Текст книги "Штольманна. Отпускъ (СИ)"

Автор книги: Наталья Мусникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 10 страниц)

  – Вы были с госпожой Ягодиной?

  На красивом лице Аркадия Максимовича отразилось такое изумление, словно к нему весь сонм святых с небес снизошёл:

  – С чего Вы это взяли?

  Виктор Иванович с воистину христианским терпением напомнил себе, что клиент, тем более попав под следствие, может отличаться некоторой недогадливостью, особливо если матушка-природа острым умом и сообразительностью наделить его забыла, сочтя вполне достаточным пригожего лица и отменной стати.

  – Наина Дмитриевна сама призналась в том.

  – Она лжёт, – опять засверкал чёрными очами господин Разумихин, даже с колченого табурета вскочив, – я не был у неё, в том готов поклясться пред святой иконой!

  «Повезло Аннушке с мужем, – с теплотой и даже некоей отеческой гордостью подумал господин Миронов, – Яков Платонович – человек благоразумный, даже в критической ситуации думает головой, а не другой частью тела, располагающейся гораздо ниже, мда-с».

  Господин адвокат глубоко вздохнул, кивнул на табурет:

  – Присаживайтесь и постарайтесь успокоиться, криком да гневом мы ничего не добьёмся.

  – Я не был у Наины Дмитриевны, – пробурчал Аркадий Максимович, неохотно опускаясь на жёсткий табурет, занозистый даже на вид.

  – И где же Вы были?

  Господин Разумихин вскинул подбородок, опять очами сверкнул:

  – А это Вас не касается!

  Вот тут-то Виктор Иванович и подумал о том, что силовые методы дознания подчас очень даже недурственны. Николай Васильевич, когда Анну похитили, не церемонился с задержанным поляком и, видит бог, правильно делал! Иные хорошего обращения и не понимают.

  – Аркадий Максимович, – в голосе господина адвоката прорезалась сталь, – я спрашиваю отнюдь не из пустого любопытства...

  Господин Разумихин опять вскочил, злосчастный табурет не выдержал такого безобразного отношения к своему более чем почтенному возрасту и с грохотом рухнул, одна ножка отлетела и ударилась в стену.

  – Виктор Иванович, – прерывающимся от волнения голосом выпалил Аркадий Максимович, – я сказал, что провёл ночь с дамой, а дальнейшие расспросы считаю не только неуместными, но даже оскорбительными по отношению к данной особе!

  «А может, его из колыбели роняли? – господин Миронов машинально пощипывал бородку, что являлось признаком тщательно подавляемого раздражения. – Раз десять, не менее. У Гриши, несмотря на его юный возраст разумения и то больше, чем у сего господина».

  Адвокат предпринял ещё одну попытку достучаться до своего подзащитного, во имя справедливости и исполнения обещания, неосторожно данного Наине Дмитриевне.

  – Аркадий Максимович, уверяю Вас, что даме, которую Вы не хотите называть, никакого беспокойство причинено не будет...

  – Ха! – фыркнул господин Разумихин, непреклонно скрещивая руки на груди и отворачиваясь.

  – Она должна всего лишь подтвердить Ваши слова, – Виктор Иванович и сам удивлялся неиссякаемому источнику своего терпения, не иначе, Аннушка с Петенькой своими многочисленными фортебрасами закалили, – поймите, пока Ваши слова всего лишь ветер, а обвинение против Вас выдвинуто весьма серьёзное.

  – Если она сама не придёт к следователю и ничего не захочет рассказать, я тоже буду молчать, – отчеканил Аркадий Максимович.

  Господин Миронов глубоко вздохнул, коротко поклонился и вышел из камеры, дабы не обагрять своих рук кровью. Последнее дело калечить своего подзащитного, хоть он и напрашивается на хорошую взбучку.

  Покинув душную, несмотря на то, что относилась к категории дворянских, а потому выгодно отличавшуюся от других размерами и какой-никакой меблировкой камеру, в коей вместо грубо сколоченных нар была узкая кровать с тощим тюфяком, жидкой подушкой и жёстким солдатским одеялом, а также стоял неуклюжий стол и колченогий табурет, теперь уже на трёх ножках, Виктор Иванович направился на место преступления. Мешать проведению следствия господин адвокат никоим образом не собирался, просто ему очень хотелось пообщаться с благоразумным человеком, Штольманом, разумеется, дабы не разувериться в мудрости молодых мужчин. Но в гостинице адвокату сообщили, что Яков Платонович был да отбыл, а куда и зачем, то неведомо, пришлось Виктору Ивановичу, весьма недовольному пустыми хлопотами, вернуться домой.

  Настроение Якова Платоновича тоже оставляло желать лучшего. На месте преступления, небольшом комфортабельном номере в известной в городе гостинице, следов не было никаких. Номер блистал чистотой и порядком и был полностью готов к приёму жильцов.

  – Это что такое? – прошипел Штрольман, окинув молниеносным взором царящее вокруг благолепие и переводя ледяной взор на румяную пышечку в платье горничной.

  Девица смутилась, затеребила передник.

  – Так как же, барин, хозяин сказал, сыскные ушли, можно прибирать...

  – Хозяин сказал?!

  Голос Якова Платоновича смело можно было разливать в стеклянные флаконы как смертельное снадобье, способное изничтожить всё живое в десятках вёрст окрест. Горничная окончательно утратила румянец щёк, покрылась испариной и размашисто перекрестилась:

  – Вот Вам крест, барин, хозяин сказал. А я не виновата, мне что сказали, то я и сделала, вот Вам крест!

  Девица ещё раз перекрестилась, гадая, успеет ли дочитать отходную молитву или её вот прямо сейчас зашибёт этот страшный господин со стальными воистину змеиными очами. Штольман поджал губы, стиснул трость так, что даже дерево затрещало и приказал коротко:

  – Веди к хозяину.

  От облегчения, что, кажется, пронесло тучу мороком, девушка едва не обмочилась, так заспешила, что аж в ногах запуталась, чуть по лестнице головой вниз не полетела:

  – Сюда, барин, сюда, пожалуйте.

  Хозяин гостиницы, господин Рижский, лечил потрясение старым проверенным способом: коньяком. При виде нежданного посетителя, дерзнувшего вторгнуться в кабинет, рыжеватые брови Ильи Ивановича вопросительно приподнялись, но тем господин Рижский и ограничился, спросил хладнокровно:

  – Чем обязан?

  – Штольман Яков Платонович...

  – Вот как? – Илья Иванович отставил рюмку, вежливо улыбнулся. – Вы, случайно, не родственником будете нашему почтенному доктору, Штольману Михаилу Платоновичу?

  – Это мой брат, – Яков Платонович вознамерился продолжить разговор о том безобразии, что учинили в номере, но у господина Рижского явно были свои планы.

  Хозяин гостиницы всплеснул руками, широко улыбнулся и застрекотал так, что вставить хоть слово в бурный поток его речи было чрезвычайно затруднительно:

  – Рад, очень рад, смею заметить, у Вас великолепный родственник, такой замечательный доктор, я знаете, если у меня кто-то заболевает, непременно к нему обращаюсь. Да что же Вы стоите, Вы присаживайтесь. Глашка, чаю! А может, чего покрепче изволите? Вот-с, коньячок вполне недурственный, если поставщику верить, из самого Парижа.

  Иван Ильич всем своим видом демонстрировал радость от столь приятного, пусть и неожиданного знакомства, но господин Штольман давно уже на собственном не всегда приятном опыте усвоил смысл пословицы: «На языке медок, под язычком ледок», а потому строго потребовал, даже не дожидаясь, когда почтенный хозяин примолкнуть изволит (а делать этого он и не собирался):

  – Почему номер, в котором господина Костолецкого убили, полностью прибран?

  Господин Рижский хлопнул водянисто-голубыми глазами, заискивающе улыбнулся:

  – Так господин полицмейстер позволили.

  Яков Платонович выразительно вздёрнул бровь. Иван Ильич поёрзал в кресле, чувствуя себя мышкой, имевшей глупость принять спящего кота за сдохшего, пухлыми ручками развёл, глядя на Штольмана с видом святой невинности, к коей только нимба не хватало:

  – Я у Прокопия Кондратьевича спросил, мол, можно ли номер прибрать, сами понимаете, сезон сейчас горячий, кажин дён гости прибывают, цельному номеру простаивать невесть сколько накладно...

  – И? – поторопил хозяина гостиницы Яков Платонович.

  «Да что б ты провалился, проклятый», – мысленно окрысился господин Рижский, внешне сохраняя прежнюю елейную благость:

  – Прокопий Кондратьевич сказал, что преступник пойман, улики все собраны, а потому сохранять кавардак в номере более нет надобности...

  – А большой кавардак был? – с ноткой сочувствия спросил Штольман.

  Хозяин гостиницы предпочёл вопроса не услышать, ручками всплеснул, запричитал, заохал:

  – Срам-то какой в моём почтенном заведении...

  – О Вашей гостиницы разные слухи ходят, – небрежно заметил Яков Платонович, отметив для себя, что о кавардаке в номере следует горничную поподробнее расспросить, раз хозяин молчит.

  – Лгут!!! – так и вскинулся от нелицеприятного намёка почтенный хозяин гостиницы. – Сие наглая клевета завистников!

  Штольман вежливо улыбнулся, коротко кивнул, прощаясь:

  – Я тоже так думаю. Всего доброго.

  По выходе от сладостного до тошноты господина Рижского Яков Платонович поймал спешащую куда-то со стопкой свежих полотенец стройную, точно берёзка, черноглазую горничную.

  – Что угодно, барин? – с готовностью вопросила девушка, бросая на следователя из-под длинных ресниц огненные взгляды.

  – А скажи-ка мне, милая, большой ли кавардак был в комнате убитого господина Костолецкого?

  Горничная надула пухлые губки, плечиком точёным повела:

  – Да я, барин, не ведаю...

  – А если так? – в руке Штольмана как по волшебству появилась монетка.

  Черноглазая прелестница носик наморщила:

  – Боязно мне, хозяин наш страсть не любит, как с чужими о делах гостиничных болтают.

  Монетку сменила бумажка, быстро исчезнувшая в проворных пальчиках горничной. Девушка оправила юбку, заодно спрятав деньги, огляделась по сторонам и поманила следователя в тёмный закуток, нещадно вонявший кислой капустой.

  – Кладовая тут у нас, – шёпотом пояснила горничная, – коли кто подслушать захочет, так скрипучий пол выдаст, – девушка прислушалась, опять юбку одёрнула и торопливо зашептала:

  – Хозяин наш страсть не любит, как о делах в гостинице болтают, коли прознает, выгнать может, а то и прибьёт.

  – Есть что скрывать?

  Девушка выпрямилась, взглянула строго, даже сурово:

  – А вот про то барин не скажу, как не пытайте. Вы-то придёте да уйдёте, а мне тут жить.

  – Я могу защитить.

  – Ха, – фыркнула горничная, – вон, Олег Дмитриевич, царствие ему небесное, тоже много чего обещал, Зинка, дура, на его посулы клюнула, а толку? И его зарезали, и сама сгинула. Так что, нет уж, барин, я собой рисковать не стану, у меня братишка с сестрёнкой малые на руках, мамка хворая да бабка старая, мне помирать ну никак нельзя, они же все тогда сгинут, кто их, коли меня не станет, содержать-то будет? Ведь не Вы же в самом деле.

  Штольман почувствовал себя охотничьим псом, погнавшимся за лисой да натолкнувшимся на медведя-шатуна.

  – Что же ты, милая, в полицию-то не пойдёшь?

  – Потому что жить хочу, барин, – огрызнулась горничная. – И вообще, Вы мне заплатили за то, чтобы я Вам о номере рассказала, так и нечего о другом спрашивать. Бардак у Олега Дмитриевича был знатный, всё перевёрнуто, в кровать словно ядро попало, ящики все выпотрошены, их содержимое на полу валяется, бумаги переворошены, чернила пролились, с кровью смешались.

  – Искали, значит, что-то, – отметил для себя Яков Платонович.

  – Знамо дело, – горничная опять прислушалась, перекрестилась и шепнула лихорадочно, – тетр... – девушка так поспешно захлопнула рот, что зубы отчётливо клацнули, в сторону отпрянула, – не знаю я ничего, барин.

  – Пойдём со мной, – Штольман взял девицу за руку, но та вырвалась, в сторону отпрянула, головой исступленно замотала:

  – Никуда не пойду, Вас Христом-богом прошу не вмешиваться, а то и сами сгинете, и меня погубите. Прощевайте, барин, а разговора сего меж нами не было, не было и весь сказ.

  Горничная, точно испуганная лань, сбежала, нахмуренный Яков Платонович вышел из гостиницы. На улице оглянулся по сторонам, пробежал взглядом по окнам гостиницы, помстилось, в одном из окошек занавеска шевельнулась, затем махнул рукой, подзывая городового и приказал править в полицейское управление. Только на следующий день Штольман узнает, что нужно было хоть силком, да вытаскивать черноглазую горничную из богом проклятой гостиницы. Успокоенная отъездом странного, задающего страшные вопросы господина, а паче того тем, что господин Рижский ничего о беседе с сим господином не узнал, девушка приступила к выполнению своих обязанностей. Весь день пролетел в хлопотах, а вечером Илья Иванович выдал жалованье и любезно разрешил уйти со службы пораньше, дабы побольше с родными побыть. Обрадованная горничная вернулась домой, а через полчаса в крошечную избушку вломились грабители, проломившие хворой матери и старой бабке череп, зарезавшие маленьких мальчика и девочку и избивших, а после задушивших черноглазую горничную. Умирая, девушка думала о том, что не стоило ей таиться пред незнакомцем со стального отлива глазами, конец-то всё равно один, а так хоть чуточку бы погубителям отомстила.

  ***

  В полицейском управлении Якова Платоновича, как и в гостинице, приняли весьма радушно. Господин полицмейстер, Иванихин Прокопий Кондратьевич, пригласил в свой кабинет, велел чаю подать, закурить предложил, об отдыхе спросил да впечатлениях о городе. Штольман от чая с сигарами отказался, беседу лёгкую поддержал, да в ходе оной между делом и поинтересовался ходом расследования убийства господина Костолецкого.

  – Не могу не спросить, Яков Платонович, Вам-то до сего какой интерес? – добродушно, но с неприятным огоньком в глазах поинтересовался господин полицмейстер.

  Штольман лучезарно улыбнулся:

  – Знакомец мой, в столице встречались, вот и интересуюсь.

  Если бы Олег Дмитриевич сей разговор мог услышать, он бы сильно удивился сим словам, поскольку господина Штольмана знал исключительно по заметкам в: «Петербургских ведомостях», впрочем, Яков Платонович вообще не знал о существовании господина Костолецкого до своего приезда в Кисловодск. Но, согласитесь, не стоит обременять собеседника такими тонкостями, способными помешать приятной беседе.

  Прокопий Кондратьевич посмурнел, языком огорчённо зацокал, головой удручённо покачал:

  – Примите мои искренние соболезнования, Яков Платонович. Но скорбь Вашу могу утешить: преступник изобличён и арестован.

  – Аркадий Максимович в убийстве не признаётся, – продолжая выдерживать тон светской болтовни (благодарность князю Разумовскому да Нине Аркадьевне, в разговорах с ними оттачивалось умение мысли таить) заметил Штольман.

  Полицмейстер потянулся, разминая могучие плечи:

  – Так любой злодей запирается, да со временем всё одно сознаётся.

  Яков Платонович посмотрел на крепкие кулачищи Прокопия Кондратьевича, коим больше бы подошли рукавицы разнорабочего, а не лайковые белые перчатки, вспомнил Николая Васильевича во время допроса задержанного поляка и сухо уточнил:

  – Особые методы дознания?

  – А что с ними, нянькаться, что ли? – волком оскалился полицмейстер. – У нас не Петербург, перчаточки порой и запачкать приходится.

  – А Если господин Разумихин действительно невиновен?

  Прокопий Кондратьевич медленно, упираясь ладонями в стол, поднялся, давая приезжему столичному следователю возможность по достоинству оценить всю силу и мощь правосудия в Кисловодске:

  – Яков Платонович, Вы же в отпуске? Вот и отдыхайте, наслаждайтесь видами, пейте воды, а в наши дела не лезьте, мы и сами справимся. Отдыхайте, господин Штольман, семейству своему привет да поклон передавайте, у Вас ведь, кажется, двое детишек малых? Пригляд за ними потребен, детки шустрые, мало ли, что с ними приключиться может.

  Серые глаза Якова Платоновича сверкнули выхваченным из ножен клинком, в голосе звякнула сталь:

  – Не беспокойтесь, пригляжу. И за детьми тоже.

  Штольман вышел, с трудом подавив мальчишеское желание грохнуть дверью, а вот Прокопий Кондратьевич скромничать не стал, запустил стаканом в стену и рявкнул, прибежавшему на шум городовому:

  – Водки неси! И за господином Рижским человека пошли, живо!

  Иван Ильич ждать себя не заставил прибыл скоро и сразу же заперся с Прокопием Кондратьевичем. О чём они беседовали никто не знал, только поутру соседи нашли убитыми всё семейство черноглазой горничной, да начисто выгорел номер, в котором зарезали Олега Дмитриевича. По официальной версии, из-за оставленного на ночь непогашенного светильника, от которого загорелись шторы, а потом и всё остальное.

  ***

  Михаил Платонович Штольман слыл в своей семье самым добродушным и мягким по характеру, но сейчас ему страшно хотелось метать громы и молнии, которые более пристали вспыльчивому меньшому братцу Платону. Вот уж правду говорят, бойтесь своих желаний, они могут и исполниться! Выманил брата-следователя к себе в гости, думал, отдохнёт по-человечески, на бодрящем горном воздухе да полезных минеральных источниках, а что вышло? Что получилось, спрашивается? А вышло то, что Яков Платонович вляпался в очередное расследование, да ещё какое, масштабное, люди в нём столь серьёзные задействованы, что даже и не знаешь, откуда помощи ждать! И влип братец любимый не один, а всем своим семейством, включая даже его, Михаила, с супругой и детьми. А как всё задумано-то было! Михаил Платонович алчно покосился на стену, но бодать её головой не стал, всё-таки в комнате дамы, не поймут.

  – Мне сказали, что в Кисловодске телеграф сломан, – Яков строго посмотрел на брата.

  – Для тебя сломан, – фыркнул Михаил, – чтобы ты с Петербургом не связался и помощь не позвал. Господи, Бяшка, ты хоть понимаешь, во что вляпался?!

  Яков Платонович посмотрел на брата так, что тот моментально ощутил всю скоротечность бытия и тяжесть любящей родственной длани, которая в любой момент могла опуститься на шею или затылок. Когда отпрыски семейства Штольман летом выезжали в деревню, у ворот дачного домика, снимаемого их семьёй на лето, приезжих неизменно встречал драчливый удивительно упрямый баран, не улепётывающий даже от голодного волка. Звали барана Бяшка, был он кудряв и чёрен и единственный, кто мог подойти к нему, не рискуя получить круто завитыми рогами в бок, был Яша. Их так и звали, Яша с Бяшей, а после одной крупной ссоры Лизхен в сердцах назвала брата Бяшкой. Прозвище сохранилось, но в отличие от Сухарика упоминалось редко, только когда сходство с круторогим бараном становилось излишне очевидным. Вот как сейчас.

  – Я хотел сказать, что дело очень рискованное, – Михаил Платонович отошёл подальше от брата и невольно потёр шею, ноющую так, словно действительно оплеуху поймала. – Нужно хотя бы детей увезти.

  – И женщин, – согласно кивнул Яков.

  – Я никуда не поеду! – так и вскинулась Аннушка, которая, разумеется, тоже была допущена к вечернему обсуждению событий прошедшего дня.

  – Кто бы сомневался, – проворчал Виктор Иванович.

  Яков Платонович задумчиво побарабанил пальцами по столу. Аня, само собой, никуда не уедет, единственный способ выслать её из Кисловодска – связать и отправить в грузовом вагоне, так и то развяжется и сбежит, а то и частное расследование затеет. Значит, Аню нужно оставить, но сделать так, чтобы её никто не нашёл, ведь если станет известно о её спиритическом таланте, на неё начнётся самая настоящая охота! Нет, нужно убедить Аню уехать, рисковать нельзя. Анна Викторовна без труда угадав ход мыслей супруга, скользнула к нему, обняла сзади за плечи и прошептала в самое ушко, щекоча дыханием кожу:

  – Я никуда не поеду, Яшенька, и не мечтай.

  – Это ради твоей же... – начал Штольман, но жена властно прижала пальчики к его губам:

  – И не говори мне о безопасности. Моя безопасность – это ты и только ты, пока мы вместе, ничего с нами не случится. И вообще, кто без меня станет с духами беседовать?!

  Яков повернулся, усадил жену на колени, спрятал лицо в пушистых, пахнущих ночной фиалкой волосах, вздохнул, в очередной раз познавая великую семейную мудрость: муж глава семьи, но правит всё одно жена, потому как муж голова, а жена шея, куда повернёт, туда голова и смотрит.

  – Я люблю тебя, Аня.

  Тонкие пальчики Аннушки скользнули по лицу мужа, стирая морщинки усталости, сметая тревоги, разгоняя чёрные тучи, омрачающие чело:

  – А я тебя, Яшенька.

  – Кхм-кхм, – Михаил Платонович, для коего видеть всегда сдержанного, словно в броню закованного брата таким вот расслабленным и нежным было непривычно и даже неловко, вроде как за самым сокровенным подсматриваешь, засунул руки в карманы и отошёл к окну, – так что мы решим? Что делать будем?

  – Мария Тимофеевна с Софьей и детьми вернутся в Затонск, Виктор Иванович, а Вы...

  – Я от своего подзащитного никуда не уеду, тут останусь, – Виктор Иванович проказливо улыбнулся, – я адвокат господина Разумихина, официальный защитник его интересов.

  Михаил хлопнул в ладоши:

  – Отлично! Значит, Софья с Марией Тимофеевной и детьми сегодня же ночным поездом отбывают домой, Яков и Анна Викторовна официально тоже уезжают, переходя на полулегальное положение, тебе же не привыкать, да, братец? А Виктор Иванович остаётся здесь официальным защитником Аркадия Максимовича. Ну что, вперёд, на подвиги и приключения!

  На том военный совет в семействе Мироновых-Штольман и завершился. А утром весь город обсуждал несвоевременность отъезда столичного следователя с семьёй. Служба его призвала так негораздо, ить в гостинице-то опять неладное произошло: номер дотла выгорел, да на окраине ограбление кровавое произошло, целое семейство подчистую изничтожили. Ох, беда, не иначе, грядёт конец света!

  ***

  В связи с тем, что пришлось спешно собирать детей, а потом провожать их вместе с маменькой на ночной поезд (добро, папенька сумел найти внятное и не шибко пугающее объяснение для Марии Тимофеевны, успокоившее её на первое время, хотя все прекрасно понимали, что по возвращении в Затонск Виктора Ивановича будет ждать допрос с таким пристрастием, что даже служители средневековой инквизиции обзавидуются) спать Анна с Яковом отправились уже под утро. Мало было вывезти детей и Марию Тимофеевну, нужно было создать видимость и собственного отъезда, а это, милостивые судари и сударыни, ох, как непросто. Пришлось сесть в поезд, проехать до первой станции, там сойти, снять номер в сомнительной ночлежке, которую чаще всего сдают не по дням, а по часам, и клопы на кровати в которой столь упитаны и наглы, что при появлении людей не убегают, а наоборот, сползаются к подушкам, среди грязевых отложений которых можно, вне всякого сомнения, найти и пепел Помпей, и пыль погибших империй. В номере Анна с Яковом переоделись, превратившись из столичного добропорядочного семейства самого что ни на есть достойного происхождения в невзрачную мещанскую, гордящуюся своей нищетой и презирающую честный труд, парочку. После непродолжительного препирательства Яков ещё и бороду прикрепил, окончательно превратившись в мазурика, встреча с коим в тёмном переулке не сулила ничего хорошего. Анна же подложила под одежду переданные Софьей скатанки, придавшие сохранившей девичью стройность фигурке бабью размытость и громоздкость. Повертевшись перед мутноватым треснутым зеркалом, Аннушка с удовольствием констатировала, что теперь их и родные не сразу признают.

  – Как бы нас в таком виде не отказались в телегу подсадить, – Яков почесал подбородок, нещадно зудящий из-за бороды.

  – В самом худшем случае пешком пойдём, – заявила Анна и, окинув мужа долгим пристальным взглядом, констатировала, – ты сейчас просто вылитый Кудеяр.

  Штольман хмыкнул, одновременно польщённо и скептически. Конечно, когда тебя с разбойником сравнивают, это не очень хорошо, но тот факт, что ты нравишься супруге в любом обличье, без сомнения, греет душу.

  Вопреки опасениям Якова Платоновича первый же встретившийся им на тракте возница, крепкий коренастый мужик, заросший волосами так, что даже глаза не враз можно было обнаружить, на просьбу подвезти флегматично кивнул и мотнул головой на телегу, садитесь, мол. Видимо, вознице не хватало собеседников, поскольку едва Анна и Яков опустились на шаткое скрипучее дно телеги, чисто символически припорошённое грязной соломой, возница вытянул кнутом по спине двух тощих с репьями хвостов кляч и заговорил гнусавым монотонным голосом, под который совершенно невозможно было заснуть. Стоит ли удивляться тому, что в Кисловодск Штольманы добрались совершенно измотанными, а пока пробирались до домика, в коем надлежало обитать, ещё и промокли до нитки под дождём, зарядившим ещё с вечера. Опустившись в кровать, Анна не сдержала стона блаженства, уснула, кажется, прежде, чем голова подушки коснулась. Только вот наслаждаться крепким и здоровым сном в ту ночь Анне Викторовне не довелось, едва она погрузилась в мир сновидений, как перед ней появилась черноглазая стройная девушка в костюме горничной. Аннушка вздохнула тяжело, поморщилась чуть приметно, досадуя, что дух явился так некстати, поспать не дал. Посетительница говорить не спешила, судорожно хватаясь за горло, на котором проступали уродливые сине-багровые пятна.

  – Ну, чего молчишь-то? – сварливо поторопила горничную тётка Катерина, впервые после памятной встречи с красавцем военным представая перед Анной Викторовной, – раз пришла, говори, чего уж теперь рыбку-то безголосую изображать.

  Горничная судорожно вздохнула, опять помассировала избитыми в кровь пальцами раздавленную шею и просипела:

  – Тетрадь... серая...

  Анна нахмурилась, вопросительно посмотрела на тётку, но та лишь плечами передёрнула, мол, причуды младых девиц мне неведомы.

  – Осмелюсь предположить, сударыни, – подал голос, появляясь с изысканным поклоном, Алексей Михайлович, – что девушка имеет в виду тетрадь, кою искали в номере убиенного Олега Дмитриевича.

  Тётка Катерина так и вспыхнула вся, по лицу, сменяя друг друга, промчались боль, гнев, презрение, нежность, смятение и любовь, приметить кою было весьма мудрёно:

  – Ты-то здесь что забыл?

  Алексей глубоко вздохнул, поймал Катерину за руку и крепко сжал, дабы норовистая дама не вздумала освободиться:

  – Мне нужно тебе многое сказать, Катя.

  – И слышать не хочу! – по девчачьи порывисто выпалила Катерина, делая отчаянные попытки высвободить руку.

  Алексей Михайлович коротко поклонился Анне Викторовне, прося у неё прощения за сцену, коей происходить на публике не стоило бы, после чего сильным рывком привлёк к себе Катерину и впился ей в губы жёстким поцелуем, точно клеймо ставящем. Расплата за подобное своеволие не заставила себя долго ждать, едва Алексей отстранился, Катерина отвесила ему звонкую пощёчину, ещё и каблучком с размаху на ногу наступила. Офицер охнул, но бесценную добычу из рук не выпустил, наоборот, притиснул к себе крепче, зашептал горячо, проникновенно:

  – Я люблю тебя, Катя.

  – Другую дуру ищи, – пропыхтела Катерина, яростно выдираясь из цепких рук мужчины, – а тебе не верю. Коли бы любил, не бросил бы.

  – А что мне было делать?! – возопил Алексей, коему острый дамский локоток угодил прямо в бок. – Я был женат, у меня подрастал сын, что я мог тебе предложить, бесчестный блуд и позорное клеймо байстрюков для наших детей?! Катя, ты достойна большего!

  – А что я получила?! – прошипела взбешённая Катерина, силясь лягнуть своего пленителя. – Сводящее с ума одиночество и отчаяние! Ты даже после смерти ко мне не приходил!

  Анна шагнула было вперёд, дабы прекратить творящееся безобразие, но бабушка властным взмахом руки остановила её:

  – Оставь их. Поругаются как следует, зато наконец-то всё выяснят до конца. Пора бы уж им объясниться-то.

  Анна послушно остановилась, со смесью смущения (подслушивать некрасиво) и любопытства (страх как интересно о тётушке Катерине узнать) глядя на призрачную пару, в коей жизни хватило бы на три, а то и поболее, десятка живых.

  – Я не хотел портить тебе жизнь, Катя, – руки Алексея бессильно упали плетьми вдоль тела, – по совести, я должен был уехать уже после первой нашей встречи, но у меня не хватило сил. Глупец, я уверял себя, что то, что я испытываю к тебе всего лишь светлая дружба, невинная платоническая симпатия, не более.

  – А то не так, – фыркнула Катерина, не спеша, впрочем, убегать, хотя её уже и не держали.

  – Нет, не так, – в голосе офицера звякнула сталь, – с самой первой нашей встречи я полюбил тебя, Катя, и именно поэтому всеми силами сдерживал себя. Я хотел, чтобы ты встретила достойного мужчину, вышла за него замуж, чтобы у тебя была крепкая и любящая семья...

  Катерина так круто повернулась на каблучках, что юбки раздулись колоколом, а затем опали вниз, плотно облепляя стройные ноги:

  – А ты бы отдал меня другому?

  Алексей побледнел, лицо исказила смертная мука, но голос, хоть и ставший глуше, сохранил прежнюю твёрдость:

  – Я и так тебя отдал... потому и уехал.

  – Потому и пулю поймал? – тётка Катерина всегда была прозорливой.

  Алексей в изнеможении откинулся к стене, коротко усмехнулся:

  – Именно. Я не мог жить с тобой, но и без тебе свою жизнь не мыслил. Я так надеялся, что ты будешь счастлива...

  Катерина надула щёки, с шумом выдохнула. Она могла разразиться градом обвинений и попрёков и, возможно, будь они оба живы, так и сделала бы, но какой резон лукавить, став призраком?

  – Я могла быть счастливой, но предпочла одиночество и траур по тебе. Не знаю, насколько это было правильно, – тоненькие ручейки слёз побежали по щекам Катерины, голос задрожал, – только повторись всё опять, я бы сделала точно так же. Мне нужен только ты, я люблю тебя, Алёшенька.

  Анна всхлипнула, смахивая бегущие по щекам слёзы, бабушка тоже как-то излишне поспешно отвернулась, пряча глаза. Алексей Михайлович шагнул к своей ненаглядной, прижал к груди, поцелуями осушая слёзы на её щеках. В комнате повисла тишина, прерываемая приглушённым шмыганием и посапыванием. Каждая дама думала о своей любви, подчас гораздо более наполненной шипами, нежели лепестками роз. Катерина привычно взяла себя в руки первой, чуть отстранилась, пристально глядя Алексею в глаза:

  А скажи-ка мне, сокол ясный, чего это ты спустя столько времени явился? И аккурат после того, как Наина Дмитриевна прибежала просить за своего ненаглядного?

  Алексей смущённо кашлянул, попробовал было отстраниться, да проще было из медвежьего капкана выдраться, чем от ответа Катерине увильнуть. Делать нечего, пришлось каяться.

  – Аркадий мой потомок, последний представитель рода. Я не мог оставаться безучастным к его судьбе, ведь если он погибнет...

  – Ты тоже исчезнешь, – пролепетала Катерина, прижимая руку к губам и с трудом удерживаясь от протяжного вопля попавшего в смертельную ловушку зверя.

  Алексей тяжело вздохнул, виновато развёл руками. Если род пресекался, исчезали и духи предков, ведь они существуют до тех пор, пока хоть одна живая душа помнит о них. Коли Аркадия осудят, его жизнь будет искалечена безвозвратно, а то и вовсе прервётся, учитывая, как вольно в Кисловодске с законом обращаются, значит, Алексей Михайлович тоже сгинет и в этот раз уже без возможности вернуться или хоть издалека наблюдать за своей ненаглядной Катериной.