Текст книги "Развод. Я (не) буду твоей (СИ)"

Автор книги: Наталья Ван

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 11 страниц)

Глава 16

Карина

Тишина после ухода Софии висит в воздухе плотным, но уже не таким враждебным покрывалом. Мы переходим из прихожей в гостиную, словно пересекая некую невидимую границу между полем битвы и штабом.

Я опускаюсь на диван, и всё тело ноет от накопившегося напряжения. Женя садится напротив меня в кресле, не пытаясь сократить дистанцию.

– Я не дала ей повода, – говорю я вслух, больше для себя. – Это хорошо. Но это только реакция.

Он кивает, его взгляд сосредоточен и серьезен.

– Первое, чего они хотят – это разрушить наш брак. Поссорить. Заставить сомневаться друг в друге. Именно об этом заявила твоя сестра, – спокойно говорит Женя, наклоняясь чуть вперед и касаясь моих рук.

– Я не понимаю, ради чего, – шепчу я, чувствуя дрожь в его руках. Он напряжен. Не потому что боится сестры или моей семьи, а потому что боится потерять то, что мы строили годами и я его понимаю.

Я поднимаю голову, смотрю в его глаза и понимаю, что пришло время для самого сложного разговора. Я откидываюсь на спинку, смотрю в потолок, собираясь с мыслями.

– Женя, я… я вижу нестыковки в её истории. Я видела её игру сегодня. Моя голова говорит мне, что ты прав. Что это чудовищная ложь, – я перевожу взгляд на него. – Но моё сердце… или не сердце, а какая-то тёмная, изъеденная червоточина… она иногда сжимается от страха. Внутри всё ещё живёт девочка, которая ночами подслушивала, как родители ссорятся из-за отцовских “командировок”, и давала себе обещание никогда так не жить. И эта девочка шепчет: “А вдруг? А вдруг все мужчины такие? А вдруг и он соврал?”

Говорить это вслух больно и стыдно. Но я должна. Потому что эта червоточина съедает меня изнутри. И пока она имеет надо мной власть, мы не сможем сдвинуться с мертвой точки.

Женя не перебивает. Он слушает, и в его глазах нет осуждения. Есть понимание. Глубокая, взрослая печаль.

– Эту девочку, Карин, не вытравить силой воли за один день, – говорит он тихо. – Её вырастили. Её кормили этой ложью годами. Не ты в этом виновата. Но… мы с тобой теперь отвечаем за то, чтобы ей там, внутри, стало безопасно. Чтобы она наконец-то перестала бояться.

Он прав. Очевидно и жутко прав. Я качаю головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы, но это не слёзы жалости к себе. Это слёзы облегчения от того, что это наконец сказано.

– Мне нужна помощь, Женя. Профессиональная. Я не могу… я не справлюсь с этим в одиночку. Эти паттерны, эта подозрительность. Они как болезнь. Я хочу пойти к психологу и избавиться от этого раз и навсегда. Решить эту проблему в себе.

Я произношу это, и внутри становится чуть легче. Признание своей слабости оказывается не поражением, а первым шагом к силе.

Женя смотрит на меня долгим взглядом, а потом медленно поднимается с кресла. Но он подходит не ко мне, а к окну, стоит ко мне спиной, глядя в темноту.

– Карина, – говорит он, и его голос звучит твёрдо. – Ты не пойдешь к психологу.

Я замираю, удивлённая, даже уколотая его словами. Что он имеет в виду? Неужели он думает, что это стыдно или глупо?

Он оборачивается. Его лицо освещено лишь светом уличного фонаря, падающим из окна.

– Ты не пойдешь к психологу одна. Потому что это не твоя личная проблема. Это проблема нашей семьи. Нашей пары. И если в системе сбой, чинить нужно не одну шестеренку, а смотреть на взаимодействие всех, – он делает шаг ко мне. – Мне всё равно, что там было в твоем детстве. Сейчас твоя реальность – это мы. И если в этой реальности есть боль, страх и недоверие, то разбираться с этим должны мы оба. Потому что я часть этого. Потому что я люблю тебя. И я хочу, чтобы в нашем доме, в нашей постели, в наших разговорах не было места для этой червоточины. Чтобы она осталась там, в прошлом, где ей и место.

Он подходит и садится рядом со мной, но не обнимает. Просто сидит близко, так, чтобы я чувствовала его тепло.

– Поэтому, если ты решила идти к психологу, то мы идём на семейную консультацию. Вместе. Чтобы нам помогли найти наши слабые места, понять, как нам выстроить оборону, чтобы такие атаки больше не пробивали нашу броню. Не только твою. Нашу.

– Ты уверен? Это же… это будет неприятно. Придётся копать глубоко. И в тебе тоже.

– Я уверен, – говорит он без тени сомнения. – Я готов на всё, что угодно, лишь бы вернуть ту лёгкость, что была между нами. Или построить новую, более взрослую, более прочную. Я не боюсь взглянуть правде в глаза. Я боюсь только одного – потерять тебя. И если для того, чтобы не потерять тебя, мне нужно сесть на кушетку рядом с тобой и разбираться в каких-то дурацких установках из детства, которые мешают нам быть счастливыми, я сделаю это. Не задумываясь.

В этот момент что-то окончательно встаёт на свои места. Баррикада между нами, которую так старательно возводили София и мои родители, даёт трещину не потому, что я слепо поверила ему, а потому что мы договорились её разобрать. Вместе. Кирпичик за кирпичиком.

Я вытираю слёзы тыльной стороной ладони и киваю.

– Хорошо. Вместе. Ищем специалиста. А пока… пока живем по новым правилам. Без слёз на публике. Без оправданий. Только факты и действия.

– И без розовых пижамок с оленями, – вдруг совершенно серьёзно говорит Женя.

Я фыркаю сквозь слезы, и это первый за много дней настоящий, лёгкий звук.

– Особенно без них.

– Завтра начнем, – шепчет он мне в волосы. – А сегодня просто отдохнём. Мы заслужили передышку.

– И не только с психологом, Жень. Нам нужно выяснить, зачем моя сестра пытается разрушить мою жизнь, и почему родители встали на ее сторону, словно я им чужая.

– Мы разберемся. Со всем. Но сначала, нам нужно прийти в себя.

Глава 17

Карина

Машина едет по мокрому асфальту. Я смотрю в окно, но ничего не вижу. Руки лежат на коленях, сжатые в кулаки. Ногти впиваются в ладони. В висках стучит. Сейчас мы будем рассказывать незнакомой женщине, как моя сестра заявила, что беременна от моего мужа. Как я ей почти поверила. Как мы разваливаемся.

Рука Жени лежит на ручке КПП. Она неподвижна, пальцы сжаты. Он словно напряженная пружина.

– Жень, ты не должен…, – срывается с моих губ, хотя внутри все кричит о том, что я нуждаюсь в его поддержке.

– Карина, мы семья. Уже семья, и нам стоит решать все вопросы вместе, – его правая рука отрывается от руля, находит мою сцепленную в замок ладонь на коленях и накрывает ее сверху. – Все в порядке. Мы справимся.

Я вздрагиваю. Его рука большая, горячая, сухая. Он не сжимает. Не гладит. Просто накрывает. Как будто придавливает мою дрожь к колену, не давая ей вырваться наружу. Я пытаюсь инстинктивно выдернуть руку от этого прикосновения, от этого простого жеста, который раньше был утешением, а сейчас кажется постыдной подачкой.

Но он не отпускает. Он все еще держит. Не крепко, но твердо. Его большой палец ложится на мои костяшки, прижимает их.

– Дыши, – говорит он тихо, не глядя на меня. Его глаза прикованы к дороге, но он словно чувствует мое смятение. – Просто дыши. Мы едем поговорить. Как на совещании.

“На совещание по развалу собственной жизни”, – хочу сказать я, но слова застревают в горле.

Я просто смотрю на его руку, покрывающую мою. На выпуклые сухожилия, на знакомые родинки. Эта рука обнимала меня, гладила по волосам, держала у алтаря. И сейчас она держит меня, не давая рассыпаться в клочья прямо на пассажирском сиденье. От этого в горле встает ком, горячий и колючий. Я отворачиваюсь к окну, чтобы он не видел, как у меня дрогнули губы. Но руку не отнимаю. Позволяю ему держать. Потому что иначе я провалюсь.

Мы молчим всю дорогу. Его рука на моей – единственная точка контакта, единственное, что связывает нас в этом движущемся коконе тишины и стыда.

Через двадцать минут мы уже сидим у психолога. Ее кабинет оказывается не таким, как я представляла. Никаких кушеток и тяжёлых штор. Светло, нейтрально, пахнет не лекарствами, а кофе и древесным ароматизатором. Как хороший офис. Ольга Михайловна улыбается без лишней теплоты. Профессионально.

– Садитесь, пожалуйста. Кто хотел бы начать? – её первый вопрос повисает в воздухе, острый и холодный.

Я сжимаюсь. Женя смотрит на меня.

– Моя жена хотела прийти к вам, но так как наши проблемы выходят за рамки ее личных, то нам необходимо работать вместе, – говорит он. Просто констатация. Без упрека, но от этого моя вина будто вырастает в размерах и давит на грудную клетку.

Я беру бумажный стаканчик с водой. Руки дрожат, вода колышется, грозя пролиться. Мне нужно за них что-то держать.

– Меня зовут Карина, это мой муж Женя, – начинаю я. Голос звучит чужим, тонким. – У нас... кризис. Недавно у нас была свадьба. И в день свадьбы моя сестра заявила, что беременна от него.

Вываливаю это одним комком. Смотрю в стол, на свои колени. Куда угодно, только не на них.

– Ясно, – кивает Ольга Михайловна. Без эмоций. – И как вы оба отреагировали на это заявление?

– Я не верил ни секунды, – голос Жени режет тишину, твердый и четкий. – Это ложь, и я прекрасно это знаю. Но Карина... Карина усомнилась. Не потому что она не верит мне, а потому что ее проблемы идут из ее семьи.

Вот оно. Произнесено вслух. Признание моего предательства. Не его, а моего. Я предала наше доверие, усомнившись в нем. Тепло от его руки в машине испаряется, сменяясь ледяным ожогом стыда.

– А что заставило вас поверить, Карина?

Я поднимаю на неё глаза. Вопрос простой. А внутри всё обрывается.

– Я...я не знаю. Шок, наверное. Она моя сестра. Мы выросли вместе. Она знала…, – я глотаю ком в горле. – Она знала все мои слабые места. И она... подкрепила это “доказательствами”. Фотографиями, перепиской…

– Смонтированными, – вставляет Женя. Не перебивая, а дополняя. Ставя точку.

– Но я этого не знаю, – голос срывается, становится выше. – И когда она сказала это... на моей свадьбе... у меня в голове просто что-то щелкнуло. Я увидела в себе… свою мать. Которая всю жизнь закрывала глаза на отцовские измены. И подумала: “Боже, это наследственность. Со мной поступили так же”.

В кабинете становится тихо. Я только что выложила самое грязное, самое постыдное. То, о чём даже себе боялась думать прямо.

– Вы чувствовали предательство?

– Да. Но не только его. Я почувствовала... стыд. Что меня опять обманули. Что я не разглядела. Как будто я... бракованная. И ещё злость. Дикую злость на них обоих. И... страх. Что всё, мой брак... всё это фейк, карточный домик.

Слёзы текут по лицу, я их не останавливаю. Здесь, кажется, можно.

Психолог поворачивается к Жене.

– Евгений, что вы чувствовали, когда Карина поверила сестре?

Он откидывается в кресле. Сжимает руки так, что белеют костяшки.

– Сначала шок и ярость. Потом... беспомощность. Как будто я стою за толстым стеклом, бью в него, кричу, а меня не слышат. А потом... обиду. Да. Я думал... я был уверен, что мы прошли такой путь. Что она знает, кто я. А оказалось, один голос со стороны перевесил всё.

Его слова словно удар. Точный и холодный. Он говорит не для того, чтобы сделать больно. Он говорит правду. И эта правда болит больше любой истерики.

Ольга Михайловна что-то пишет. Потом смотрит на меня.

– Карина, вы сказали “опять обманули”. Что вы имели в виду?

Сердце замирает. Самое страшное.

– То, что я... что мне сложно доверять. Мужчинам. Вообще. У меня отец... он постоянно изменял маме. Вся моя жизнь – это урок того, как нельзя доверять. Я думала, что справилась. Что с Женей всё иначе. А оказалось... достаточно одного толчка. Поэтому я здесь. Я хочу научиться верить. Не всем подряд, а ему. Того, кого выбрало мое сердце.

– Женя, вы знали об этих трудностях до свадьбы?

– Знал. Мы много говорили об этом. Я думал... надеялся, что своей любовью и надежностью смогу это... исправить. Заклеить.

Психолог мягко качает головой.

– Травмы детства “заклеить” любовью, к сожалению, нельзя. Их можно только проработать. Осознать. Карина, ваша реакция – это не слабость. Это автоматическая, выученная программа выживания. “Если близкий мужчина что-то делает, значит, он изменяет”. Ваша задача сейчас не корить себя, а научиться эту программу... перезагружать. С помощью разума, а не только эмоций.

Её слова падают, как капли холодной воды на ожог. Не исцеляют сразу, но притупляют боль. Я не сумасшедшая. Я... травмированная. В этом есть разница.

– А ваша общая задача, – она смотрит на нас обоих, – выстроить новые правила. Когда Карина чувствует приступ паники, что она делает? Замыкается? Нападает? А вы, Женя? Оправдываетесь? Злитесь? Вам нужен новый паттерн. Вам нужно найти что-то такое, что могло бы заменить негатив на позитив. Ритуал.

– Это звучит... глупо, – выдавливаю я.

– Сначала и будет глупо. Потом станет привычкой. А потом естественным. Вы же не хотите, чтобы вами управляли старые страхи?

Мы переглядываемся с Женей.

– Нет. Не хотим.

– Вот и отлично. На сегодня достаточно, – говорит Ольга Михайловна. – Домашнее задание на неделю. Ловить моменты, когда у Карины включается “сирена тревоги”, на ровном месте и проговаривать это. А Жене не спорить, а подтверждать: “Я тебя слышу. Это твой страх. Но я здесь”. Договорились?

Мы киваем. Встаём. Выходим.

В лифте та же гнетущая тишина, что и в машине по дороге сюда. Но что-то в ней изменилось. Она не такая беспросветная.

Женя нажимает кнопку первого этажа.

– Ну что? – говорит он. Голос усталый, но без злости. – Поехали отрабатывать новые паттерны?

Я смотрю на него. На его профиль, на знакомую линию скулы. И не могу сдержать слабую, дрожащую улыбку.

– Поехали. Но сначала, может, сходим куда-нибудь поесть. Я... я после всего этого готова съесть слона.

Он поворачивается ко мне. В его глазах впервые за этот долгий день мелькает что-то похожее на тепло. Надломленное, усталое, но теплое.

– Без проблем, – он снова берёт мою руку.

Двери открываются. Мы выходим в вестибюль, и его рука в моей кажется, чем-то надежным. Мою проблему вытащили на свет. Назвали. И теперь с ней можно что-то делать.

Глава 18

София

Они вместе. Несмотря на то, что я сказала. Несмотря на фотографии, видео, переписки. Они все еще вместе. Живут под одной крышей.

Это простое, очевидное наблюдение сводит меня с ума. Я сижу за рулём своей малолитражки, припаркованной на противоположной стороне улицы от их дома, и не могу понять, как такое возможно.

Это же Карина. Ее слабость в доверии. Я же все продумала. До мелочей. Она не могла его простить.

Я вижу, как свет в окнах их квартиры гаснет. Как через пару минут они вдвоем выходят прогуляться. Они не держатся за руки, нет. Но они идут рядом. В одной плоскости. Без той разбитой, зияющей пропасти, которую я так старательно создавала между ними.

Женя не пытается её обнять. Они просто идут и разговаривают. Карина улыбается. И в этом спокойном, почти бытовом единстве я вижу свой полный провал.

– Как такое возможно?! – кричу я в пустоту салона и с силой бью ладонью по рулю.

Всё шло по плану. Свадьба разрушена. Карина в истерике. Родители на моей стороне. Он загнанный в угол зверь, которого оставалось только добить. А теперь что? Они просто... взяли и пошли гулять? Как будто ничего не случилось?

Мои ногти впиваются в кожу на бедрах.

Не может быть! Этого не может быть. Она должна была его возненавидеть. Выгнать. Сломаться окончательно. Её картинка идеального мира должна была рассыпаться в прах, и она должна была валяться в этом прахе, а я бы сверху смотрела и... и что?

Я бы получила моральное удовлетворение? Нет. Не только. Удовлетворения мало. Я бы заняла её место. Её дом. Её жизнь. Всё, что она так легко взяла, не оглядываясь на меня.

А они просто ГУЛЯЮТ!

Глаза заливает горячей, бессильной влагой. Я быстро их вытираю. Нет. Я не буду плакать. Я не та, кто плачет. Я та, кто действует. Если их спокойствие – это новый уровень игры, то я должна играть грязнее. Наглее.

У меня под сердцем ребенок. Мой козырь. Но пока он не родился, он абстракция. Нужно что-то более острое. Более реальное. То, что заставит нашего отца вспомнить, что он, вроде как, мужчина и глава семьи. То, что заставит мать забыть о любых попытках полюбовно договориться с Кариной и снова ринуться в бой, защищая свою несчастную, беременную дочь.

Мысль приходит мгновенно, готовая, отточенная годами наблюдений за их слабостями.

Я завожу машину и еду к родителям. Мысли лихорадочно крутятся, складываясь в новую историю. Она должна быть проще предыдущей. Без сложных монтажей и скриншотов. Просто крик о помощи. Я влетаю в дом, не снимая куртку.

– Мама! Папа!

Они сидят на кухне, пьют чай. На их лицах усталость и растерянность после последнего скандала. Идеальный фон.

– Что случилось, дочка? – мать вскакивает, её лицо сразу искажается тревогой. Отец лишь тяжело смотрит на меня. Я позволяю голосу задрожать. Не так, как в кафе с Кариной, с холодным расчётом. Сейчас я должна быть настоящей. Настоящей жертвой.

– Он... он был у меня. Женя. Он приходил ко мне, – мама ахает. Отец медленно ставит кружку на стол.

– И что? Он готов развестись с Кариной и взять на себя ответственность за вашего ребенка?

– Нет…, – я качаю головой и делаю шаг назад, будто мне страшно даже вспоминать. – Все намного хуже. Он сказал... он сказал, что этот ребенок ему не нужен. Что я должна... должна от него избавиться. Что он заплатит за всё. За клинику, за молчание. Только чтобы я не портила ему жизнь.

Это чистой воды бред. Даже в моем воспаленном мозгу это звучит неправдоподобно. Но я смотрю на отца и вижу, как в его глазах загорается знакомая, тупая ярость. Он верит не словам, а образу. Зять, испортивший одну дочь, теперь хочет избавиться от второй. Это вписывается в его картину мира.

– Что?! – его рёв заставляет меня вздрогнуть, сжаться в тугую пружину. Он вскакивает, и стул с грохотом падает на пол. – Как он СМЕЕТ?! Заставлять мою дочь идти на такой шаг!

– Витя, успокойся! – кричит мама, но её глаза уже полны слез. Не из-за моих страданий. Из-за нового удара по хрупкому фасаду семьи. – Софочка, милая, ты уверена? Может, ты не так поняла?

– Мама, он был такой... холодный, – я обнимаю себя за плечи, голос превращаю в шепот. – Он кричал, что у него есть связи, что я ничего не докажу. Что если я не соглашусь... он найдёт способ заставить меня. Я так испугалась…, – всхлипываю я.

Последняя фраза делает свое дело. Отец хватается за телефон.

– Всё. Хватит. Я сейчас же поговорю с твоей сестрой. А потом с ним.

– Папа, нет! – я вцепляюсь ему в руку, играя в самоотверженность. – Не надо! А если... если он разозлится и сделает что-то такое, от чего я потеряю нашего ребенка?! – этот наигранный страх заставляет его вспыхнуть. Он вырывает руку.

– Пусть попробует! Я покажу этому выродку! Он думает, что может безнаказанно уродовать жизни моих детей? Не позволю!

Он уже набирает номер. Не Жене. Карине. Как обычно, заходит издалека. Пытается открыть ей глаза на ее мужа, и это еще лучше. Она опять начнет сомневаться.

Идеально. Мать обнимает меня, прижимает к себе, бормочет утешения. Я прячу лицо на ее плече, чтобы скрыть улыбку. Она дрожит, но я нет. Я слышу, как отец кричит в трубку, его лицо багровеет.

– ... немедленно передай своему мужу! Если он тронет хоть волос на голове моей дочери, я ему все кости переломаю! Замолчи, Карина! – взрывается он. – Ты разводишься! Что значит это твоя жизнь?! Твой муж угрожает твоей сестре, а ты продолжаешь с ним жить! У тебя совесть вообще есть? Твоя сестра беременна, Карина. Беременна от твоего мужа, а он заставляет ее пойти на шаг, о котором она будет жалеть всю оставшуюся жизнь! Это последний раз, когда я тебе говорю, чтобы ты развелась с ним по-хорошему! – он вешает трубку. Тяжело дышит. Его глаза блестят мутным светом праведного гнева.

Я тихо всхлипываю в плечо матери, пока внутри ликует холодное, злое торжество.

Если Карина отказывается верить мне, то родителям она точно поверит. Усомнится. Тем более, ее ранимая душа… она теперь увидит своего мужа с другой стороны. Жестокого, беспринципного.

Теперь они точно не будут спокойно гулять вечерами. А я молча постою и подожду. Подожду момента, когда Карина разочаруется в нем и прогонит.

Глава 19

Женя

Телефон Карины звонит как раз в тот момент, когда мы подогреваем ужин. Обычный будничный вечер, который мы пытаемся наладить, как сломанный механизм, тикающий с перебоями. Она тут же включает на громкую связь и кладет телефон на стол.

Я слушаю внимательно. Каждое слово. Каждая реплика. В какой-то момент хочу ответить, но Карина прикладывает указательный палец к своим губам, показывая, что не нужно отвечать.

Я слушаю про Софию, которая что-то наговорила своим родителям про угрозы. Ее отец настаивает на разводе, но Карина… Я ее не узнаю. Она стала отстраненной, холодной. Раньше она бросилась бы в слезы, думала бы, как угодить родителям, но сейчас… она с холодной решимостью смотрит на меня и в ее глазах нет ни капли сомнения.

Я выключаю плиту. В животе тяжелеет холодный комок, но это не страх. Это ярость. Чистая, концентрированная. Они не унимаются. Не дают передышки. Хотят добить.

Ее отец обрывает разговор. Карина спокойно откладывает телефон в сторону.

– Ужин готов? – улыбается она.

– Да, – накладываю и ставлю перед ней тарелку.

Карина молчит секунду.

– Женя… отец в таком состоянии… Я не удивлюсь, если он ворвется сюда и продолжит скандал.

– Я знаю. Успел узнать его характер. Всё будет в порядке. Обещаю. Не переживай. Тебе и так несладко, но я обещаю, что мы со всем разберемся и все уладим , – касаюсь ее руки. Она теплая, мягкая, как и раньше.

– И что ты думаешь с ним делать? Ты же понимаешь, что они не оставят нас в покое.

– Знаю. Будем решать проблемы по мере их поступления. Кто первый прибежит наводить суету, с тем и будем бороться, пока не доберемся до истины. Осталось подождать совсем немного и мы узнаем правду о том, кто на самом деле отец ее ребенка.

– Ты прав, – как-то устало говорит Карина, возвращаясь к ужину.

Я оставляю ее на кухне, а сам иду в спальню, к тумбочке. Достаю диктофон. Маленький, невзрачный, купленный после первого визита Софии. Проверяю заряд, чищу микрофон.

План довольно прост. Записывать каждый контакт. Каждую угрозу. На случай, если всё дойдёт до полиции или суда. Не думал, что пригодится так скоро, но, по всей видимости, семья Карины жаждет нашего развода. Кладу диктофон в карман джинсов. Иду к входной двери, смотрю в глазок. Тишина.

Возвращаюсь на кухню, смотрю в окно на пустой двор.

– Думаешь он…

– Уже, – отвечаю Карине, наблюдая за тем, как его старый внедорожник заруливает во двор, с визгом тормозов. – Карина, прости, но, кажется, ты единственный нормальный человек в вашей семье. И я удивляюсь, как так вышло.

– Может, я не их дочь? – пытается шутить она, и я невольно улыбаюсь. Мы впервые расслабляемся. Не думаем о плохом и просто доверяем друг другу.

– Это многое бы объяснило, – подшучиваю я и тут же слышу стук в дверь квартиры.

Иду в коридор. Открываю. На пороге Виктор Иванович, его лицо налито кровью, кулаки сжаты. Он даже не пытается выглядеть сдержанным.

Я выхожу к нему. Стою с ним на площадке. Вечер, сумерки, из-за дверей соседей доносится запах ужинов и звуки телевизоров. Идиллия, на фоне которой сейчас разыграется очередной акт нашего семейного цирка. Он видит меня, останавливается в пяти шагах. Дышит тяжело, как бык.

– А, вышел! Не спрятался в норке!

– Виктор Иванович, – киваю я спокойно. – Что на этот раз привело вас в столь поздний час?

– Ты ещё спрашиваешь?! – он делает шаг вперёд. – Ты моей дочке угрожать вздумал? Избавиться от ребёнка велел? Да я тебя сам…

Я не отступаю. Просто медленно достаю из кармана диктофон. Поднимаю его так, чтобы он видел. Нажимаю кнопку. Небольшой красный огонек загорается в полутьме. Его взгляд цепляется за маленький черный корпус. Ярость на его лице смешивается с недоумением.

– Что это? Игрушки?

– Это диктофон, Виктор Иванович, – говорю я ровным, бесстрастным голосом, как будто объясняю клиенту условия договора. – Всё, что вы сейчас скажете, будет записано. И после одного неосторожного, угрожающего слова эта запись мгновенно окажется у адвоката. А у него, между прочим, уже есть кое-какие материалы по вашим… коммерческим операциям, которые вы вели не совсем честно. И по тем налогам, которые вы благополучно “забывали” платить, – я не повышаю голос.

Я не ухмыляюсь. Просто излагаю факты. Факты, которые я узнал не сегодня. О его грязных делах шептались давно, я просто имел неосторожность пару раз услышать и запомнить. На всякий случай. На именно такой случай. Его лицо меняется. Багровая ярость сползает, обнажая сначала изумление, потом замешательство, а потом трусливую, паническую злобу. Он не ожидал такого поворота.

– Ты… ты что, шантажировать меня вздумал? – вырывается у него, но в голосе уже нет прежней мощи. Есть попытка сохранить лицо.

– Это не шантаж, – поправляю я. – Это информирование. Вы приехали ко мне на порог с угрозами. Я защищаюсь. Всё в рамках закона. Ваши проблемы с этим законом, как я понимаю, довольно крупные. Так что давайте без угроз. Это не сработает. Тем более у вас нет причин вести себя со мной подобным образом.

– Ты… ты сказал Софии…

– Я ничего не говорил вашей дочери. Она меня не интересует. Я женат на Карине и люблю ее. А если у вас есть сомнения, то я бы рекомендовал вам проверить голову Софии. По всей видимости, она живет в каком-то другом мире.

Он стоит, тяжело дыша, его взгляд мечется от моего лица к диктофону и обратно.

– Тварь… Думаешь, ты сможешь…, – шипит он, но уже тихо, почти про себя.

– Записывается, – напоминаю я, показывая на мигающий огонек. – Продолжайте, если хотите пополнить досье.

Он делает шаг назад. Потом ещё один. Его спина упирается в стену.

– Ладно…, – бормочет он. – Ладно, умник. Но это не конец. Я заставлю тебя закончить с этой грязью.

– Здесь нечего заканчивать. С Софией я не имею ничего общего, – говорю я чётко. – С Кариной мы женаты, и я сделаю все, чтобы сохранить наш брак и уберечь его от таких, как вы. Уезжайте, Виктор Иванович. И передайте Софии, что следующий ее выпад, любая ложь в адрес меня или Карины, и я не ограничусь диктофоном. Я подам на нее иск за клевету. И, поверьте, у меня уже есть кое-какие материалы.

Он не отвечает. Просто разворачивается и быстро спускается по лестнице. Я возвращаюсь домой. Подхожу к окну, наблюдая за тем, как он выезжает со двора. Я стою ещё минуту, слушаю, как звук мотора затихает вдали. Потом нажимаю кнопку остановки записи. Рука не дрожит. Внутри пустота и холод.

– Жень, ты как? – тихо спрашивает Карина, осторожно касаясь моей ладони. Я тут же переплетаю наши пальцы.

– Я в порядке, пока ты держишь мою руку, а с остальным мы разберемся.

– Ты записал ваш разговор? – она смотрит на диктофон в моей руке.

– Да, – спокойно говорю я.

Карина кивает. Но в её глазах нет облегчения. Только грусть. Грусть от того, что её отца пришлось останавливать угрозой разоблачения. Что семья, в которой она выросла, превратилась в поле боя, где побеждает не тот, кто прав, а тот, у кого больше компромата.

– Прости, – шепчет она.

– Это не твоя вина. Это их выбор. А мы сделаем свой.