов проникают в легкие. Смесь, от которой меня всю жизнь тошнило в моменты стресса.

Мать даже в панике выглядит собранной. Но глаза… они полны обвинения. Она не смотрит на меня. Она уставилась куда-то сквозь меня.

– Где она? Что вы с ней сделали? – первый вопрос отца звучит не как просьба о информации, а как предъявление обвинения.

– Она в своей палате. Сейчас ее осматривают, – глухо говорит Женя, поднимаясь, чтобы заслонить меня. – Врач скоро выйдет.

– Осматривают?! – мать ахает, заламывая руки, но жест театральный, отточенный годами. – Боже мой! Как такое могло случиться? Она же всегда была аккуратна за рулем! Это вы! – её палец тычет сначала в меня, потом в Женю. – Это из-за вас! Вы её довели! Вы всё устроили!

Слова бьют, как камни. Я внутренне сжимаюсь, но Женя даже не дрогнул.

– В чем именно вы нас обвиняете? Хотите сказать, что это мы устроили аварию? Ваша дочь сама села за руль.

– Не играй в слова! – взрывается отец. Его лицо багровеет. – Вы же на неё давили! Из-за этого вашего… вашего скандала с ребёнком! Она переживала! Не спала ночами! – он говорит так, словно в курсе всех её душевных терзаний.

– Вы не хотели ребёнка, и всё подстроили, чтобы его не было! – мать выкрикивает это с такой уверенностью, с такой истеричной убежденностью, что у меня в глазах темнеет.

В их картине мира мы те, кто способен на нечто подобное, а София – невинная жертва. И даже пьяное вождение, ещё не озвученное им, наверняка, в их версии, будет нашей виной.

Внутри что-то обрывается. Та самая последняя, истончившаяся до ниточки, связь, которая ещё как-то держала меня в поле их гравитации. Годами накопившаяся горечь, несправедливость, боль от того, что меня никогда не слушают, не слышат, не верят…. всё это поднимается откуда-то из глубины души. Встает комом в горле и вырывается наружу.

Я встаю. Встаю рядом с Женей. И чувствую, как меняется моя осанка, моё лицо. Вместо покорной, вечно виноватой дочери, встаёт женщина, у которой украли слишком много.

– Замолчите, – говорю я тихо, но так, что мать на миг замирает. – Просто закройте рты и послушайте. Вы хотите знать, что случилось на самом деле? Хотите знать, кто здесь настоящая жертва, а кто воровка и лгунья?

Я не жду от них ответа. Мои пальцы сами находят в сумке диктофон. Я кладу его на пластиковый стул между нами и нажимаю кнопку воспроизведения.

– …украла его материал и разместила в новой клинике… сохранила его… почему бы и нет… получилось! С ним! Он должен быть моим... подам на отцовство… если он не захочет на мне жениться, то как минимум будет содержать меня и ребенка… это огромный такой плюс…

Голос Софии, пьяный, циничный, полный ненависти и торжества, заполняет мёртвую тишину коридора. Мать замирает, будто ее ударило током. У отца из рук падает телефон, который он сжимал, готовый кому-то звонить.

Они слушают. Их лица меняются. Сперва недоверие, потом растерянность, затем медленное, ужасающее прозрение. Материнская рука тянется к горлу, будто ей не хватает воздуха. Отцовская шея наливается багрянцем уже не от гнева, а от стыда.

Запись заканчивается тихим щелчком.

Наступает гробовая тишина. Прерываемая только доносящимися издалека звуками больницы. Мать смотрит на диктофон, словно на ядовитую змею. Потом её взгляд медленно ползёт ко мне. В её глазах не просто шок. Там крах. Крах всего её мироустройства, где София была хрустальной вазой.

– Это… Это неправда…, – шепчет она, но в её голосе нет уверенности. Есть мольба. Мольба сказать, что это шутка.

– Правда, – отрезаю я. Холодно. Без эмоций. Эмоции сгорели дотла. – Она сама во всём призналась. Она украла его материал. Подсадила себе. Она рассчитывала на деньги и на то, что я ей безоговорочно поверю. Брошу Женю. Порву с ним все связи. А вы…, – мой голос дрожит, но я не позволяю ему сорваться, – вы всё это время обвиняли нас. Вы поверили ей, даже не попытавшись выслушать нас. Не попытавшись просто спросить: “Карина, Женя, что происходит?”. Вы сразу приняли ее сторону. Сразу решили, что это мы монстры.

Отец пытается что-то сказать, издать звук, но получается только хриплый выдох.

– Я не хочу вас больше знать, – говорю я, и от этих слов у меня внутри все леденеет, но одновременно с этим мне становится невероятно легко, как после долгой болезни. – После сегодняшнего. После того, что вы только что наговорили. Вы больше не мои родители. Вы те, кто боготворит Софию. С ней и оставайтесь.

Я поворачиваюсь, собираясь уйти. Но оборачиваюсь, чтобы рассказать им всю правду. Самую жестокую. Самую необходимую.

– Она беременна, да, – говорю я, глядя на их побелевшие лица. – Ребенком, зачатым украденным материалом. И именно ваша София села за руль в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения и врезалась в отбойник. Врачи сообщили нам, что ее ребенок мертв. Именно из-за ее глупости. Она сама убила его, когда вливала в себя литры алкоголя. И вы должны подписать согласие на то, что теперь этого невинного ребенка извлекли. Вы. Ни я, и никто другой, а именно вы. Это ваша дочь и ваша ответственность. Это уже не просто слова. Это реальность. Жестокая и несправедливая, которую вы так любите игнорировать.

Я вижу, как они оба бледнеют ещё больше. Отец хватается за спинку стула. Мать просто качается.

– Так что хватит играть в обиженных и выяснять, кто виноват. Ваша золотая девочка лежит там, и её судьба в руках врачей и, отчасти, в ваших. Примите решение, что делать. Или ждите, когда его примут за вас.

Я поворачиваюсь к Жене. Он смотрит на меня. Я беру его руку. Её тепло – единственная реальная опора в этом холодном, чужом мире.

– Пойдем, – говорю я ему. – Нам здесь больше нечего делать. Дальше вся ответственность лежит на них.

Мы идем по коридору, оставив за спиной двух растерянных людей, чья картина мира только что рухнула с оглушительным треском. Я не оборачиваюсь.

За нашей спиной не звучит ни единого слова. Вместо этого я слышу тихие, всхлипывающие звуки. Это мама начинает рыдать, но я не оборачиваюсь. Это уже не моя боль. Это их выбор. Их расплата. А мне теперь предстоит жить с этой новой, страшной пустотой, которая у меня осталась вместо семьи. И искать опору в человеке, который идет рядом со мной, крепко сжимая мою руку в своей.

Глава 38

Неделю спустя

Карина

Тишина в квартире звенящая, нарушаемая только мерным тиканьем настенных часов и моим собственным, слишком громким дыханием. Я сижу на краю дивана, телефон прилип к ладони. Это уже третий звонок за сегодня. Первый был в семь утра.

Я не выдержала, проснувшись от кошмара, где в машине рядом с Софией сидела я. Второй в обед, от скуки и тревоги, заполняющей пустоту в упакованных коробках. И вот сейчас, вечером. Я набираю номер приемного покоя. Я знаю его уже наизусть.

– Добрый вечер, это… Карина. Сестра Софии. Как… она?

На той стороне слышен легкий вздох. Медсестра, должно быть, уже узнала мой голос.

– Я понимаю, вы волнуетесь, – ее голос мягкий, усталый, не осуждающий. – Она в полном порядке. Насколько это возможно. Ее организм уже почти восстановился, и в скором времени ее переведут в другое отделение, где будут работать с ней уже без сильных успокоительных.

– Она поправится? – спрашиваю я, и в голове всплывают не физические травмы, а ее глаза, полные ненависти и безумия в наш с ней последний разговор.

– По-женски… врач пока не может дать точных прогнозов, – медсестра делает паузу, тщательно подбирая слова. – А что касаемо проблем другого плана…, – она не называет диагноз, но я все понимаю. По тому, что сказал наш психолог. По тому, как выглядят теперь врачи, когда речь заходит о ее психическом состоянии. – Там дела обстоят сложнее. Ситуация серьезная. Я предполагаю, что ей предстоит долгое лечение в специальном учреждении.

Специальное учреждение. Не клиника. Не санаторий. Учреждение. Слово звучит холодно и окончательно.

– Спасибо, – выдыхаю я.

– Не за что. Всего хорошего.

Я сбрасываю вызов и зажмурившись, откидываюсь на спинку дивана. Ощущение, будто я выжата досуха. Это не облегчение. Не печаль. Это пустота, в которой плавают осколки жалости и какой-то бесконечной усталости.

– Ну, что? Как она? – Женя выходит из спальни, держа в руках последнюю, маленькую коробку с книгами. Его лицо спокойное, но глаза внимательно сканируют меня.

– Всё так же, – говорю я, и голос звучит ровно, почти безэмоционально. – За ней сейчас наблюдают. А потом они… они сказали, что переведут ее в другое учреждение.

Он молча кивает, опуская коробку на пол возле остальных. Стопка наших вещей выросла почти до потолка. Наша с ним квартира, некогда уютное, пропитанное нашими историями гнездышко, теперь похожа на склад.

Книги, посуда, вещи… все это упаковано, подписано и готово к отправке. Пустые полки зияют, как черные дыры, поглотившие нашу прошлую жизнь.

– Ты собрала все свои вещи? – спрашивает он, хотя прекрасно видит мой собранный чемодан у двери.

– Да, – киваю я, оглядывая комнату. – Я уже сообщила юристу, что ее услуги нам больше не нужны.

Даже странно произносить это вслух. Та самая битва, ради которой мы искали самого крутого специалиста по “нестандартным случаям”, оказалась ненужной.

Сама судьба вынесла вердикт, куда более суровый и неоспоримый, чем любой суд. Тест на отцовство теперь не имеет никакого значения. Для полиции и гражданского суда наша история превратилась из уголовного дела в медицинскую и семейную трагедию. Которая их больше не касается.

Мы проговорили с Женей все у психолога. Часы, проведенные в уютном кабинете с мягким светом и запахом лаванды, где выворачивали наизнанку нашу боль, злость, взаимные претензии и тот чудовищный груз вины, что я тащила на себе.

И я наконец-то, по-настоящему, кожей и сердцем поняла, что виновата во всем случившемся не я. Не моя ревность, не мое расследование, не мой последний разговор.

Врачи и наш психолог объяснили то, что мы отказывались видеть. Психические отклонения Софии, патологическая зависть, нарциссические черты и склонность к разрушительным поступкам… все это шло далеко из детства. Мы с Женей стали лишь триггером, катализатором, который обострил болезнь до предела. До той самой пьяной поездки.

Я смотрю на его профиль, пока он проверяет, плотно ли заклеена очередная коробка. И задаю вопрос, который крутится у меня на языке уже несколько дней, выжигая изнутри.

– Жень… ты не жалеешь, что твой ребенок…, – я не могу договорить. Слова застревают в горле, превращаясь в комок.

Он оборачивается. Подходит ко мне, садится рядом, берет мои холодные руки в свои теплые ладони.

– Карин, – говорит он тихо, но очень четко. – Я уже говорил, но повторю еще раз. Во-первых, это не совсем мой ребенок. Его вообще не должно было быть. Он был зачат через обман, кражу и злой умысел. Его зачатие – это акт агрессии против нас. Во-вторых, ребенок – не игрушка. Он умеет чувствовать. Он должен быть желанным и любимым. То, что произошло…, – он на секунду замирает, и я вижу, как по его лицу пробегает тень настоящей, глубокой боли, не для меня, а для той несостоявшейся жизни. – Мне безумно его жаль. Невыразимо жаль. Но, значит, такова судьба. Он не должен был появиться на свет, и так оно и вышло. Судьба, Всевышний, Вселенная… я не знаю, как это назвать. Но, по всей видимости, если кто-то не пришел в этот мир, значит, ему не суждено здесь оказаться. Еще не настал его час.

От его слов все внутри разрывается на части. Горечь, сострадание, абсурдная несправедливость всего этого. Но он, наверное, прав. Не в том смысле, что это “к лучшему”. А в том, что все приходит в свое время и тогда, когда должно. Этот ребенок был зачат во тьме, и во тьме же его путь прервался, не успев начаться. Это ужасно. Но это факт.

– Давай, – говорит он, поднимаясь и протягивая мне руку. – Собирайся. Нас уже ждут грузчики.

Я смотрю на коробки. Решение переехать было не спонтанным. Оно вызревало медленно, как тяжелая болезнь, а потом пришло как диагноз. Нам это необходимо.

Врачи Софии и наш психолог были единогласны. Нам нужно уехать. Сменить место жительства. Не сбежать, а уберечь. Уберечь себя от постоянных напоминаний, от призраков, которые бродили по этим комнатам. Уберечь в будущем и Софию, если она когда-нибудь выйдет из учреждения, от соблазна найти нас, от срыва при виде нашего благополучия.

Здесь, в этих стенах, все напоминает о пережитом ужасе. О лжи, о той записи, об участке, запахе больницы и тихом голосе медсестры, сообщающей о всей “серьезности ситуации”.

Я вкладываю свою руку в его. Она все еще слегка дрожит.

– Я готова, – шепчу я.

И это правда. Я готова к тому, чтобы сесть в машину и уехать в новый город, в пустую, незнакомую квартиру, которую мы сняли по фото. Готова начать все с чистого листа, где на стенах нет теней прошлого.

Я еще не до конца отпустила случившееся. Где-то в самом глухом подвале души все еще живет маленькая девочка, которая считает, что должна была уберечь, предвидеть, остановить. Но я уже на пути к исцелению.

И этот путь начинается не здесь. Он там, за дверью, за пределами этого города, вместе с человеком, чья рука твердо держит мою.

Эпилог

Четыре года спустя

Карина

Мы с Женей сидим в нашей двухкомнатной квартире в маленьком городке у моря. За окном шумит прибой, а не гул мегаполиса. Воздух пахнет солью и печеньем, которое наша трехлетняя Альбина сегодня “помогала” мне печь. Сейчас она, умотав кота Ваську в бесконечной игре, свернувшись калачиком, дремлет вместе с ним на диване в гостиной.

Я стою у балконной двери, телефон прижат к уху.

– Здравствуйте.

– Добрый вечер, Карина, – голос узнает меня без представления. – Вы, в очередной раз, звоните узнать, как ваша сестра? – я прислушиваюсь к знакомому, спокойному голосу дежурной медсестры из того самого психоневрологического диспансера, что теперь находится в тысяче километров отсюда.

– Да. Простите за беспокойство.

– Ничего страшного. Она в полном порядке. Готовится к выписке.

Сердце делает двойной удар. От облегчения и от той вечной, приглушенной, щемящей боли.

– Она в порядке?

– Да. Ей уже лучше. Сегодня она спрашивала про вас. Интересовалась вашим здоровьем. Вы ей не звонили?

Я закрываю глаза. Звонила. Утром. Она говорила тем же светлым, чуть детским голоском, который появился у нее после… после всего. Рассказывала, как кормила голубей во дворе диспансера, как няня помогла ей заплести косу. Ни слова о прошлом.

Его для нее не существует. Тяжелая и глубокая психологическая травма стерли годы. Ее сознание остановилось где-то на пороге лет семнадцати-восемнадцати. В том времени, когда мы еще делили одну комнату и секреты, и она не смотрела на все, что принадлежит мне, с завистью, а просто разделяла это счастье со мной.

– Звонила. Мы немного поговорили, но я решила узнать и у вас.

– Правда? Вы делаете успехи. Я думаю, что совсем скоро она окончательно восстановится. Жаль только, что она ничего не помнит. Память – такая сложная вещь.

“Жаль”.

Да. Жаль ее потерянные годы, ее сломанную жизнь, ее несостоявшееся материнство, пусть и задуманное как оружие. Жаль ту взрослую, сложную, ненавидящую женщину, которой она была. И одновременно я молюсь, чтобы эта амнезия была прочной. Чтобы тот ужас никогда не вернулся.

– Вы правы. За ней кто-то присматривает?

– Да, няня, которую вы наняли. Она хорошо ухаживает за ней. Учитывая состояние вашей сестры, ей требуется постоянный уход.

– Спасибо вам еще раз. Проследите, пожалуйста, чтобы ее няня была внимательна.

Сбрасываю вызов и опираюсь лбом о прохладный косяк балконной двери. За спиной слышу мягкие шаги.

– Ну что? – Женя подходит, обвивает руками мои плечи, его ладони ложатся на мой заметно округлившийся живот.

– Её выписывают, – говорю я, не оборачиваясь. – Сегодня надо будет ещё раз позвонить няне, спросить, всё ли в порядке. Может, ей стоит повысить оплату. Наверное, тяжело возиться с человеком, который в свои годы ведет себя как ребенок, за которым то и дело надо приглядывать.

– Она и так получает вполне прилично, – его голос мягкий, но в нем звучит легкий упрек моей чрезмерной тревоге.

– Знаю. Просто я не понимаю…, – голос срывается, как это бывает все последние три года, когда речь заходит о родителях. Плюс еще мои гормоны, которые то и дело скачут туда-сюда. – Как они могли? Как они могли бросить её, когда узнали, что она практически всё забыла и превратилась в ребёнка? Как они взяли и оставили её в этом диспансере, а сами… уехали?

После шока от записи, после краткого периода растерянности и попыток оправдаться, они просто… сдались. Столкнувшись не с хитрой, манипулирующей дочерью, а с беспомощным, травмированным ребенком в теле взрослой женщины, их “любовь” оказалась бумажной.

Они оплатили первые месяцы лечения, а потом, сославшись на возраст и нервы, просто перестали приезжать и звонить. Они полностью отказались от Софии, словно она посторонний человек. И если бы мне не позвонили из клиники и не сказали, что сестра осталась без присмотра, то я бы и не узнала об этом.

– Ты ещё чему-то удивляешься? – тихо спрашивает Женя, прижимаясь щекой к моим волосам.

– Нет, но…, – я поворачиваюсь к нему, ищу в его глазах понимание. – Я бы хотела, чтобы они лично ухаживали за ней. Да, она сделала много ошибок. Но она осталась одна. Их дочь. Она совсем одна, понимаешь? И родители не должны были от нее отказываться, словно она какой-то котенок, которого можно взять и выбросить, если надоел. А если бы на ее месте была я? Они бы поступили точно так же и это… так омерзительно.

Он берет мое лицо в свои ладони. Его глаза такие же глубокие и спокойные, как и всегда. Они смотрят на меня без осуждения, но с какой-то решимостью.

– Карин, успокойся. У тебя есть я. Но, ты же не собираешься ехать к ней?

Я мотаю головой. Не собираюсь. Мы и так делаем для нее куда больше, чем сделал бы кто-то другой.

– Вот и правильно. Ты же помнишь, что тебе сказали врачи? Вам нельзя встречаться. Это может вызвать её воспоминания, и тогда всё станет ещё хуже. Ты же не хочешь, чтобы она опять попала в больницу?

Я мотаю головой. Нет. Не хочу. Страх перед тем, чтобы снова увидеть в ее глазах ту злобу, тот холодный расчет, тот цинизм куда сильнее жалости.

– Ну вот. Ты и так компенсируешь слишком много. Ты ей помогаешь. Пусть так и остаётся. У нее есть хорошая няня, крыша над головой, лечение. Ты даешь ей шанс на спокойную жизнь. Ту, которую она сама у себя украла.

Он прав. Всегда прав, когда я начинаю тонуть в чувстве долга, граничащем с саморазрушением.

– Ты прав. Прости.

– Не за что прощать. Лучше расскажи, как вы там? – он гладит мой живот, и его лицо озаряется той удивительно нежной, беззащитной улыбкой, которая бывает только у него.

– В порядке. Сегодня не вредничает.

– Потому что я ему сказал не тревожить тебя.

Я улыбаюсь. “Ему”. Мы специально не стали узнавать пол ребенка. Для нас это чудо. Просто чудо. Желанное, выстраданное, чистое, но кажется, Женя чувствует, что у нас будет сын.

– А Альбина?

– Уже спит. Умотала кота и вместе уснули. Она совсем не капризничала сегодня.

– Разве наша дочь способна на такое?

– Не знаю. Пока не замечала.

– Вот и не замечай. Иди сюда.

Он притягивает меня к себе. Обнимает. И в этом объятии, в тепле его тела, в тихом ритме его сердца под моей щекой, в мирном посапывании дочери из гостиной и легком толчке новой жизни под сердцем, я чувствую себя не просто счастливой. Я чувствую себя в полной безопасности. В крепости, которую мы с ним построили из обломков прошлого, из прощеных обид, из выстраданного доверия.

Я смотрю в темнеющее окно, где уже зажигаются первые огни на набережной, и тихо надеюсь. Надеюсь, что нам больше никогда не придется переживать весь тот кошмар. И надеюсь, что моя сестра когда-нибудь, пусть и с пробелами в памяти, пусть и, оставаясь навсегда немного ребенком, окончательно поправится.

И всё же построит свою семью. Именно свою. И не будет вмешиваться в чужие жизни и уж тем более рушить их. И я желаю ей этого от всего сердца. Даже несмотря на всё, что мы пережили по её вине.

Потому что счет закрыт. Каждый в этой истории заплатил сполна. Мы расплатились потерей иллюзий и годами борьбы. София своей памятью, рассудком и будущим.

Мои родители… я надеюсь, что они будут нести в своём сердце этот груз ответственности, равнодушия и предательства до конца своих дней. И эта ноша, я знаю, будет тяжелее любых коробок, которые мы когда-либо упаковывали.

Женя целует меня в макушку.

– Всё хорошо, – шепчет он. – Всё уже позади. Впереди только мы.

Я киваю, прижимаясь к нему крепче. Да. Позади. А впереди шум моря, смех нашей дочери, первый крик нашего второго малыша. И тихая, прочная, выстраданная жизнь. Та самая, за которую мы так отчаянно боролись. И в конце концов мы ее отвоевали. И теперь она только наша.