Текст книги "" Всехние" дети детского дома (СИ)"

Автор книги: Наталья Добровольская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава 5. Дела житейские и литературные.

Глава 5. Дела житейские и литературные.

Время не шло, а летело, дни бежали за днями. Подруги прижились в детском доме, Надя и Айгуль были здесь почти постоянно, изредка уходя по делам, Сима и Глаша уезжали на репетиции, но вечерами почти всегда были с детьми, если не выступали где – нибудь с концертами или не гуляли со своими друзьями – мужчинами. Помогали им и парни, Вася и Алексей действительно смогли организовать дежурство, и каждый вечер кто-то из их друзей ночевал в доме, охраняя покой всех живущих.

Иосиф Виссарионович выполнил свое обещание, и к ним однажды пришел незаметный человек неприметной наружности, отрекомендовавшийся референтом Берии и назвавший только свое имя и отчество – Николай Николаевич. Он все осмотрел в доме, переговорил с некоторыми детьми, но делал это так спокойно и тактично, что страх, который вначале вызвала его должность, быстро прошел, и все его стали воспринимать, как и остальных жителей – существует, не мешает, помогает, вот и ладно.

Но по его распоряжению в детдоме продукты и одежда стали более разнообразными, появилась даже аптечка, про которую девушки как-то запамятовали.

А однажды, видимо, узнав подробности дела реального Вовки Шлыкова, он попросил Володю – Попаданца собрать всех мальчишек и рассказать им свою историю, сделав для всех вывод, что "спички детям не игрушка", а порох и сера от головок спичек – понятия очень взрывоопасные во всех смыслах, что тот и сделал со всей ответственностью.

На территории детдома появились и незаметные люди, ненавязчиво следившие за порядком, делами и заботами и взрослых, и детей. Они настолько примелькались, что также стали вскоре восприниматься, как часть "пейзажа", незаметной и неяркой, возится такой дворник– садовник во дворе, поглядывая внимательно по сторонам, вот пусть и возится. Тем более эти незаметные люди помогали во всех делах, привели в порядок территорию, подстригли деревья, почистили парк, сделали весь его облик более благоустроенным.

По просьбе Нади, Николай Николаевич переговорил с Тракториной, записал данные ее родных и твердо пообещал разыскать их. С Надей о ее снах про будущее он пока не заговаривал, присматривался к ней, но Володя, по просьбе девушки, тоже стал вспоминать и записывать своим каким-то хитрым математическим шифром все то, что помнил не только о Войне, которая еще будет, но и событиях в Афганистане и особенностях боевых действий в разных условиях и разные технические подробности, которые смог вспомнить из институтского обучения.

Ну и песни, конечно,куда без них, особенно военные, да и лирические, оказалось, как каждый пацан Володя раньше на гитаре во дворе "три аккорда" потихоньку бренчал, вот и вспоминал он популярные песни его времени, от которых Надежда по возрасту уже далековата была.

Они договорились, что пока не будут открывать его тайну, все будет рассказывать девушка как очередные сны из будущего, причем пока только в общих чертах, без особой конкретики – сны же ведь. Все же наши попаданцы пока побаивались полностью раскрываться перед людьми в форме.

Приезжал и Михайлов, много репетировал с Глафирой и Марусей, которая привязалась к этому большому и доброму человеку, так же, как и он к ней.

Он постоянно привозил сладости и игрушки для детей, вникал в их заботы, стал для всех таким общим дядей или дедушкой.

А Надя уже примерно набрасывала, какие песни можно "подарить" ему в благодарность. И в первую очередь у нее всплыла в памяти знаменитая песня Александры Пахмутовой на стихи Николая Добронравова «Как молоды мы были», которую исполняли Александр Градский и Дмитрий Хворостовский, каждый в своем стиле, но оба прекрасно и потрясающе. Наде подумалось, что и бас Михайлова тоже сюда чудесно подойдет.

Но пока песню эту оа оставила про запас, на более поздний возраст, певец был еще в средней поре, да и соратники Сталина, которым эта песня предназначалась, были еще относительно молоды для этого текста.

А сейчас, конечно, Надя хотела "подарить" Михайлову две замечательные песни, которые прекрасно подходили к этому времени – "С чего начинается Родина", как отражение разговоров и рассуждений детей, и "Я люблю тебя, жизнь", которые замечательно исполнял Марк Бернес. Но запись слов песен требовала времени, которого катастрофически не хватало.

Помощник Берии сообщил Наде, что в ближайшее время ее должны вызвать в Союз писателей, чтобы официально оформить статус как писателя – ведь она уже стала широко известна как поэт, автор слов многих песен, а без членства в Союзе она пока никто и звать ее никак. Вот и пришлось девушке срочно составлять сборник своих – несвоих стихов, вспоминая и записывая все уже спетое ею и другими.

Оказалось уже их достаточно, и девушка срочно записала все тексты в один сборник, расположив по темам, начав с патриотических текстов. Всего оказалось уже зарегистрированными ровно шестнадцать песен, а это очень много для начинающего автора.

Иные авторы сочиняют за всю жизнь три – четыре текста и живут припеваючи во всех смыслах этих слов всю свою жизнь, эксплуатируя свой статус, а тут какая-то девчонка «нос утрала» этим широко известным в узких кругах авторам. И Надя понимала, что явно вызовет проблемы и острую зависть у этих людей.

Но делать нечего, "воробьи" – песни уже вылетели, их не поймаешь. С этими мыслями и пошли Надя и Николай Николаевич, фамилию и должность которого девушка так и не узнала, в Московский Союз писателей, который был создан относительно недавно, в тридцать четвертом году на Первом съезде писателей СССР.

В данное время Союзом руководил знаменитый писатель Александр Фадеев.

Согласно Уставу, приём в члены Союза писателей был делом серьезным и ответственным и производился на основании заявления, к которому должны были быть приложены рекомендации трех уже реальных членов Союза.

Писатель, желающий вступить в Союз, должен был иметь две опубликованные книги и представить рецензии на них. Заявление рассматривалось на заседании местного отделения СП СССР и должно было при голосовании получить не менее двух третей голосов, затем его рассматривал секретариат или правление СП СССР и для принятия в члены требовалось не менее половины их голосов.

Конечно, ничего этого у Нади пока не было, она не очень то и понимала, как будет решена данная проблема. Но раз сказано быть на месте и ждать собеседования, она и ждала, а рано утром на следующий день села в подъехавшую очередную черную машину, в которой уже сидел за рулём один Николай Николаевич, доброжелательно ей улыбавшийся.

Союз писателей был огромной организацией с четкой структурой. Внутри его были организованы различные секции по направлениям. Каждую секцию возглавлял секретариат или бюро. Были секции прозы, поэзии, критики, драматургии, секция детской литературы, секция по литературам народов СССР, иностранная, секция по работе с молодыми писателями и даже оборонная секция.

Председателем секции поэтов в это время был Николай Семенович Тихонов, человек очень интересной и достаточно непростой судьбы. Он родился еще до Революции и даже успел послужить во время Первой Мировой Войны в Гусарском полку, участвовал в боях, был контужен.

Николай Семенович сразу принял Революцию и перешел служить в войска Красной Армии. В это же время он начал писать стихи, был знаменит по своему стихотворению «Баллада о гвоздях», строчку из которой «Гвозди бы делать из этих людей, Крепче б не было в мире гвоздей» часто вспоминают и в будущем.

Он активно занимался общественной деятельностью, много ездил по стране, в частности на Кавказ. Занимался переводами грузинских, армянских, дагестанских поэтов, был членом правления «Издательства писателей в Ленинграде», фактически, жил на несколько мест.

В эти же годы он с советской делегацией присутствовал на Конгрессе в защиту мира в Париже. Неоднократно выступал с политическими заявлениями, поддерживающими линию советского руководства.

И такому активному и влиятельному человеку, как мы понимаем, часто просто не хватало времени на рассмотрение всех организационных вопросов поэтической деятельности, заседания он посещал изредка. А вот в его отсутствие, эти функции выполнял Степан Петрович Щипачёв, еще молодой, сорокалетний поэт, известный позже всем по знаменитым строчкам:

Любовью дорожить умейте,

С годами дорожить вдвойне.

Любовь не вздохи на скамейке

и не прогулки при луне.

Все будет: слякоть и пороша.

Ведь вместе надо жизнь прожить.

Любовь с хорошей песней схожа,

а песню не легко сложить.

А в тридцатые годы одним из самых популярных среди советских детей было стихотворение Степана Щипачёва о красном галстуке:

Как повяжешь галстук, Береги его:

Он ведь с красным знаменем Цвета одного.

А под этим знаменем В бой идут бойцы,

За Отчизну бьются Братья и отцы.

Человек он был доброжелательным, спокойным, симпатизировал молодым начинающим авторам. Но кроме него, в секции еще должны были присутствовать неизвестные пока Наде люди, вот их мнение ее и волновало.

Приехали они к знаменитому Центральному дому литераторов, который существует и в будущем по адресу улица Поварская, дом пятьдесят два.

Расположенное в самом сердце столицы, это очень красивое помещение выходило фасадами двух своих зданий на улицу Поварскую, сейчас она называлась улицей ВорОвского, и Большую Никитскую улицу, носившую в это время имя Герцена.

Выйдя из машины, протянув руку девушке и помогая выйти ей, ее спутник зашел вместе с ней в красивое здание Дома Литераторов. Далее он достаточно легко и непринужденно прошел мимо дежурного в форме, который только молча козырнул ему. Надя шла шаг в шаг, в своем уже привычном «комсомольском прикиде» она казалась маленькой лодочкой, следовавшей за большой баржей.

Пройдя гулкими коридорами мимо многочисленных дверей с разными надписями, они подошли к двери, на которой было написано «Секция поэтов». Сопровождающий почти затолкал вдруг оробевшую девушку в приемную перед кабинетом, где в ожидании уже сидели несколько солидных мужчин, по сравнению с которыми девушка выглядела еще моложе, совсем ребенком.

Вдруг дверь открылась и оттуда выскочила ругающаяся чуть ли не матом молодая женщина, которой, видимо, отказали в приеме в Союз. Она кричала, что причина этого – травля ее по национальному признаку, хотя, как шепнул ей сосед справа, назвавший даму Миррой Хенкиной, единственной причиной этого было неудовлетворительное качество её стихов, по его мнению, она была не поэт, а графоман. (действительная история, рассмотрение которой продолжалось довольно долго.)

Надя оробела еще больше, но, поощряемая своим спутником, вскоре зашла в сам кабинет, где за большим столом сидели строгие мужчины в костюмах и галстуках. Они о чем-то разговаривали между собой и делали вид, что не замечают стоявшую перед ними, как ученица перед грозными учителями, девушку. Степана Щипачева, которого Надя смутно помнила по более поздним фотографиям, среди них не было, и девушка совсем приуныла. Сопровождавший ее мужчина скромно сел в уголке, тем не менее, внимательно всех оглядывал.

Наконец, мужчины соизволили обратить на девушку внимание, и один из присутствующих сухо ее представил:

– Надежда Кузнецова, начинающий поэт, – и передал сидящим сборник ее стихов, который подал им ее «нянь».

– Все это хорошо, – небрежно перелистали ее тетрадку один из мэтров, – но печатные работы у вас есть?

– Нет, – почти шепотом сказала девушка, не ожидающая от этих строгих людей ничего хорошего.

– Будут, – вдруг отозвался из угла ее сопровождающий.

– Постойте, постойте, это вы написали слова к песне «И вновь продолжается бой»? Я слышал ее на партийной конференции. Очень сильные стихи, даже удивительно для столь молодой поэтессы, – поднял голову кто-то из мужчин.

Надя кивнула, ободренная похвалой.

– Но вот эти ваша «Глафира» и «Проснись и пой!», это же черт знает что такое! Как так можно, сочинять такую пошлость после таких прекрасных стихов о Партии и Родине! И стихи у вас как будто разными людьми написаны, разными стилями и размерами,– проговорил другой мужчина, листая ее тетрадь.

– Бедная «Глафира», и здесь ее ругают! – вздохнула про себя девушка, но решила вновь защитить эту забавную песенку и оправдать разносортицу своих стихов, которую верно подметил мужчина.

– Вот скажите, стихотворения «Пророк», «Памятник» и «Сказку о Попе и работнике его Балде» один же автор написал, Александр Сергеевич Пушкин? Но если бы вы этого не знали, можно ли было поверить в это, настолько различаются и размером, да и самим содержанием эти стихи? – горячо проговорила девушка.

– Вы не Пушкин, – буркнул мужчина, но больше не стал продолжать этот разговор.

– Скажите, девушка, а кто вы по профессии, чем занимаетесь, сколько вам лет? – голос вроде был доброжелательным, но так и чувствовалось, что присутствующий хочет намекнуть, что рано ей еще в их ряды вступать, «со свиным рылом в калашный ряд» лезть.

– Я студентка педучилища, мне восемнадцать лет, – девушка уже ни на что не надеялась и готова была покинуть этот кабинет и строгих людей немедленно.

Возникло молчание, мужчины переглянулись многозначительно между собой и продолжали листать многострадальную тетрадку, передавая ее друг другу, а Надя поругала себя, что не успела записать хотя бы еще экземпляр своих текстов. Ей вскоре вернули уже несколько потрепанную тетрадь и вновь оглядели с ног до головы, видимо, вынеся соответствующее решение, которое и стали оглашать:

– Ну что же, товарищи, я думаю, что.., – но не успел закончить эту фразу главный, судя по всему, из присутствующих, как дверь открылась, и в помещение вошел человек, которого Надя никак не ожидала увидеть.

Это был сам Александр Сергеевич Щербаков, который, как мы уже упоминали, как раз и курировал писательскую организацию.

Он узнал девушку почти сразу и стал напористо говорить, как будто они расстались только что:

– Надежда Кузнецова, здравствуйте! Рад вас видеть. Какие-то проблемы? Надеюсь, что автора таких замечательных текстов, что мы услышали на городской партийной конференции, обязательно примут в Союз писателей! Пластинки с вашими песнями разошлись отлично, надо бы и сборник стихов издать. Сам Иосиф Виссарионович очень их хвалил, да я знаю, что вы недавно виделись с им. Так что, товарищи, надеюсь, проблем не будет?

Естественно, товарищам писателям пришлось подтвердить эти слова и согласиться со всем, «переобувшись в воздухе», как выражались в будущем. Настроение их резко изменилось, они уже заискивающе улыбались девушке и делали вид, что искренне ей симпатизируют. Ее сопровождающий только улыбнулся в уголке и подмигнул девушке.

– Все сделаем и в ближайшее время и сообщим, проблем не будет, – что еще оставалось сказать этим писателям?

– Вот и отлично, а теперь можно отпустить товарища Кузнецову отдыхать, а с вами мне надо решить пару вопросов, – это было сказано таким «кровожадным» тоном, что Надя поспешила покинуть кабинет, чтобы и ее не «съели» за компанию.

Николай Николаевич опять молча предложил девушке следовать за ним, и они благополучно покинули это негостеприимное высокое здание.

– Вы знаете, Надя, я ужасно хочу есть. Давайте зайдем в ресторан Дома писателя, это совсем рядом, там отличная кухня, – тон мужчины был уже совсем другим – дружеским и доброжелательным, располагающим к себе, и Надя кивнула, соглашаясь, ей тоже после всех этих строгих разборок ужасно захотелось пообедать.

______________________________________________________________________________

https://dzen.ru/a/YodOA6wuF3O_HYRf – Этот страшный и манящий «Союз писателей». Кого принимали, а кого и почему исключали из списка писателей СССР.

https://vakin.livejournal.com/1998152.html – Путеводитель по Союзу советских писателей. Серия 1.

https://cont.ws/@vas67/2615639 – Сотни графоманов стремились в Союз Писателей через доносы и истерики.

https://stihi.ru/2020/04/11/2979 – Имя на поэтической поверке. Николай Тихонов.

https://stihi.ru/2024/01/06/2016?ysclid=m0qd119shx669809706 – Имя на поэтической поверке. Степан Щипачёв.

https://archistorik.livejournal.com/159210.html – Дом Союза писателей СССР.

https://rutube.ru/video/f13384a71fd9577cfb01c475ce497d4d/?r=w – Александр Градский – «Как молоды мы были». 1988. Композитор Александра Пахмутова, стихи Николая Добронравова.

https://rutube.ru/video/a60f6d75fa9699fcbb58a648d0cc1004/?r=wd – Марк Бернес – «С чего начинается Родина». Композитор – Вениамин Баснер. Слова – Михаил Матусовский.

https://rutube.ru/video/74d7519b014da5941fac82c40d7835f0/?r=wd – Марк Бернес – «Я люблю тебя, жизнь». Музыка Эдуарда Колмановского, стихи Константин Ваншенкин.

Глава 6. «Мы ехали шагом, мы мчались в боях».

Глава 6. « Мы ехали шагом, мы мчались в боях».

Надя со своим таинственным спутником, действительно, только буквально завернула за угол, как они оказались в знаменитом Доме Советского писателя, более известному по своему более позднему названию, как Центральный Дом литераторов, или ЦДЛ, как коротко его все сокращали. Он примыкал боком к главному зданию, но был более старинным и необычным.

История Дома писателей такова. Вначале тридцатых годов московские авторы пожаловались Горькому, что у них нет своего клуба. Горький передал эту просьбу Сталину. Тот перебрал все здания, находившиеся рядом с Союзом писателей и остановился на бывшем особняке графа Олсуфьева, принадлежащем в это время посольству США.

– Америка плохо относится к нам, – сказал он.

– Заберём этот дом у американцев, отдадим его писателям, а когда Америка изменит своё отношение, мы найдём американцам другое помещение, – решил Иосиф Виссарионович, и особняк заполонили советские литераторы.

Хотя во время Войны на краткое время советско – американские отношения относительно улучшились, и они даже были союзниками по Антигитлеровской коалиции, здание посольству так и не вернули, писатели там уже обосновались очень плотно! А американцы позже поселились на Новинском бульваре, в более скромном здании.

Особняк на Поварской построил и декорировал в конце девятнадцатого века московский архитектор Петр Бойцов. Заказчиком выступал князь Борис Святополк – Четвертинский, ведший свою родословную от «племени Рюрика» и от киевского великого князя Святополка. Эта семья была окружена созвездием великих и знаменитых имен и сама славилась сильными благотворительными традициями.

Прадед князя, Дмитрий Александрович Гурьев, граф, министр финансов, именно он, по легенде, придумал рецепт знаменитой «гурьевской каши». А тетка, княгиня Наталья Борисовна Шаховская, основала общину сестер милосердия «Утоли мои печали» в Лефортово, которая активно оказывала помощь самым нищим и обездоленным людям.

Сам Борис Владимирович много путешествовал, фраппировал Москву белым колониальным шлемом, а бальный зал нового дома – Дубовую гостиную – отделал контрабандным сандаловым деревом, которое привез из одной из своих поездок по Индии.

После смерти князя дом приобрела графиня Александра Андреевна Олсуфьева, гофмейстерина великой княгини Елизаветы Федоровны, вдова генерала от кавалерии и известного филолога, знатока Древнего Рима. По ее имени дом и называли Олсуфьевским.

После революции особняк национализировали. Одно время тут были жилые квартиры, а в мае тридцать четвертого года здесь и появился Дом советского писателя. Фактически в этих помещениях решения правления Союза Писателей, резиденция которого располагалась в соседнем так называемом «особняке Ростовых» на Поварской, в пятьдесят втором доме, предстояло наполнять живым содержанием.

Именно эта организация стало прототипом знаменитого МАССОЛИТа из романа Булгакова. Именно здесь занимались решением профессиональных и бытовых вопросов советских литераторов. Здесь советские писатели, поэты, критики, сценаристы и прочие окололитературные деятели получали зарплату, подавали документы на отпуск, решали пресловутый "квартирный вопрос" и так далее.

В романе этот дом назывался «Домом Грибоедова» на том основании, что будто бы некогда им владела тетка писателя – Александра Сергеевича Грибоедова. И с легкой руки членов МАССОЛИТа все говорили просто – «Грибоедов».

"Более того, один московский врун рассказывал, что якобы вот во втором этаже, в круглом зале с колоннами, знаменитый писатель читал отрывки из «Горя от ума» этой самой тетке, раскинувшейся на софе…", – так иронично отмечал Булгаков.

Говорят, что Дубовая гостиная этого прекрасного дома одно время являлась ложей московских масонов. Пришедший однажды туда император Александр III сломал на узкой деревянной лестнице ногу. И вот якобы, после кончины самодержца, его дух нет-нет да и наведывался в особняк Святополка-Четвертинского, чтобы попугать местных новых посетителей.

Но сейчас здесь был дух совсем других людей, советских писателей, «инженеров человеческих душ», как пафосно они себя обозначали.

Молодые, никому еще не известные, и знаменитые мэтры пера считали этот дом своим родным, этому гостеприимному помещению посвящались стихи и книги, здесь «хорошие и разные писатели», имена которых позже стали гордостью русской культуры или благополучно всеми забыты, переживали трагические и смешные моменты своей судьбы, здесь всегда кипела жизнь.

Этот дом не был пропитан официальной казенщиной, как предыдущее здание. Это было любимое неофициальное место сбора литераторов всех рангов, их клуб, место тусовки, как сказали бы в будущем.

И, конечно, самым любимым и почитаемым помещением здесь был ресторан, где начинающий писатель мог обедать или ужинать за одним столом с маститым автором и бойко обсуждать и даже критиковать другого, не менее уважаемого писателя. И как точно отмечал Михаил Афанасьевич, "по справедливости этот ресторан считался самым лучшим в Москве."

Кухня здесь действительно была великолепной, но попасть сюда было не так и просто, пускали только членов Союза писателей по предъявлению членского билета.

И как отмечал Михаил Афанасьевич в своем романе, "всякий посетитель, если он, конечно, был не вовсе тупицей, попав в Грибоедова, сразу же соображал, насколько хорошо живется счастливцам – членам МАССОЛИТа, и черная зависть начинала немедленно терзать его. И немедленно же он обращал к небу горькие укоризны за то, что оно не наградило его при рождении литературным талантом, без чего, естественно, нечего было и мечтать овладеть членским МАССОЛИТским билетом, коричневым, пахнущим дорогой кожей, с золотой широкой каймой, – известным всей Москве билетом."

Ну и все мы помним знаменитую сцену посещения Коровьевым и Бегемотом ресторана МАССОЛИТа в «доме Грибоедова» в 28-й главе романа «Мастер и Маргарита», когда строгая гражданка, записывающая всех посетителей ресторана, требует у странной парочки именно такого удостоверения членов литераторской организации.

Строгий щуплый человек маленького роста, стоявший начеку при входе в это заветное помещение, и носивший, как узнала позже девушка, прозвище «Крошка Цахес», знавший, как поговаривали, всех писателей в лицо и по именам – отчествам, только молча поклонился Николаю Николаевичу и, смерив девушку оценивающим взглядом, посторонился и пропустил их в это «сакральное» место.

Главное помещение ресторана – обшитая дубом и украшенная колоннами из того самого контрабандного сандала Дубовая гостиная или Дубовый зал – был самым шикарным местом в этом шикарном здании.

С высоченного потолка свисала огромная люстра, которая, по слухам, предназначалась для вестибюля станции метро «Комсомольская», но Сталин подарил ее Горькому, а тот передал ее сюда, в Дом литераторов. Ее свет падал на столы с туго накрахмаленными скатертями и конусами салфеток. Стены, украшенные великолепными картинами, витражи окон, прекрасный паркет, все это поражало людей, впервые сюда зашедших.

Сервировались столы тоже не абы чем, а павловской посудой, изящной формы приборами и бокалами. Словом, было ощущение пребывания в настоящем «храме еды».

Тем более, что ведомственная писательская кухня много лет снабжалась самыми лучшими в СССР продуктами, в силу чего в меню ресторана не переводились не только икра или свежие огурцы даже зимой, но и рябчики, символ «буржуйской» жизни, или упоминавшиеся в знаменитом романе Степой Лиходеевым "порционные судачки а-ля натурель".

Читаешь описание меню этого знаменитого ресторана от Михаила Афанасьевича, и невольно глотаешь слюнки:

"Что отварные порционные судачки! Дешевка это, милый Амвросий! А стерлядь, стерлядь в серебристой кастрюльке, стерлядь кусками, переложенными раковыми шейками и свежей икрой? А яйца-кокотт с шампиньоновым пюре в чашечках? А филейчики из дроздов вам не нравились? С трюфелями? Перепела по-генуэзски? Десять с полтиной! Да джаз, да вежливая услуга! А в июле, когда вся семья на даче, а у вас неотложные литературные дела держат в городе – на веранде, в тени вьющегося винограда, в золотом пятне на чистейшей скатерти тарелочка супа-прентаньер? Помните, Амвросий? Ну что же спрашивать! По губам вашим вижу, что помните. Что ваши сижки, судачки! А дупеля, гаршнепы, бекасы, вальдшнепы по сезону, перепела, кулики? Шипящий в горле нарзан?!"

И, конечно, у какого-нибудь начинающего поэта от "сохи" или станка, не знавшего ничего вкуснее картошки с салом и принимавшего пищу у себя за шатким столом на коммунальной кухне, захватывал дух от красоты этого помещения и от блюд, здесь подаваемых, и он мог выразить эти чувства только восклицанием: «Во, бл…, живут же люди!», явно себя к ним не причисляя.

Поскольку дело происходило днем, зал ресторана был еще относительно пуст, бурная жизнь здесь начиналась чуть позже, к вечеру. И Наде сразу бросился в глаза столик, за которым сидел человек с грустными черными глазами, иронически на всех поглядывающий. Спутник Нади поклонился ему, а тот сухо кивнул в ответ и отвернулся. Недоумевающей девушке Николай Николаевич кратко бросил:

– Это Светлов, – и тут уже Надежда стала во все глаза смотреть на этого знаменитого поэта, которого, конечно, все знают по стихотворению «Гренада».

Это стихотворение было славой и проклятьем Михаила Аркадьевича, он очень сердился, когда все считали его автором только этого текста, ведь у него было еще очень много других замечательных стихотворений. Фразы из его стихотворений: «Этапы большого пути», «Откуда у хлопца испанская грусть?», «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути», стали поговорками и нередко употребляются людьми и в будущем, которые и не задумываются об их авторстве.

Таким же проклятием, добавим вскользь, была и роль Шурика для Александра Демьяненко, который доходил до белого каления, когда все считали его именно глуповатым студентом из фильма, а не взрослым известным актером. Но это реплика в сторону, а сейчас вернемся к нашим героям.

Еще больше Светлов гордился тем, что в годы массовых репрессий никто из литераторов не мог упрекнуть его в том, что он кого-либо оболгал или на кого-то написал донос, и признавался, что это «было сделать труднее, чем написать «Гренаду».

Мужу Надежды в будущем очень нравилось стихотворение «Итальянец», он знал наизусть весь этот достаточно большой текст, написанный Светловым в годы Войны, и он обожал читать это стихотворение в подвыпившей мужской компании, доводя собутыльников до истерики от смеха и восторга, проговаривая низким "инфернальным" голосом великие строки:

Черный крест на груди итальянца,

Ни резьбы, ни узора, ни глянца,-

Небогатым семейством хранимый

И единственным сыном носимый...

Молодой уроженец Неаполя!

Что оставил в России ты на поле?

Почему ты не мог быть счастливым

Над родным знаменитым заливом?

Надежда же очень любила одно из стихотворений Михаила Аркадьевича, поразившее и запомнившееся ей сразу, когда она его случайно прочитала в каком-то сборнике:

Чтоб ты не страдала от пыли дорожной,

Чтоб ветер твой след не закрыл, —

Любимую, на руки взяв осторожно,

На облако я усадил.

Когда я промчуся, ветра обгоняя,

Когда я пришпорю коня,

Ты с облака, сверху нагнись, дорогая,

И посмотри на меня!..

Я другом ей не был, я мужем ей не был,

Я только ходил по следам, —

Сегодня я отдал ей целое небо,

А завтра всю землю отдам!

Михаил Светлов, при рождении носивший простое еврейское имя и фамилию Мотл Аронович Ше́йнкман, был практически талисманом этого заведения. Редкий день он отсутствовал, постоянно занимая один и тот же столик, за который никто больше не осмеливался сесть.

Его шутки и меткие афоризмы расходились по всей Москве. Однажды автор довольно средней детективной пьесы, сразу прошедшей во многих театрах, купил на гонорар массивные золотые часы с не менее массивным золотым браслетом. Увидев это сооружение, Светлов усмехнулся:

– Старик, – сказал он, – а не пропить ли нам секундную стрелку? Ведь ты уже явно вошел в вечность!

А вот эта шутка поэта актуальна во все времена. Однажды, получив извещение об уплате за квартиру, Светлов гневно воскликнул:

– ЖЭК – Потрошитель!

Была и такая ситуация, достаточно страшная. Вызвали Светлова как-то в НКВД в 1937 году. Перед этим Михаил Аркадьевич зашел в Агентство по Охране авторских прав и попросил аванс: "Знаете, меня завтра посадят, надо что-то родителям оставить". Ему выписали четыреста рублей. Двести он оставил старикам – родителям, а на другие двести впервые от души напился. И в таком виде заявился в органы. Там решили так: "Если человек не боится и напивается, идя на Лубянку, то он точно сумасшедший! От таких никакого толку!" И его отпустили. По крайней мере именно так рассказывал всем эту историю сам Светлов.

Но больше всего Надежде нравился вот такой перл поэта. На вопрос, наступит ли коммунизм, Светлов отвечал, что сам доживет вряд ли, а вот детишек жалко.))))

Как ни странно, все это сходило ему с рук, хотя другой бы человек давно бы поплатился за эти шутки на грани фола.

Надежде очень хотелось подойти к этому очень необычному человеку, поговорить с этим ироничным мужчиной, добавить его автограф к коллекции уже собранных, но ее остановила сцена, когда на сунувшегося было к нему человека Михаил Аркадьевич так посмотрел, что того прямо сдуло вновь за его столик.

Но заинтересованный интерес молодой симпатичной особы, видимо, был ему приятен, поэтому он через несколько минут поднялся и сам подошел к их столу, обращаясь к соседу девушки:

– Кажется, мы с вами где-то встречались, но я запамятовал ваше имя – отчество.

– Николай Николаевич,– видимо, мужчина понял намек писателя, встречаться они могли только в соответствующей конторе.

– Присаживайтесь с нами, Михаил Аркадьевич. И позвольте вам представить начинающую поэтессу Надежду Кузнецову.

– Очень приятно познакомится, милая девушка, – разговор был по старомодному учтивым, и Наде безумно нравилось, что в сердце социалистической Москвы еще остались люди, соблюдающие «буржуазные политесы».