Текст книги "Развод. Я (не) буду твоей (СИ)"

Автор книги: Наталья Ван

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Глава 27

Женя

Дорога к её дому – это марш-бросок по собственной ярости. Я еду на пределе, едва замечая светофоры. В голове каша. Вспомнить. Надо вспомнить.

“Очень давно”. Это ключ. Но я не могу найти в памяти ни одной зацепки. Только пустота и растущее от этого бешенство. Одновременно я прокручиваю, как преподнести все Софии про развод.

Надо бить наотмашь, её же оружием. Фактами и холодной жестокостью. Карина сейчас одна, ждет моего возвращения. Она верит мне. И я не имею права проиграть.

Я паркуюсь у её хрущёвки, выхожу из машины и закрываю дверь с такой силой, что она чуть ли не слетает с петель. Подъезд воняет кошачьей мочой и отчаянием. Я взлетаю по лестнице, через две ступеньки, и сердце колотится не от нагрузки, а от адреналина. Вот её этаж. Вот её дверь. Я не звоню, я колочу в неё кулаком. Удары гулкие, злые, как выстрелы.

Секунды томительного ожидания. Потом щелчок. Дверь приоткрывается. София. В коротких, откровенных шортах и простой майке. В руке бокал. В нём что-то красное, похожее на вино, но меня это не волнует. Мне плевать, чем она занимается и как губит свою жизнь.

Увидев меня, её глаза округляются от удивления, но почти мгновенно в них появляется привычное, сладкое, хищное любопытство.

– Это что за визит? Скучал? – голос сиплый, игривый.

Я прохожу внутрь, толкая дверь плечом. Квартира в беспорядке, пахнет застоявшимся воздухом и… вином.

– Заткнись, – рычу я, обрывая её на полуслове.

Она отступает на шаг, но не пугается. Наоборот, ее губы растягиваются в ухмылке.

– Ой, какой сердитый. Что случилось, Женечка? Карина не дала?

Я замечаю почти пустую бутылку от вина на столе.

– Почему пьешь? Ты же беременна, черт возьми! Где твой материнский инстинкт к ребенку, который, как ты говоришь, от меня и по любви?

Она смотрит на бокал, потом на меня, и её лицо освещает торжествующее понимание.

– А, вот оно что. Теперь ты заботишься о нашем ребенке? Понял, что он всё же твой? Смирился?

Этой фразы достаточно, чтобы сорвать все предохранители.

– Он не мой! – мой крик сотрясает стены её убогой берлоги. – Я здесь не из-за твоего вымышленного ребёнка!

– Да ладно тебе, – она отпивает вино из бокала, делая это демонстративно. – Мужчины ко мне не приходят просто так. Особенно такие злые. Ты бы не приехал, если бы не был уверен.

– Я здесь, – я делаю шаг к ней, заставляя её отступить к стенке, – потому что Карина настояла на РАЗВОДЕ!

София давится вином. Кашель рвёт её горло. Она хватается за грудь, глаза вылезают из орбит.

– Чего? Не ври!

– Не ври?! – я вырываю у неё бокал и швыряю его в раковину. Стекло разбивается с оглушительным треском. – ТЫ это говоришь МНЕ?!

Я достаю телефон, дрожащими от ярости пальцами открываю приложение и сую ей в лицо экран. Там, среди кучи других уведомлений, одно единственное, которое рвет мою душу на части. Из ЗАГСа с темой: “Ваше заявление зарегистрировано и принято к рассмотрению”.

– Читай, сука! ДОВОЛЬНА? Ты этого хотела? Хотела разрушить всё? Ну поздравляю! Ты преуспела! Мы подали на развод! Твоя сестра сейчас рыдает в нашей пустой квартире, а я стою здесь и смотрю на твою ехидную рожу! Ты добилась своего! Теперь ты счастлива?!

Я кричу. Кричу так, что горло рвётся. Я выпускаю всю боль, весь страх, всю накопившуюся за эти недели ярость на неё, на эту ведьму, что отравила наши жизни.

София стоит, прижавшись к стене. Сначала на её лице шок. Настоящий, не наигранный. Потом он медленно тает, сменяясь сначала недоумением, а потом… странным, леденящим удовлетворением. Не радостью. Нет. Удовлетворением хищника, который загнал жертву в угол.

– Наконец-то, – выдыхает она, и её голос становится тихим, почти мечтательным. – Наконец-то она проявила хоть каплю здравого смысла. Хотя жалко, что мне понадобился такой толчок.

Её спокойствие выводит меня из себя сильнее любой истерики.

– Толчок?! Ты и есть этот “толчок”! Ты разрушила всё! Зачем?!

– Ребёнку нужен отец, – говорит она просто, как будто объясняет очевидное. – Ты его отец. Значит, ты будешь с нами. Я так решила. А она… она только мешала нашему счастью. Теперь не будет мешать.

Она отталкивается от стены, её поза снова становится вызывающей, властной.

– Я жду тебя в любое время, Женечка. Когда остынешь. Когда примешь неизбежное. Буду ждать. Вместе с нашим сыном.

Я смотрю на неё, на это воплощение безумия и расчёта, и меня переполняет такое отвращение, что я боюсь просто дотронуться до неё, чтобы не оскверниться. Всё, чего я хочу – это уйти отсюда как можно скорее. Прочь. Очистить лёгкие от этого воздуха и выдохнуть.

Я смотрю на неё. Она поверила. Искренне поверила в то, что мы разводимся.

Мой шаг сделан. Теперь надо ждать. Ждать, когда она оступится.

Я разворачиваюсь и ухожу, хлопнув дверью. Лечу вниз по лестнице. В машине бью кулаком по рулю, пока не немеет рука.

– Успокоиться. Мне надо успокоиться. Я бросил в нее факт о том, что мы разводимся. Я сделал это, и теперь надо немного подождать. Подождать, когда она расслабится и совершит ошибку. Фатальную ошибку, которая выведет ее на чистую воду.

В этот момент на телефон приходит новое оповещение. Сухой текст: “По заявлению проведена проверка. Оснований для возбуждения уголовного дела не установлено. Заявительнице разъяснено об ответственности за заведомо ложный донос”.

Хорошо. Хоть что-то. Одним пятном на репутации меньше. Но это слабое утешение.

Мне нужно выговориться. Нужен трезвый взгляд со стороны. Я завожу машину и еду к Ване. Единственному, кто знает всю подноготную и не лебезит.

Он открывает дверь своей однушки, пахнущей пиццей и одиночеством.

– Чего так поздно? Опять скандал? – по его лицу видно, что он всё понимает.

Я вваливаюсь внутрь, падаю на диван, закрываю лицо руками.

– Карина… мы подали на развод. Формально. Чтобы усыпить бдительность ее сестры.

– Жёстко. Думаете, поможет? – присвистывает он. – Ты сказал ее сестре? Как она отреагировала?

– В шоке была. Но теперь… теперь она ждёт. Ждёт, когда я “приму неизбежное”. Считает, что выиграла.

– А ты? – Ваня садится напротив и смотрит на меня серьёзно.

– Я ничего не принимаю! Я не понимаю! – вскакиваю и начинаю мерить комнату. – Откуда эта уверенность, Вань? Она не блефует. Она ЗНАЕТ, что я отец. Она уверена в этом. И мы ездили в клинику, в которой Карине показалось, что медсестра что-то знает. Она… она сказала: “Очень давно”. Как давно? Я ничего не помню! Ничего!

Ваня молчит, обдумывая.

– Давай по порядку. Ты уверен, что не мог с ней переспать. Ни пьяным, ни трезвым. Значит, она достала твой биоматериал.

– Это и ежу понятно, чёрт возьми! Но я не понимаю, как.

– Тогда копайся в памяти. Ищи то, о чем забыл.

– А я чем занимаюсь?

Мы замолкаем. Тупик. Потом Ваня вдруг хлопает себя по лбу.

– Стой. А ты… материал не сдавал в клинику? Ну, не знаю. Может, на всякий случай. Может, с Кариной как-то обсуждали. Если ее сестра не могла достать его как-то иначе, то это единственный вариант. Не сама же она его взрастила в пробирке.

Я оборачиваюсь к нему, не понимая.

– Ты имеешь в виду…, – кажется, мозг отключается окончательно.

– Сперму. Для анализов, для криоконсервации, черт знает для чего ее еще сдают. Может, лет пять, десять назад?

Время останавливается. Комната плывет перед глазами. Лет пять назад. Одна частная клиника…

Старая, которая потом закрылась. Я помню холодное кресло, неловкость, баночку... Мне сказали, что образец будет храниться год, потом его утилизируют. Год. Я выкинул это из головы. Проблему со здоровьем решили.

Мы тогда только-только сошлись с Кариной. У нас был букетно-конфетный период. Мы оба были увлечены друг-другом так сильно, что я просто стер эту информацию из своей памяти. Потом мне пришел отчет о том, что материал утилизирован и забил.

– Я…, – голос срывается. – Я сдавал. Лет пять назад. В клинике. Но материал должен быть утилизирован. Мне приходил отчет. Я…

Ваня смотрит на меня, и его лицо медленно меняется. От сосредоточенности к догадке, а потом к полному, леденящему ужасу.

– А где тогда работала София? После института?

Я замираю. Ледяная волна ползёт от копчика к затылку.

– Она… Карина говорила, что она устраивалась лаборанткой. Рассылала резюме. В том числе в… в частные медицинские центры, – озаряет меня. – Но ведь это невозможно.

В глазах у Ивана вспыхивает понимание, такое страшное и очевидное, что меня от него тошнит.

– Твою ж мать…, – шепчет он, откидываясь на спинку стула. – Она могла… Боже, Жень, она могла его достать. Сохранить. И использовать. Сейчас. Через пять лет. Для искусственного… Ты же говорил, что она пыталась делать ЭКО. Сколько у нее было попыток?

– Я не знаю… я не интересовался. Мне было все равно.

– Кажется, ты тот еще “везунчик”, раз именно на твоем материале у нее все получилось, – ржет он, но это какой-то истерический, сочувственный смех. – Тебе бы…заяву на нее накатать. Это так-то, уголовка, если сможешь доказать кражу материала. Так что…

Он не может договорить, но это и не нужно. Картинка складывается сама. Ужасающая, но… безупречно логичная.

“Очень давно”. Пять лет назад. “Настолько, что кажется, это уже невозможно”. Невозможно, потому что я уже получил информацию о том, что материал уничтожен. Мой биоматериал. Её доступ. Её одержимость. Её победа.

Получается, что еще тогда… когда мы только начали наши отношения с Кариной, ее сестра уже искала повод, чтобы расстроить их. Отсюда ее взгляды в мою сторону, которые я всегда принимал за заботу о сестре и беспокойство.

Я стою посреди комнаты друга и чувствую, как мир раскалывается на “до” и “после”. Я был жертвой чудовищной, необъяснимой лжи. Теперь я стал жертвой чудовищного, расчётливого преступления. И этого я уж точно не оставлю просто так.

Глава 28

Карина

Дверь распахивается с такой силой, что я вздрагиваю и роняю папку с распечатками, которые собирала. Женя заходит в квартиру и замирает. Он не просто взвинчен. Он… натянут, как струна, готовая лопнуть в любой момент.

Его глаза горят каким-то лихорадочным, нездоровым блеском, дыхание сбивчивое. Он не смотрит прямо на меня. Его взгляд бродит по комнате, по стенам, по полу, будто ищет точку опоры в этом рушащемся мире.

У меня в груди всё сжимается в ледяной, болезненный комок.

– Жень? Что-то случилось? Что она сказала?

Он проходит в гостиную, проводит рукой по лицу, и я слышу, как он бормочет себе под нос:

– Я знаю… я знаю как она это сделала… черт возьми, я теперь все знаю…

Его голос хриплый, надломленный. Не триумфальный. А… опустошенный. Как будто он нашел не выход, а бездну.

– Как? – мой собственный голос звучит тихо, почти шёпотом. – Что ты узнал? Она сказала, как сделала это? Или вы все же… ты и она…

Он останавливается посреди комнаты, его плечи напряжены. Потом резко разворачивается, подходит ко мне и внезапно, с такой силой, что у меня перехватывает дыхание, прижимает меня к себе. Его объятие не нежное. Оно отчаянное. Как будто он тонет, и я его спасательный круг.

– Нет-нет-нет, Карина. Никогда. Слышишь меня? Никогда я бы не поступил с тобой так подло. Я же тебе говорил, – его обжигающий шепот звучит у меня в волосах. – Я же говорил тебе, что не виноват. Что я не спал с ней. Ты веришь мне сейчас? Веришь, что я не мог так поступить?

Я чувствую, как его сердце колотится где-то под ребром, ударяясь о мою грудную клетку. Оно бьется в бешеном, паническом ритме.

– Жень, я верю. Я всегда хотела верить. Но что случилось? Как она оказалась беременна от тебя? Она заполучила твой материал? Если так, то как? Ты должен мне сказать.

Я осторожно отстраняюсь, кладу ладони ему на грудь, заставляя посмотреть на меня. Его глаза полны такой муки, что мне становится физически больно.

Он делает глубокий, судорожный вдох.

– Помнишь… помнишь, когда мы только начали встречаться? В тот самый первый год.

Я киваю. Как я могу забыть? Трепет, сомнения, первые поцелуи, первую ссору, первое “люблю”.

– Тогда… в тот период, я тебе говорил, что у меня одно время были серьёзные проблемы со здоровьем. Что я как раз закончил курс лечения.

В памяти всплывает смутный разговор за бокалом вина. Он тогда был смущен, говорил об этом неохотно. “Ничего серьёзного, просто мужские штуки. Всё позади”. Я помню как сильно он переживал, когда говорил об этом.

Этот разговор состоялся практически сразу после того, как между нами все стало более-менее серьезно. Он не стал утаивать, а рассказал в общих чертах все как есть. О здоровье, о проблемах, о том, что проходил лечение, чтобы в дальнейшем, если у нас что-то не получится, чтобы я не накручивала себя. Не думала, что причина во мне.

– Я помню. Но причём тут это? Ты же сказал, что… что твой биоматериал, который ты сдавал был уничтожен по истечении года.

– Так и должно было быть, – говорит он, и в его голосе звучит горькая ирония. – Но твоя сестра… она каким-то чёртом сделала так, что достала мой материал из той клиники. Украла. Сохранила.

Слова повисают в воздухе, тяжелые, нелепые, невозможные. И в то же время… они складываются в чудовищную, но безупречную логическую цепочку. Все ее тайные взгляды. Ее странное поведение, когда она устроилась работать в какую-то клинику лет пять назад. Ее лихорадочный интерес к его здоровью. Ее многолетние, безрезультатные попытки ЭКО. Всё это было не просто так. Это был план. Долгий, изощренный, больной план.

– И все эти ее попытки ЭКО…, – медленно говорю я, устраиваясь на краю дивана, потому что ноги больше не держат. – Всё сходится. Она пыталась забеременеть, но у неё не получалось. И она решила… использовать твой материал, который украла. Как последний шанс, или как нанести мне самый болезненный удар. Или кто знает зачем еще, но она…

Женя кивает, опускаясь рядом со мной. Он смотрит куда-то в пустоту.

– Она знала Карина. Должна была знать, что я сдавал его в той клинике. Возможно, увидела мои данные, когда устроилась туда работать. Или… выследила как-то иначе.

Осознание обрушивается на меня волной тошноты. Это не спонтанная ложь на свадьбе. Это хладнокровно спланированное преступление. Продлившееся годы.

– Но как? – шепчу я. – Как она могла его забрать? Это же не банка с вареньем в холодильнике. У биоматериала строгий учёт, протоколы хранения и утилизации. Нужен прямой доступ. И самое главное… зачем? Ради чего? Что мы ей сделали?

Я поднимаю на него глаза и вижу в его взгляде не злость, а бесконечную усталость и… ту самую любовь, которая была с самого первого дня. Глубокую, настоящую, испытанную всей этой грязью.

– А вот этого я не знаю, Карин, – говорит он тихо. – Но что-то мне подсказывает, что уже в тот момент она не желала тебе ничего хорошего. Возможно, её задевали наши отношения. Возможно, она хотела отомстить тебе за то, что у тебя “всё есть”.

Горькая усмешка вырывается у меня откуда-то из глубины души.

– Но ведь я сама всего добилась. Работа, квартира, наши отношения… Это же не с неба упало. Я работала ради этого день и ночь. Мы работали. Вместе.

– Я знаю, – он берёт мою руку, сжимает её в своей. – Я помню всё, через что мы с тобой прошли. Всё, до последнего дня. И то, что мы сейчас ходим к психологу… это говорит о многом. Мы оба работаем над нашими отношениями. И всё, что мы имеем, нам далось не легко. Но твоя сестра…, – он замолкает, подбирая слова. – Она явно не в себе. У неё проблемы с головой, раз она решилась на такое. Это ненормально. Непрофессионально. И крайне, запредельно подло.

– Ты прав, – выдыхаю я. И чувствую, как вместо страха и растерянности во мне начинает медленно закипать что-то новое. Чистый, белый гнев. – Это… это похоже на правду. На ту самую правду, к которой мы так долго шли. Ради которой прошли через весь этот ад. Свадьба, ложь, полиция, психолог, ЗАГС… Всё это было нужно, чтобы дойти до этой одной, чудовищной разгадки.

Я встаю. Внутри всё горит.

– И сейчас остался лишь шаг. Один шаг, который всё расставит по местам. Она должна признаться в том, что сотворила.

Женя смотрит на меня, и в его глазах читается тревога.

– Карина…

– Нет, – перебиваю я. – Без “Карины”. Как нам связаться с той клиникой, где ты проходил лечение? Мы потребуем отчёт об утилизации. Может, остались какие-то старые сотрудники…

Он отводит глаза. Его плечи опускаются.

– Никак. Я уже думал об этом. Она… та клиника закрылась. Ещё два года назад. Архивы, если и сохранились, то неизвестно где. И даже если мы их найдём, докажем ли мы, что она что-то украла? Это будут наши слова против её молчания.

– А та медсестра? Из другой клиники? Та, что намекнула?

– Ты же слышала. “Мне нельзя”. Она ничего не скажет. Слишком большой риск для неё.

Он прав. Мы упираемся в непроходимую стену. У нас есть страшная догадка, логичная и правдоподобная. Но нет доказательств. Всё строится на предположениях и воспоминаниях, но я почему-то уверена, что все случилось именно так.

Я подхожу к окну, смотрю на темнеющий город.

– Женя, – говорю я, не оборачиваясь. – Если у нас нет вариантов, как это доказать официально… то остаётся только одно.

Я чувствую, как он замирает за моей спиной.

– Карин, ты же не думаешь…

– Именно, – оборачиваюсь к нему. Моё отражение в его глазах кажется мне сейчас сильным, решительным. – Мы поедем к ней. Прямо сейчас. И я заставлю ее сказать правду. Всю. До последнего слова.

– Это опасно. Она может снова что-то выкинуть. Вызвать полицию. Устроить истерику.

– Пусть устраивает. У меня нет другого выхода. Я не могу ждать месяц, пока нас официально разведут, строя догадки. Я не хочу прожить с этой неопределенностью ещё один день. Я хочу смотреть ей в глаза и видеть, как она лжёт. Или… как она не сможет солгать, когда я назову вещи своими именами. Когда расскажу, что я всё знаю.

Я подхожу к нему, смотрю снизу вверх.

– Ты поедешь со мной?

Он смотрит на меня. Его лицо медленно меняется. Напряжение уходит, сменяясь той же холодной, стальной решимостью, что у меня.

– Конечно, поеду. Я отвезу тебя. И буду рядом. Всегда. Но ты… ты должна быть готова ко всему. К любой ее реакции.

– Я готова, – говорю я, и это чистая правда.

Глава 29

Карина

Машина мчится по заснеженному асфальту, стирая в длинные грязные полосы отблески вечерних фонарей. Я сижу, прижавшись лбом к холодному стеклу, и пытаюсь унять дрожь в руках. Каждая мышца напряжена. Сердце, как глухой, тревожный барабан, отбивает такт под ребрами.

“Только бы получилось. Только бы она все рассказала” – бессвязно крутится в голове.

Женя рулит молча, сжав челюсти. Его нежелание ехать сегодня к Софии витает в салоне плотнее, чем запах кожи сидений. Я чувствую его взгляд на себе, короткий, колючий, но не оборачиваюсь. Не могу. Иначе передумаю.

Он тяжело вздыхает, и этот звук полон такого бессилия, что мне хочется кричать. От нашего бессилия, от этой кошмарной ловушки, в которую мы попали.

– Я не понимаю, чего ты ждешь от этого разговора, Карина. Думаешь, она признается? Вот прям выйдет к тебе и скажет: “Ах да, сестренка, забыла тебе сказать, но я украла генетический материал твоего мужа, прости меня”? Ты же слышишь, как глупо это звучит?

Я закрываю глаза. Да, слышу. И это правда звучит как бред. Но в этом бреду кроется единственная ниточка к нашему спасению.

– Мне нужно посмотреть ей в глаза и проговорить наши с тобой догадки, – шепчу я почти про себя. – По-другому мы не сможем ничего доказать.

Машина сворачивает на знакомую до тошноты улицу. Сердце начинает колотиться еще сильнее. Меня накрывает горькой волной адреналина.

– Остановись у подъезда, пожалуйста.

Он паркуется, но не глушит мотор. Он поворачивается ко мне. В свете панели приборов его лицо кажется изможденным и невероятно чужим.

– Я пойду с тобой.

– Нет, – отказ вылетает мгновенно, резко, без права на обсуждение. Я вижу, как он откидывается на спинку сиденья.

– Ты серьезно? Карина, мы же договаривались. Вместе.

– Мы договаривались действовать. А как именно в данном случае, решаю я. Она не станет говорить при тебе. Она будет либо играть в несчастную жертву, либо, наоборот, пытаться тебя задеть и спровоцировать. Это будет цирк. Мне нужен честный, грязный, женский разговор. Без свидетелей.

– Карина, – он с силой бьет ладонью по рулю, и я вздрагиваю. – Я не знаю, что от нее ожидать! Она же не в себе! Она может на тебя наброситься, навредить...

– Ты же мне доверяешь? – вырывается у меня и в этих словах кроется мой последний аргумент, моя мольба и мое оружие.

Он замирает. Его взгляд бегает по моему лицу, ища... чего? Правды? Уверенности? Безумия?

– Тебе да, – выдыхает он, и в этих двух словах целая вселенная боли и сомнений. – Но ей нет. Ни на секунду.

– Я знаю. Я и не прошу тебя доверять ей. Доверься мне. Пожалуйста. Дай мне двадцать минут. Полчаса максимум.

Он смотрит сквозь лобовое стекло, его челюсти ходят ходуном, зубы скрипят так, что я слышу этот звук.

– Хорошо, – выдавливает он сквозь стиснутые зубы, будто это слово вырывают из него клешнями. – Хорошо. Но с одним условием. Ты позвонишь мне, как только она откроет дверь. Я останусь на линии. Никаких отключений. И если я услышу что-то... хоть что-то подозрительное, крик, стук, я вышибу эту дверь. Ясно?

В его голосе та самая сталь, которая заставляет дрогнуть что-то внутри. Не от страха. От чего-то другого. От того, что он все еще здесь. Все еще мой.

– Ясно, – киваю я, и рука уже тянется к дверной ручке. – Спасибо.

– Карина, – он ловит меня за запястье. Его пальцы горячие и твердые. – Будь осторожна. Ради всего святого.

Я на секунду, прикрываю его руку своей, не в силах сказать больше ни слова. Потом выхожу на холодный, пронизывающий ветер. Дверь машины закрывается с глухим хлопком, отсекая меня от него, от тепла, от безопасности.

Впереди подъезд с тусклой лампочкой, ее квартира. И битва, на которую я иду без оружия, с одной лишь надеждой на ее откровенность и на собственную силу, которой, кажется, уже не осталось.

Я подхожу к подъезду и дверь открывается. Кажется, это ее соседка с третьего этажа.

– Спасибо, – шепчу я, ловко проскальзывая внутрь.

Поднимаюсь на ее этаж. В ушах шумит кровь. Руки слегка подрагивают. Я судорожно засовываю руку в карман куртки. Сжимаю пластиковый корпус диктофона. Он холодный и твердый, как камень.

Я нажимаю на кнопку. Достаю телефон. Звоню Жене и прячу телефон в кармане. Заношу руку над дверью, делаю вдох и стучу. Не тихо и спокойно, как делала это всегда. Я барабаню по двери. Стучу до тех пор, пока дверь ее квартиры не открывается перед моим носом.

– Карина? – ее язык слегка заплетается. Отлично. Значит, у меня должно получиться.