Текст книги "Развод. Я (не) буду твоей (СИ)"

Автор книги: Наталья Ван

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Глава 33

Карина

Такси мягко покачивается на неровностях дороги. Я прикрываю глаза, откинувшись на подголовник, и позволяю теплой волне вчерашних воспоминаний накрыть меня с головой.

Вчера мы с Женей словно заключили перемирие со всем миром. Выключили телефоны, забыли про диктофоны, юристов и полицейские участки. Мы просто были вместе. Я и он.

Готовили ужин, дурачились на кухне, смотрели старый, глупый фильм и смеялись так, как не смеялись уже сто лет. Мы позволили себе отключиться. Притвориться, что наша жизнь снова стала прежней. Это было как глоток чистого воздуха после месяцев в душном заточении.

У меня в душе до сих пор тепло от его смеха, от того, как он обнимал меня сзади, пока я мыла посуду, и шептал что-то нелепое на ухо. Мы просто были. И это было счастье. Хрупкое, обманчивое, но настоящее.

Вибрация телефона в кармане куртки выдергивает меня из этого состояния.

“Женя”.

– Ты где? – его голос привычно заботливый, но с легкой ноткой досады. – Хотел забрать тебя с работы, но, судя по шуму на заднем фоне, ты уже уехала.

– Да, сегодня было всего пару заявок, я закончила раньше и уже уехала, – отвечаю я, и улыбка сама по себе расплывается по лицу. Его попытка приехать, его внимание – это тоже часть нашего привычного тепла. Забытого, но нашего.

– Тогда, может, тебя где-то перехватить?

– Не стоит. Я уже в такси. Встретимся дома.

– Хорошо. Звони, если что.

– Хорошо.

Я сбрасываю вызов. Отправляю телефон обратно в карман.

“Если что”.

Будто со мной может что-то случиться, когда до дома осталось ехать от силы десять минут. Это даже звучит нелепо, но одновременно с этим мило. Я смотрю в окно на мелькающие огни, и все еще улыбаюсь своим мыслям. Он всегда беспокоится обо мне. Не накаркал бы только…

Такси неожиданно тормозит. Меня слегка бросает вперед, но ремень безопасности не позволяет мне удариться о переднее сиденье. Мы встаем в почти неподвижную вереницу машин. Движение парализовано.

– Эх, – вздыхает водитель, постукивая пальцами по рулю. – Кажется, мы тут надолго.

– Что там? – машинально спрашиваю я, пытаясь высунуться. Но впереди только море красных стоп-сигналов и темнеющее небо. Ничего не разобрать.

– Да кто их разберет? Похоже, что авария какая-то. Тут обычно свободно в это время.

– Только этого не хватало, – бубню я, снова откидываясь на сиденье.

Усталость, такая приятная, ленивая, после вчерашнего дня, начинает медленно испаряться, сменяясь легким раздражением. Это точно Женя накаркал. Я снова улыбаюсь, достаю телефон, чтобы написать ему об этом.

“Ты все-таки накаркал. Мы встали в пробку из-за аварии. На улице сильный мороз, я не….”, – набираю первые слова и в этот момент экран телефона вспыхивает, заглушая белый свет чата.

Звонок. Неизвестный номер.

Сердце почему-то делает неловкий, спотыкающийся толчок. Незнакомые номера в последнее время вызывают только плохие ассоциации. Вокруг сплошь и рядом развелись мошенники. Но я все же беру трубку.

– Алло?

– Добрый день, – говорит мужской, официальный и немного усталый голос. – Сержант Колосов, Дорожно Патрульная Служба. Подскажите, я говорю со Стрельцовой Кариной?

– Да, это я, – отвечаю я, и голос звучит чуть выше обычного.

– Логинова София, это ваша сестра?

Вопрос падает как камень в воду тихого пруда. И от него расходятся ледяные круги.

– Д-да…, – вырывается у меня.

Воздух в салоне такси вдруг становится густым, тягучим. Сделать вдох становится сложно. Внутри все сжимается в холодный, тревожный комок. Нет. Нет, только не это. Паника, острая и беззвучная, начинает звенеть в ушах, заглушая шум двигателя.

– Мы не смогли дозвониться до ваших родителей, – продолжает голос, и каждое его слово отдается в моей голове оглушающим гулом. – Ваша сестра попала в аварию. Скорая уже на месте, но… нужны родственники, чтобы подписать некоторые документы.

Мир вокруг плывет. Красные огни впереди, голос в трубке, запах автомобильного освежителя, все это складывается в сюрреалистичную, невозможную картину.

– Авария… Где? Что с ней? – слова вылетают сами, голос чужой, сдавленный.

– Пересечение Лесной и Центральной. Она была за рулем, врезалась в отбойник. Скорее всего не справилась с управлением. Машина… сильно разбита. Ее уже извлекают, но пока могу сказать, что не похоже, чтобы ее травмы были крайне тяжелыми. Вам лучше подъехать. Или скажите, как связаться с вашими родителями.

Лесная и Центральная. Это же… прямо здесь. Эта пробка. Эта авария, из-за которой мы стоим. Это она. Моя сестра. Та, которую я вчера ненавидела всем сердцем. Та, с кем разговаривала, как с врагом.

Холодный и липкий ужас, обволакивает меня с головы до ног. Шок парализует на секунду, потом выстреливает адреналином.

– Я… я неподалеку. Стою в пробке из-за этой аварии! Я сейчас! Я сейчас приду!

Я не помню, как выхожу из такси. Просто резко дергаю ручку двери и выскакиваю на проезжую часть, едва не падая. Где-то сзади кричит водитель:

– Девушка! Куда?! Деньги!

– У меня онлайн оплата! – кричу я через плечо, уже не оборачиваясь, и бросаюсь бежать.

Ноги несут меня сами, обгоняя замершие машины, петляя между бамперами. В груди колотится сердце, выпрыгивая через горло. В голове каша из ужаса, неверия и какого-то щемящего, дикого отчаяния.

София. Авария. Серьезная. Извлекают. Картинки, одна страшнее другой, мелькают перед глазами. Ее самодовольное лицо. Ее злые, пьяные глаза. Ее живот, где растет ее ребенок. А теперь разбитая машина, “скорая на месте”.

Я бегу, тяжело дыша, спотыкаясь. Холодный ветер бьет в лицо, но я его не чувствую. Чувствую только леденящий страх, который острее любой ненависти. И вину. Дикую, еще неосознанную, но уже подползающую вину.

“Неужели из-за меня? Неужели после нашего разговора?”

Этот вопрос жалит, как раскаленная игла. Впереди, в разрыве потока машин, уже видны мигающие синие огни. Много синих огней. И оранжевые жилеты спасателей. И искореженный, смятый в гармошку темный силуэт машины. Ее машины.

Я бегу туда с ужасом внутри, который кричит громче сирены.

Глава 34

Карина

Ноги несутся меня сами, подгибаясь на ходу. Сердце колотится где-то в горле, прерывая дыхание. Мысли превращаются в кровавую кашу из обрывков слов.

София. Авария. Извлекают.

Моя сестра.

Слова инспектора бьются в висках, смешиваясь с гулом машин и воем сирен. И поверх этого гула звучит мой собственный внутренний вопль, тихий и истеричный.

Она предала. Она лгала. Она хотела разрушить мою жизнь. Она ненавидела меня. Она воровка, лгунья, подлая, расчетливая…

Каждый пункт обвинения отдаётся жгучей болью, как удар хлыста. Но сейчас, когда я бегу к этим мигающим синим огням, все эти обвинения вдруг оборачиваются другой стороной.

Но она моя сестра.

Одна кровь. Одна детская комната. Одни игрушки, которые мы делили пополам. Одна мама, которая учила нас завязывать шнурки. Одна школа, где я за неё дралась. Она часть меня. Даже когда я её ненавижу, я ненавижу часть себя. Отрезанную, больную, гнилую часть, но часть меня.

И я только что добилась её полного краха. Я записала её признание. Я ликовала, выходя из ее квартиры. Я хотела, чтобы она поплатилась. И вот…

Ужас сдавливает горло. А если из-за меня? Если после того разговора, после краха её планов… она села за руль? Если это я…

Нет. Нет, я не виновата. Это её выбор. Всегда её выбор. Лгать. Красть. Садиться пьяной за руль. Но от этой мысли не становится легче. Потому что в кромешной тьме её поступков всё ещё мерцает крошечная искра… сестра. И её могло не стать.

Я выскакиваю на полосу, перегороженную ограждениями. Скорая, мигнув фарами, трогается с места и, с оглушающей сиреной, начинает пробиваться сквозь начинающую расходиться пробку. Мое сердце ухает куда-то в пятки.

Ее увезли. Без меня.

Я мечусь по сторонам, вижу человека в светоотражающем жилете с планшетом в руках. Инспектор ДПС. Бегу к нему.

– Я… я Карина! Сестра! Сестра пострадавшей! Софии! Наверное, это вы мне звонили, – выпаливаю я, едва переводя дух.

Инспектор, обводит меня оценивающим взглядом.

– Документы?

Я судорожно лезу в сумку, дрожащими пальцами достаю паспорт. Что-то сверяет с информацией в своем планшете и кивает.

– Что случилось? Как она? – слова путаются.

– Авария. Врезалась в отбойник на полной скорости. Не справилась с управлением.

– Почему? Что… Машина подвела? – глупо спрашиваю я, цепляясь за надежду на техническую неисправность.

Инспектор качает головой. Его взгляд становится отстраненно-профессиональным.

– Прибывшие медики и наши проверки показали признаки сильного алкогольного опьянения. Алкотестер показал более двух промилле. Это очень серьезное превышение. Будет еще анализ алкоголя в крови в медучреждении для точного подтверждения.

Мир накреняется. Пьяная. Она села за руль пьяная. Со всем этим… с беременностью, со скандалом, со всем. Глупость. Безрассудство. Преступная, идиотская, эгоистичная глупость!

Во мне вспыхивает дикое, яростное осуждение, такое острое, что на секунду перекрывает любой страх. Как она могла? Как вообще в ее голове могла появиться даже мысль о подобном? Сесть пьяной за руль? Это уже не подлость. Это самоубийство.

А если бы она кого-то покалечила? А если бы…, – гоню все эти мысли прочь.

– Она… Она цела? – спрашиваю я, и голос срывается на шепот.

– Травмы, судя по всему, не критические. Ушибы, возможно, сотрясение мозга. Она родилась в рубашке. После такого редко бывают столь легкие последствия. Хотя, знаете, я сколько работаю, очень часто сталкиваюсь с подобным. И, как правило, с теми кто садится за руль в таком состоянии, обычно ничего не случается, но травмируются и погибают те, кто был с ними или просто проходил рядом. Вот даже не знаю, что в таком случае лучше: самому погибнуть в аварии или нести на себе этот крест до конца своих дней. Но… вернемся к вашей сестре, – инспектор запрокидывает голову, – в протоколе осмотра скорой указано, что она беременна. Поэтому, несмотря на не очень серьёзный характер аварии, ее в обязательном порядке доставили в стационар для полного обследования. В первую очередь, чтобы проверить состояние плода.

Плода. Ребёнка. Этого ребёнка. От Жени. Мысль обжигает, как раскалённое железо. Теперь это не просто абстрактный “плод её интриг”. Это жизнь, которая может пострадать из-за её пьяного безумия. И от этого ещё страшнее и… нелепее.

– Какая больница? – спрашиваю я автоматически.

Он называет. Городская клиническая, та самая, с хорошим травматологическим и гинекологическим отделением.

Я отступаю на шаг, благодарю кивком, который больше похож на судорогу, и, отвернувшись, с дрожащими руками достаю телефон. Набираю Женю.

Он отвечает почти сразу, и в его голосе все еще звучат отголоски нашей вчерашней легкости.

– Ну что, ты звонишь сказать, что вырвалась из пробки? Или сказать, что всё же что-то случилось и тебя надо забрать.

– Да, – шепчу я. – Срочно. Забери меня.

В его голосе мгновенно не остаётся и следа улыбки.

– Что случилось? Где ты?

– София. В больнице. Она попала в аварию.

На той стороне воцаряется мертвая тишина на пару секунд.

– Говори адрес. Где ты сейчас?

Я называю перекрёсток.

– Жди меня. Скоро буду. Сиди, не двигайся, – он отключается. Деловито, резко, без лишних слов.

Я опускаю телефон и прислоняюсь к холодному ограждению. Эвакуатор с противным скрежетом металла зацепляет искореженную тёмную иномарку Софии. Мою сестру увезла скорая. Её машину эвакуатор.

Я смотрю, как трос натягивается, поднимая смятый бок, и ненавижу себя. Ненавижу за эту дикую, бесконтрольную волну беспокойства, что поднимается из самых глубин, вопреки всей лжи, всему предательству. Я не должна волноваться. Не имею права. Она получила по заслугам. Пусть теперь расхлебывает.

Но сердце ноет тупой, ноющей болью. Потому что где-то там, в этой скорой, едет моя сестра. Искалеченная, виноватая, чужая. Но сестра. И с ней, невидимый, нежеланный, но уже существующий ребенок, чья судьба теперь висит на волоске из-за её пьяного безрассудства.

Я закрываю глаза, пытаясь заглушить внутренний вой. Борьба между праведным гневом и первобытным страхом разрывает меня на части. И я не знаю, какая часть победит.

Глава 35

Карина

Мы подъезжаем к больнице. Большое, серое, пугающее здание с ярко освещенным приемным покоем. Женя паркуется, и я выскакиваю на улицу, не дожидаясь, пока он ее заглушит.

Я врываюсь в приёмный покой. Запах хлорки, болезней и металла бьет в нос. За стеклянной перегородкой сидит женщина в белом халате и что-то печатает.

– Сестра! Я к сестре! – мой голос звучит слишком громко и визгливо в этой тишине. – ДТП. Ее привезли сюда. Должны были.

– К кому именно? – дежурная поднимает на меня уставшие глаза.

– София! София Логинова! Её только что привезли! – я стучу пальцами, цепляясь руками за стойку. – Я её сестра, Карина. Вот документы! – я начинаю судорожно рыться в сумке, доставая паспорт и медицинский полис, хотя, кажется, его у меня не спрашивают.

– Успокойтесь, пожалуйста. Заполните вот это, – женщина равнодушно протягивает через окошко бланк на клипборде. Мои руки трясутся так, что я едва могу держать ручку.

– Прошу вас, скажите, как она? В порядке? Это что-то серьёзное? – я заполняю графы, почти не видя букв.

– Состояние стабильное. Никаких угроз жизни нет. Все подробности вам расскажет лечащий врач, – её ответ – выученная, бесчувственная фраза, от которой мне хочется кричать.

Я злюсь. Злюсь на себя за эту панику. Я не должна переживать за неё. Не после всего, что она сделала. Я думаю об этом, пока пишу свою фамилию, пока заполняю остальные данные. Я не имею права её жалеть. Она этого не стоит.

Но под этой злостью глухо стучит другая мысль, честная и страшная: я не хотела такого исхода. Да, я хотела, чтобы сестра призналась во всём. Во вранье, в предательстве, во всей этой грязи. Но не так. Не вот так, в больничном коридоре, с изуродованной машиной и…

– Дыши, – тихо говорит Женя, положив мне руку на плечо. Его прикосновение возвращает меня в реальность. Я протягиваю заполненные бумаги дрожащей рукой.

– Проходите на третий этаж. Дальше вас направит дежурная сестра, и по состоянию пострадавшей вам всё расскажут там же.

Мы идем к лифту. Я нервно, раз за разом жму на кнопку вызова. Он будто издевается, не едет.

– Давай по лестнице, – говорит Женя.

Мы бежим вверх по холодным бетонным ступеням. Сердце колотится не только от бега, но и от страха. От осознания всей катастрофы.

На третьем этаже находим единственного врача.

– Простите, моя сестра, София Логинова… Она поступила…

– Это не ко мне, – отрезает она, не глядя. – Вам туда, – она указывает в конец коридора, на дверь с табличкой: “Ординаторская”.

Мы идем туда. Я стучу, почти не дыша. Из-за двери доносится тихое и бездушное: “Войдите”.

В кабинете, за столом, сидит мужчина лет сорока. Он смотрит в бумаги. Его лицо выражает полную сосредоточенность.

– Здравствуйте, я Карина. Моя сестра, она…

– Здравствуйте, – перебивает Женя, его голос звучит гораздо холоднее и собраннее моего. – Она сестра недавно поступившей пациентки Софии Логиновой.

Врач медленно поднимает на нас взгляд.

– А… той пьяной дамочки, которая ни о чём не думает? – его слова сухи и лишены сочувствия.

Меня задевает это, задевает до слёз, но сейчас это не важно.

– Что с ней? Как она?

– Она спит, – говорит врач, откладывая бумаги. – При поступлении была в сильном психомоторном возбуждении. Пришлось ввести успокоительные препараты. Ей сделали КТ, УЗИ. У нее ушибы, лёгкое сотрясение головного мозга, резаная рана на предплечье, которую уже зашили. И, собственно, по ней это все.

Он говорит профессиональным, бесстрастным тоном, но в его глазах я вижу что-то ещё. Что-то, что заставляет мое сердце замереть.

– По ней все, а что… что с ребёнком? – выдавливаю я.

Врач смотрит на меня, потом на Женю, и его лицо становится ещё более серьёзным.

– Плод нежизнеспособен. УЗИ показало отсутствие сердцебиения. Судя по всему, смерть плода наступила сутки-полтора назад. Скорее всего, сильнейшая алкогольная интоксикация организма матери. Причины пока точно неизвестны, но смею предположить, что все же причина в чрезмерном употреблении алкоголя. Отсюда интоксикация. Уровень алкоголя в крови у вашей сестры при поступлении был запредельным.

Слова повисают в воздухе. Плод нежизнеспособен. Мёртв. Интоксикация. Они ударяют по мне, как физическая сила. Я отступаю на шаг. В ушах звенит.

– Что… что теперь делать? – шепчу я.

– Нужна операция. Надо извлечь нежизнеспособный плод. Пока не начались осложнения у неё самой. Она сейчас в палате. Как только ее стабилизируют, необходимо будет оперировать.

Всё внутри меня обрывается. Пустота. Шок. Женя крепче сжимает моё плечо, словно пытаясь удержать меня на земле.

– Спасибо, доктор, – я слышу его голос будто издалека. – Что нам сейчас делать? Где ждать?

– В коридоре на этом этаже. О результатах вас проинформируют.

Мы выходим из кабинета. Дверь закрывается с тихим щелчком. Я останавливаюсь посреди холодного, пахнущего лекарствами коридора и просто стою. Не плачу. Не кричу. Просто стою, глядя в одну точку на грязно-жёлтой стене.

Женя обнимает меня, прижимает к себе. Его тепло пробивается сквозь ледяное оцепенение.

– Всё будет…, – начинает он, но я не слышу конца фразы.

Её ребёнок мёртв. Из-за её пьяного безумия. Из-за её ненависти. Из-за всего этого кошмара, который она сама и создала. И теперь я стою здесь, и мой гнев, и мое осуждение, и всё, что я испытывала к ней, разбивается в прах об одну простую, чудовищную правду: моя сестра потеряла ребёнка. И часть её самой умерла вместе с ним.

Глава 36

Карина

Я сижу в палате, на стуле у стены. Не держу её за руку. Не шепчу ей ничего утешительного. Я просто здесь. Присутствую физически, но эмоционально отрезана пропастью. Я не могу снова стать ей сестрой. Не могу стать той, кем была до всего этого ужаса.

– Карина, поешь, – нарушает тишину голос Жени. Он протягивает мне завернутую в бумагу шаурму. Она ещё теплая. Я даже не слышала, как он вышел.

– Спасибо, – бормочу я. Откусываю кусок, но он сухой и какой-то безвкусный. Он застревает у меня в горле. Я с трудом проглатываю.

– Как мы ей скажем? О том, что… случилось, – тихо спрашиваю я, глядя на неподвижное лицо Софии. – Это же…

– Карина, она сама это сделала. Она не думала головой. Это полностью ее вина, и ей за это платить, как бы грубо это сейчас не звучало, – Женя садится рядом, его голос твёрдый. – За все приходится платить, и такова цена за ее безалаберность.

– Может, нам стоило её остановить?

– Как ты себе это представляешь? Ты бы дралась с ней за бутылку? И что бы из этого вышло? В лучшем случае она бы просто ударила тебя. А если бы что-то серьёзное? Тогда ты бы здесь лежала вместо неё, а я оказался бы за решеткой.

– Ты прав, мы бы ничем ей не помогли.

– Вот и правильно. Карина, успокойся, – он перебивает мою глупую логику. – Мы не можем нести ответственность за её поступки. Тем более после всего, что было.

– Но она же…

– Я понимаю. Но ничего не изменить. Она сошла с ума. Признай это. И дело не в тебе или во мне, а в её помешательстве. Ей не нужен был этот ребенок. Она лишь хотела с его помощью разрушить нашу семью.

София постепенно приходит в себя. Сначала шевелится ее рука. Она издает странный гортанный звук. Ее веки начинают дрожать.

Я моментально вскакиваю, откидывая шаурму на тумбочку. Но за руку её не беру. Не могу. Не знаю почему. Наверное, все еще не могу её простить. Женя встаёт рядом, готовый к чему угодно.

Она открывает глаза. Растерянные, мутные. Смотрит в потолок, потом медленно переводит взгляд на нас.

– Где я? – её голос хрипит.

– В больнице, – сухо отвечает за меня Женя, и в его голосе нет даже намека на жалость или сострадание.

– Что я тут делаю?

– Ты не помнишь? – я смотрю в ее глаза, и мне кажется, что алкоголь все еще бурлит в ее крови.

– Не особо. Голова болит.

– Женя, позови врача, – говорю я, не отрывая от нее глаз.

– Зачем врача? – она пытается приподняться, но слабость валит её обратно.

– Тебя должны сначала осмотреть.

Женя кивает и выходит. Мы остаёмся одни. София бледная, губы пересохшие, потрескавшиеся.

– Хочешь воды? – спрашиваю я.

– Нет. Во рту какая-то дрянь.

– Тебе поставили капельницу. Вроде какой-то физраствор или что-то такое, чтобы нейтрализовать алкоголь в твоей крови.

– Зачем? Разве я просила об этом?

– Ты села пьяная за руль и попала в аварию. Уровень алкоголя в твоей крови был запредельно высоким. Это опасно, поэтому врачи…

– Ах, ты об этом…, – перебивает она, и в ее глазах мелькает что-то вроде понимания, а потом полное равнодушие.

– Ты помнишь?

– Конечно помню. Я поехала в магазин. Идти было слишком холодно, и я села за руль.

– Что ты сказала? – шок сжимает мне горло. Я чувствую, как волна гнева поднимается откуда-то из глубины души.

– Что я хотела пополнить запасы.

– София, ты же…

– Что? Беременна? – она фыркает слабой, циничной усмешкой. – Ничего страшного. Я столько лет не могла, а тут у меня получилось. Так что он никуда уже не денется. Тем более срок уже такой, что там всё надёжно.

Я сжимаю зубы так, что челюсти сводит. Как можно с таким безрассудством относиться к своему положению? Как? Руки так и чешутся дать ей подзатыльник.

– А ты подумала… ты хоть на секунду задумалась о том, что могли пострадать невинные люди? Что, если бы ты врезалась не в отбойник, а в толпу людей? Что, если бы там были дети?! – взрываюсь я, не в силах слушать ее слова.

В палату заходит врач, не позволяя мне продолжить. Я отступаю в сторону. Он проверяет ее пульс, давление, светит фонариком в глаза. Потом отходит к краю кровати, смотрит на неё, складывая руки на груди.

– Ну что, я могу поехать домой? – спрашивает она, снова пытаясь сесть.

– Еще нет. Во-первых, вы не до конца пришли в себя, и в вашей крови всё ещё довольно сильная доза алкоголя. А во-вторых... вам требуется операция. И мы ждали, когда вы придёте в себя, чтобы подписать согласие.

– Какая еще операция?

– Ваш ребёнок, – врач делает паузу, и его лицо становится каменным, профессионально-отстраненным. – Он мёртв. Нам необходимо его извлечь.

– Чего? – она замирает на секунду. Её лицо становится маской непонимания. Она подскакивает, едва не вырывая капельницу из руки.

– Спокойнее! Я понимаю, что вам сложно это принять, но у него была интоксикация. Вы выпили слишком много, и спирт, содержащийся в выпитом вами напитке, вызвал…

– Он мёртв? – она перебивает его, и её голос звучит не как вопрос, а как констатация чего-то невозможного.

Потом она начинает смеяться. Сначала тихо, недоуменно, а потом всё сильнее и сильнее, переходя в истеричный, надрывающий душу хохот. Женя осторожно отодвигает меня подальше от ее кровати. Я смотрю на неё, и мне становится страшно. За неё. За её состояние.

– Нет, нет, нет! Это вы убили моего ребёнка! – она кричит сквозь смех, и в нём уже слышны рыдания. – Я напилась из-за вас! Из-за вас всех!

Врач реагирует быстро. Он что-то набирает в шприц из небольшого флакона и, не говоря ни слова, вводит ей в капельницу.

– Я вколол ей успокоительное, – поясняет он, когда её тело внезапно обмякает, смех обрывается, а глаза закатываются и закрываются. – Кажется, она не в себе.

Женя выводит меня в коридор. Врач выходит следом. Я почти не держусь на ногах.

– Доктор, это нормально, что она настолько не в себе? – спрашивает Женя, пока я молчу, глотая ком в горле.

– Такая реакция на шоковую новость не редкость. Но в сочетании с её поведением, с тем, что вы рассказали о её мотивах и состоянии до аварии…, – он смотрит на меня. – Вы упоминали, что она пыталась вас шантажировать этим ребёнком?

Я киваю, не в силах говорить. А затем набираюсь сил и рассказываю всё как есть. Про её одержимость, про подложные тесты, про шантаж, про ненависть.

– Тогда это выходит за рамки обычной истерики, – вздыхает врач. – Ей нужна не только операция, но и помощь психиатра. И вам нужно принять решение. Либо вы, как ближайшая родственница, подписываете согласие на хирургическое вмешательство. Либо мы ждём, пока её состояние станет критическим и начнётся сепсис, или массивное кровотечение, и тогда сможем действовать без её и вашего согласия. Но это риск.

Я смотрю на Женю. Он молчит, давая мне понять, что это мой выбор. Он не давит. Он согласен на любое мое решение. Его глаза говорят о том, что я не обязана делать это, если не хочу.

– Хорошо, у вас есть время подумать, – говорит врач, видя мою растерянность. – И заодно… я бы настоятельно советовал устроить для неё консультацию психиатра. Прямо сейчас. Потому что то, что мы только что видели – это не просто горе. Это признак глубокого психического расстройства.

Он уходит, оставляя нас в холодном, пустом коридоре. Я опускаюсь на скамейку. Мне нужно подписать бумаги или дождаться момента, когда они смогут действовать без них. А еще я могу… постараться дозвониться до родителей. Это и их ответственность, которую они должны принять.