Текст книги "Развод. Я (не) буду твоей (СИ)"

Автор книги: Наталья Ван

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 11 страниц)

Глава 24

Карина

Женя замирает. Его пальцы слегка сжимают мои локти.

– Что ты имеешь в виду?

– Медсестра. В той клинике, куда она хотела меня сначала заманить… она смотрела в пол. Смущённо. Как будто… что-то было не так. А эта уверенность Софии… она не от наглости. Она от знания.

Женя молчит несколько секунд, его лицо становится каменным.

– Ты думаешь, она могла договориться о том, чтобы подделать тест? Даже здесь? Но здесь же строгий контроль…

– Не здесь. Там… у меня ощущение, что именно там у нее все было подготовлено. Или договоренность с той медсестрой, или что-то еще…, – в голове рождается чудовищная, безумная мысль. – А если она каким-то образом достала твой материал и…

Он хмурится, не понимая к чему я веду.

– Как бы ей это удалось? Откуда бы она его взяла?

– Я не знаю, но я уверена в том, что тест будет положительным. Почти на сто процентов я уверена в том, что ты отец.

– Карина, послушай меня, – он хватает меня за локоть, заставляя взглянуть в глаза. – Этого просто не может быть.

– К сожалению, может. Посмотри в интернете на что только не идут такие, как моя сестра. Они готовы на все, лишь бы получить свое.

Мы стоим посреди стерильного, безликого холла. Вокруг нас плакаты о здоровье, о семейных ценностях. Ирония ситуации режет, как стекло. Мы только что сдали анализ, который должен поставить точку. А вместо этого мы оказались в начале нового, ещё более тёмного лабиринта. И единственное, что у нас есть сейчас – это мы сами. Наше хрупкое, израненное, но всё ещё общее “мы” против её бесконечной, изощрённой лжи.

– Ты права и я знаю, что мои слова сейчас прозвучат бредовее некуда, но Карина…, – он замолкает на несколько секунд, и я вижу, как тяжело ему даются слова. Он буквально собирается с силами, чтобы произнести их. – Давай… разведемся.

Воздух вырывается из моих легких, будто меня ударили под дых. Весь мир вокруг.. все эти белые стены, мягкие кресла, тихий гул вентиляции, все замирает, а потом резко сужается до его лица. До его глаз, в которых нет ни шутки, ни паники. Только холодная, отчаянная решимость.

– Что? – вырывается у меня хриплый шепот. Тело пронзает мелкая, предательская дрожь. Я пытаюсь выдернуть руку, но он держит крепко. – Ты… ты сейчас сказал…

– Пойдем на улицу, – его голос низкий, сдавленный. – В машину. Здесь не место. Нам не нужны лишние уши.

Он поворачивается и, не отпуская моего локтя, ведет меня к выходу. Его прикосновение обжигает, как удар током. Это не жест заботы. Это захват. Каждый шаг отдаётся глухим стуком в висках.

Развод. После всего. После наших разговоров, после терапии, после той ночи, когда я решила бороться… он предлагает просто сдаться? Бросить всё к чёрту?

Мы выходим на прохладный вечерний воздух. Он подводит меня к своей машине, открывает пассажирскую дверь. Я машинально сажусь. В салоне пахнет его одеколоном, кожей сидений, едва уловимым запахом бензина и… нормальностью. Никаких чужих духов, никаких следов лжи. Только он. И его слова, которые повисли между нами тяжёлым, ядовитым облаком.

Он садится за руль, но не заводит двигатель. Поворачивается ко мне. В полумраке салона его лицо кажется высеченным из камня.

– Карина, послушай меня внимательно, – его руки находят мои, лежащие беспомощно на коленях, и сжимают их. Его ладони теплые, шершавые, реальные. – Твоя сестра что-то провернула. Ты сама это чувствуешь. Если ты на сто процентов уверена, что тест будет положительным, значит, она не блефует. У неё есть козырь. Играть в открытую против неё, пока мы не знаем, что это за козырь – самоубийство.

Я молчу, пытаясь заставить мозг работать, но он зашёл в тупик на слове “развод”.

– Первое, что мы сделаем – поедем в ту клинику. Прямо сейчас. Найдем ту медсестру. Попытаемся поговорить. Узнаем, что там за история. Может, она что-то знает. Может, её запугали или подкупили. Это первая нитка, за которую можно потянуть.

Логика пробивается сквозь панику. Я киваю, потому что это логично.

– Второе, – он делает глубокий вдох. – Мы подаем на развод. Формально.

– Зачем? – мой голос звучит сдавленно, как будто кто-то душит меня за горло. – Зачем нам разводиться, если… если ты невиновен? Если это всё её игра. Мы садимся?

– Мы не сдадимся. Мы сделаем это, потому что это её главная цель, Карина, – в его голосе прорывается долго сдерживаемая ярость и отчаяние. – Она не хочет ребёнка. Она не хочет денег. Она хочет уничтожить нас. Видеть, как мы страдаем. И главное для неё – чтобы ты от меня ушла. Чтобы я остался один, а она с барского плеча “подберет” меня, как ненужную никому вещь. Я буду разбитый, опозоренный, без тебя, а ты будешь морально уничтожена. Пока мы вместе и держимся, то мы для неё несломленная крепость. И она будет бить по нам снова и снова, всё сильнее, всё грязнее. У неё уже есть заявление в полицию. Что будет дальше? Покушение? Подброшенные наркотики? Фальсификация ещё каких-то доказательств? Мы не можем жить постоянно оглядываясь.

Он говорит быстро, чётко, и в его словах звенит железная, пугающая логика.

– Но развод…, – я пытаюсь сопротивляться. – Мы только начали… выстраивать доверие…

– Развода не будет, Карина, – он перебивает меня, и в его глазах вспыхивает та самая знакомая до боли решимость, с которой он брал на себя самые сложные проекты. – Он будет только на бумаге. Ты сама сказала, что тест готовится неделю. За эту неделю твоя сестра должна поверить, что она победила. Что мы сдались. Что её план сработал.

– С чего ты взял, что она поверит? После всего, что было? Это невозможно!

– Наоборот. Возможно. Потому что она желает этого больше всего на свете. Потому что это самый логичный для нас шаг после теста ДНК, который мы получим. Что сделает нормальная женщина, узнав, что ее муж – отец ребенка ее сестры? Правильно, она выгонит его к чёртовой матери и подаст на развод. Это то, чего она от тебя ждет с самого первого дня! Если мы подадим заявление, то она купится. Она расслабится. Перестанет так осторожничать. И обязательно оступится. Потому что она уже почти у цели, она захочет поскорее насладиться победой и… сделает ошибку.

Он сжимает мои руки сильнее, словно пытаясь вложить в меня свою уверенность.

– Мы сыграем в её игру. Мы дадим ей то, чего она хочет. Мы создадим видимость нашего краха. А сами за эту неделю будем искать доказательства. Ту самую медсестру. Любые следы того, как она могла достать мой биоматериал, если это правда. Мы будем копать. Без её ведома. Пока она будет праздновать.

Я смотрю на него, на его напряженное, серьезное лицо, и медленно, очень медленно, ледяной ком паники в груди начинает таять, сменяясь другим чувством. Не менее страшным, но более ясным. Он прав. Это рискованный, отчаянный, но единственно возможный шанс.

– А если… если тест всё-таки будет отрицательным? – шепчу я.

– Тогда мы всё равно выиграли. Но, Карина…, – он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде нет лукавства. – Ты же сама чувствуешь. Она слишком уверена. Она не блефует. У неё есть туз в рукаве. И мы должны узнать, что это. Пока она не разыграла его так, что нам уже ничего нельзя будет сделать.

Он прав. Сидеть и ждать, когда на нас свалятся очередные обвинения или подстроенные “доказательства” – это путь в никуда. Нужно действовать. Активно. Хитро. Даже если для этого придется надеть маску поражения.

Я делаю глубокий, дрожащий вдох и медленно выдыхаю.

– Хорошо, – говорю я, и мой голос звучит тверже, чем я ожидала. – Едем в ту клинику. Ищем медсестру. А потом…, – я глотаю ком в горле, – потом едем подавать на развод. Но только на бумаге, Жень. Потому что я верю тебе. Верю в твою невиновность.

Он не улыбается. Он просто кивает, коротко и резко, и в его глазах я вижу ту же самую смесь страха и решимости, что бушует во мне.

– Только на бумаге, – подтверждает он. – Это наш единственный шанс вывести ее на чистую воду.

Глава 25

Женя

Дорога до клиники – это камера пыток. Я молча веду машину, а в голове лихорадочно, снова и снова, прокручиваю все последние месяцы. Годы. Каждый контакт с Софией. Каждый взгляд, каждый случайный разговор в присутствии Карины. Это идиотизм. Это невозможно. Но это делает из меня настоящего параноика.

Чтобы забеременеть, нужен контакт. Физический, чёрт побери! Его не было. Не могло быть. Я бы помнил. Даже если бы я был в отключке, доведенный до состояния овоща… нет. У меня такого не бывало. Никогда.

– Это нереально, – вырывается у меня вслух, и я сам вздрагиваю от звука своего голоса.

Карина сидит, прижавшись лбом к холодному стеклу. Она не отвечает. Она в своём аду.

Мы приезжаем. Безликое здание, та же парковка. Мы входим и холл, наполненный запахом антисептика. Он тут же бьёт в нос, напоминая о нашей беспомощности.

Мы подходим к стойке. Улыбка, девушки за ней, как на подбор. Такая же официальная, безликая и совершенно неуместная в нашей ситуации.

– Добрый день. Нам нужна консультация.

– По какому вопросу?

– Мы хотели бы поговорить с медсестрой, которая работала здесь сегодня днем. Примерно с двенадцати до трех, – уверенно говорю я.

– Светловолосая, в очках, – добавляет Карина, и я вижу, как ее руки начинают дрожать от волнения. Осторожно касаюсь ее свободной руки. Она вздрагивает, но руки не отнимает.

– Простите, но ваша просьба довольно странная. Она сделала что-то не так? У вас есть жалоба на ее работу?

– Нет. Дело не в этом. Это личное.

– В таком случае, я не могу разглашать информацию о сотрудниках, – ее улыбка становится напряженной.

– А если это все же претензии к ее работе? – предпринимаю еще одну попытку.

– В таком случае я могу предоставить вам книгу жалоб, и вы можете все записать. Наше руководство ознакомится с претензией и известит вас о своем решении.

– Я вас понял, но это очень важно. Это семейное дело.

– Без письменного запроса от правоохранительных органов или суда я не могу вам помочь. Правила есть правила.

Она не грубит. Она просто выстраивает между нами бетонную стену. Мы никто. Нас тут не ждали. Нас любезно посылают, и это даже не личное, это система.

Я чувствую, как по спине пробегает волна бессильной ярости. Я мог бы нажать, пригрозить, но это бессмысленно. Они защищены.

– Пойдём, – тихо говорит Карина, касаясь моего локтя.

Мы выходим на улицу. Вечерний воздух свеж, но не приносит облегчения. Внутри ощущение полного провала. Мы оба понимаем, что наткнулись на тупик.

– Всё нормализуется, – говорю я, обнимая её за плечи. Голос звучит фальшиво даже в моих ушах. – Мы её найдём. Через другие каналы. Через знакомых.

– А если… если мне просто показалось? – она поднимает на меня глаза, полные сомнения и надежды. Надежды на то, что она ошиблась. Что эта медсестра всего лишь её больное воображение. – Может, я себе всё напридумывала? Медсестра просто устала, а я…

– Верь себе, Карина, – перебиваю я её, заставляя себя говорить твёрдо. – Верь своим ощущениям. Мы не зря проделали этот путь.

В этот момент боковая дверь клиники открывается, и оттуда выходит она. Та самая медсестра. В обычной куртке, с сумкой через плечо. Светловолосая, в очках. Я понимаю это сразу. По тому, как напряглась Карина. По ее взгляду. Она замечает нас, и её лицо сразу меняется. На нем мелькает паника. Она резко разворачивается, чтобы уйти в другую сторону.

– Подождите! – мой голос звучит громче, чем я планировал. Я делаю несколько быстрых шагов, перегораживая ей путь. – Пожалуйста, одну минуту.

– Я не могу с вами разговаривать, – она бормочет, отводя взгляд.

– Врачебная тайна, этика, я знаю, – говорю я, пытаясь сохранять спокойствие. – Но вы понимаете, что меня это тоже касается? Моя жизнь разрушена из-за… из-за того, что мы пытаемся выяснить. Она вам заплатила? Сколько? Я могу дать больше.

Её лицо искажается не от жадности, а от чего-то вроде обиды и страха.

– Дело не в деньгах. Я… я просто не могу говорить. Мне нельзя.

– Хотя бы скажите, – я понижаю голос. В нём слышится отчаяние, которое я уже не могу скрыть. – София уверена, что именно я отец ребёнка. Это… правда? Технически. Я могу быть отцом? Вы же ее знаете. Вы общаетесь, насколько я понимаю. Может, вы подруги, и она вам говорила.

Я сжимаю челюсти, ожидая удара. Любого ответа.

Медсестра молчит, смотрит под ноги. В наш разговор вмешивается Карина. Она подходит и мягко, но настойчиво кладёт свою руку поверх моей, будто успокаивая.

– Прошу вас, – голос Карины тихий, но в нём какая-то пронзительная хрупкость, которая режет сильнее крика. – Помогите нам. Я недавно вышла замуж. И прямо на свадьбе… на своей собственной свадьбе я узнала, что моя сестра беременна от моего мужа.

Медсестра поднимает на нее глаза. В них неподдельное изумление, смешанное с жалостью.

– И вы… вы всё ещё здесь вместе? Не развелись? Не расстались?

Карина медленно качает головой.

– Я не ушла, потому что верю ему. Верю, что ничего не было. Вы же девушка. Женщина. Встаньте на мое место. Не позвольте нашей семье рухнуть из-за чьей-то… лжи.

Медсестра замирает. Видно, как внутри неё идёт борьба. Она мнется, кусает губу, смотрит то на Карину, то на меня.

– Ваша сестра…, – она начинает и тут же замолкает, снова глядя под ноги. Потом поднимает голову. Её лицо решительное и печальное. – Ваша сестра не лжёт.

Мир переворачивается. Рушится. Земля уходит из-под ног. Я слышу, как Карина резко вдыхает, но сам не могу пошевелиться. Это… приговор. Финальный, бесповоротный. Всё, во что я верил, за что боролся, оказалось бредом. Но как?

– Что… что это значит? – хрипло выдавливаю я.

Медсестра не смотрит мне в глаза. Все ее внимание сосредоточено на Карине.

– Как зовут вашего мужа? – спрашивает она, словно проверяя последнюю деталь.

– Стрельцов Евгений Викторович, – чётко, будто на допросе, произносит Карина. В ее голосе нет сомнений, только леденящая ясность.

Медсестра закрывает глаза на секунду, будто прощаясь с чем-то, и кивает.

– Тогда ошибка исключена. Вы… вы правда отец ее ребенка.

У Карины на глазах выступают слезы. Она не плачет, они просто стоят там, огромные и горькие.

– Но как? – это уже крик, который рвется из меня против воли. – Между нами ничего не было! Я не понимаю!

– Простите, – шепчет медсестра, и в ее голосе слышится искреннее сожаление. – Я больше ничего не могу вам сказать. Мне нельзя. Поймите, я могу лишиться работы. Всё, что я могла, я вам уже сказала.

Она пытается отойти, ускользнуть. Я автоматически делаю шаг вперёд, чтобы остановить её, но Карина снова сжимает мою руку, останавливая. Позволяя ей уйти. Мы смотрим, как она быстро идет по тротуару, съежившись, будто пытаясь стать меньше.

Она проходит метров десять и вдруг замирает. Медленно оборачивается. Её взгляд находит меня в вечерних сумерках. В нём что-то есть. Не жалость. Не вина. Какое-то… предупреждение.

– Попробуйте вспомнить, Евгений, – говорит она, и ее слова падают между нами с оглушительной ясностью. – Очень давно. Настолько, что кажется, это уже невозможно.

Это единственное, что она говорит перед тем, как раствориться в потоке людей, и оставив нас посреди тротуара с этой чудовищной, необъяснимой информацией и полным, оглушающим непониманием.

Я стою, как идиот, и пытаюсь “вспомнить”. Очень давно. Что это значит? Десять лет назад? Пятнадцать? Я знаю Софию почти столько же, сколько Карину. Но она всегда была… сестрой. Тенью. Никем.

Карина вытирает глаза тыльной стороной ладони. Её лицо теперь не выражает ни боли, ни гнева. Оно пустое. Безжизненное.

– Пойдем домой, – говорит она тихо, не глядя на меня.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Мы идем к машине. Но “домой” – это теперь звучит как насмешка. Какой дом? Тот, что построен на лжи, в которую я сам не верю, но которая, оказывается, правда? Или тот, что мы только что потеряли, услышав эти слова?

“Очень давно. Настолько, что кажется, это уже невозможно”.

Эта фраза звенит в голове, как набат. Звенит и не умолкает.

Глава 26

Карина

Утро похоже на похмелье после страшного сна, только трезвое. Я стою перед зеркалом и пытаюсь накраситься, но рука дрожит и тушь ложится неровно. Я стираю её ватным диском, оставляя под глазами синеватые тени. “Идеальный” образ для похода в ЗАГС на развод.

Женя уже одет. Он стоит в дверях спальни, молча наблюдая за моими бесполезными попытками.

– Ты уверена, что в порядке? – спрашивает он тихо, в десятый раз за утро.

– Нет, – честно отвечаю я, бросая тушь в косметичку. – Я не уверена ни в чём. Кроме того, что я не хочу этого делать. Я чувствую себя… как предатель. Как будто я сама помогаю ей уничтожить нас.

Он подходит сзади, и я вижу в зеркале, как его руки осторожно ложатся мне на плечи. Его тепло проникает сквозь тонкую ткань блузки.

– Мы не предаем нас. Мы… меняем тактику. Чтобы выиграть войну, иногда нужно сделать шаг назад.

– А если мы проиграем, сделав этот шаг? – поворачиваюсь к нему, и моё отражение в его глазах кажется потерянным и маленьким.

– Тогда мы будем знать, что боролись до конца. Всеми возможными способами, – он притягивает меня к себе. Я прижимаюсь лбом к его груди, слушая знакомый, успокаивающий ритм сердца. – И до официального расторжения брака дело не дойдёт, Карина. Я в это верю. Нам всё равно дадут месяц на раздумья. У нас будет время. Целый месяц, чтобы найти правду и всё остановить.

Его слова – соломинка, за которую я цепляюсь. Месяц. Тридцать дней. Не вечность.

– А если не найдём? – шепчу я в его кофту.

– Значит, будем искать дольше. Но искать вместе. Даже если на бумаге мы будем не вместе. Договорились?

Я киваю, не в силах говорить. Он медленно отпускает меня. Мы одеваемся и молча выходим из квартиры, которая внезапно кажется такой хрупкой и временной.

Здание ЗАГСа выглядит так же, как и в день нашей свадьбы. Тот же фасад, те же ступеньки. Только сейчас на них нет рассыпанного риса и не стоят смеющиеся гости. Стоит лишь промозглая серая мгла, и наша пара в полной тишине.

Внутри пахнет все тем же. Официальной бумагой, дешевым освежителем воздуха и призраками тысяч чужих клятв. Запах, который раньше казался мне волнующим, теперь режет ноздри, как нашатырь. Каждая деталь бьёт по памяти, превращаясь в укор.

Мы занимаем очередь. Все те же скамейки. Я сажусь, и подо мной скрипит та же пластмасса, что и в день нашей свадьбы, когда мы ждали регистрации, перешептываясь и смеясь.

Несколько минут томительного ожидания и нас вызывают в кабинет. Там нас встречает женщина с недовольным лицом. Она берёт наши паспорта и свидетельство о регистрации брака, которое еще пахнет новизной.

– Стрельцовы? – уточняет она и тут же бросает взгляд на дату регистрации в свидетельстве. Её брови медленно ползут вверх. – Вы же недавно зарегистрировались. А сегодня… подаете на развод? Прошло же всего-ничего. Вы серьёзно?

Её тон выдает смесь осуждения и циничного любопытства. Я смотрю на нее и мне хочется провалиться сквозь пол. Как же стыдно. Как глупо.

– У нас… так сложились обстоятельства, – глухо говорит Женя.

– Обстоятельства, – фыркает она, начиная заполнять бланк. – Молодые, красивые, поженились, а через пару недель бежите подавать на развод. Вы вообще понимаете, что брак – это не шутка? Это ответственность. Жизнь. А вы как в трамвай сели, прокатились и вышли.

Каждое её слово как пощечина. Особенно потому, что она права. Мы позволили втянуть себя в этот кошмар.

– Мы всё понимаем, – говорю я, и мой голос звучит так тихо, что она переспрашивает.

– Что-что?

– Мы понимаем, – повторяю я громче, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

– Ну, раз понимаете…, – она цокает языком и протягивает нам бумаги для заполнения. – Заявление о взаимном согласии. Заполняйте. Я все зарегистрирую, а потом ждите вызова. На примирение вам дается месяц. Подумайте еще сто раз, нужно ли вам это.

Мы молча заполняем графы. В причинах развода Женя пишет размашисто: “Непреодолимые разногласия”. Звучит как насмешка. Самые непреодолимые разногласия сейчас не между ним и мной, а между нами и безумной реальностью, которую создала София.

Женщина забирает бумаги, ставит штампик. Этот звук сухой, финальный.

– Всё. Ждите извещения о дате расторжения. Можете идти.

Мы выходим из здания, но свежий воздух не приносит облегчения. Меня начинает трясти. Мелкая, предательская дрожь во всём теле, от колен до кончиков пальцев. Я останавливаюсь, прислоняюсь к холодной стене. Женя тут же оказывается рядом. Его рука твёрдо ложится мне на спину.

– Держись. Всё хорошо. Мы просто сделали ход. Теперь твоя сестра расслабится.

– Я очень хочу верить, что так все и будет. Тем более, у нас будет подтверждение, что мы действительно это сделали. Нам же придет уведомление?

– Да. Должно. Карина, я клянусь тебе, – говорит он, с трудом выговаривая слова сквозь сжатые зубы, – что найду, как она это провернула. До того, как поставят этот штамп. Я найду.

– Я знаю, – я смотрю на него, и в его глазах нет сомнения. Только усталая решимость. – Я верю тебе, – говорю я чётко, глядя ему прямо в глаза. – И я люблю тебя.

Он не отвечает словами. Просто притягивает меня к себе в крепкое, быстрое объятие, и я чувствую, как его собственное тело слегка дрожит.

Мы вместе идем к машине. Он заводит двигатель, включает передачу, и через полчаса мы уже стоим возле подъезда нашего дома.

– Возвращайся домой, – вдруг говорит он, не глуша двигатель.

Я смотрю на него, не понимая.

– Ты не идёшь?

– Нет.

Растерянность накрывает меня с новой силой. После всего, что было, остаться одной в этой пустой, проклятой квартире?

– А ты? Куда ты собрался?

Он поворачивается ко мне. В его глазах горит тот самый огонь, который я видела, когда он говорил о борьбе. Только теперь он холодный, сфокусированный.

– Спасать наш брак.

Сердце замирает.

– Как?

– Не волнуйся. Я скоро вернусь. Доверься мне. Я лишь попробую вывести твою сестру на нужные эмоции.

Он говорит это так просто, будто собирается в гараж проверить масло. Но я вижу напряжение в его скулах, в том, как он сжимает руль.

– Я поеду с тобой.

– Нет. Я поеду один. Ты возвращайся домой. Я скоро вернусь.

Он притягивает меня к себе настолько, насколько позволяет панель между нами, и целует в лоб. Быстро, нежно.

– Всё будет хорошо. Я обещаю.

Я выхожу из машины. Стою на тротуаре и смотрю, как он разворачивается и уезжает, растворяясь в потоке машин.

Спасать наш брак. Один. Пока я возвращаюсь в пустую квартиру, где каждый уголок напоминает о том, что мы только что подписали бумагу, чтобы всё это разрушить.

Я закусываю губу, заставляя себя повернуться и пойти к подъезду. У нас есть месяц. Всего один месяц.