Текст книги "Штольманна. Отпускъ (СИ)"

Автор книги: Наталья Мусникова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 10 страниц)

  Мальчишка, не ожидавший встретить такую нимфу, засопел, растерянно помаргивая. В присутствии девчонок он терялся, чувствуя себя неуклюжим и не очень-то сообразительным, хотя на телеграфе его хвалили. Катя подождала ответа, а потом вынесла вердикт:

  – Ты мне нравишься. Люблю ёжиков.

  Причём тут ёжики, курьер не понял, отчаянно покраснел и пискнул, яростно полыхая ушами:

  – Тимоха я.

  – Яблочко будешь, Тимоша? – Катя с видом прародительницы Евы вытащила из передничка яблоко и протянула мальчику.

  Тот зачарованно взял, не смея надкусить дивный плод, подаренный юной прелестницей. Яков, вышедший буквально на пару минут за пером, вернувшись обнаружил курьера полностью деморализованным и начисто позабывшим о цели визита.

  «Ох уж эти женщины, – усмехнулся Штольман, вспоминая с лёгкой полуулыбкой, как часто сам вот так вот плавился под небесно-голубым взором Анны, забывая о делах, да что там, едва ли не дар речи теряя, – великой властью над нами наделены».

  Гриша смотрел на Тимоху с нескрываемым сожалением, мягкий деспотизм сестрёнки он знал на собственном опыте, Анна и нянюшка старательно зажимали рот рукой, чтобы не рассмеяться.

  – Итак, где ответ на телеграмму? – Штольман поймал растерянный взгляд мальчишки и пояснил. – Ты сказал, что принёс мне ответ на мою телеграмму в Москву.

  – Сказал, – авторитетно подтвердила Катя, – я сама слышала.

  Спорить с таким авторитетом Тимоха ни за что бы не насмелился, а потому поспешно засунул руку за пазуху и вынул тщательно сложенную бумагу, разгладил чуть подрагивающими от волнения (девочка же смотрит!) руками и подал с поклоном:

  – Вот-с, извольте. В получении распишитесь.

  Штольман поставил решительный росчерк и забрал ставший необходимым ответ. Тимоха горестно вздохнул, понимая, что дело сделано, а раз так, то и оставаться в доме господина адвоката Миронова больше нет повода, и тут Катя решительно взяла его за руку:

  – Ты до которого часа на службе?

  Вопрос часто задавался папе, а потому малышка очень хорошо запомнила мудрёную фразу и без труда воспроизводила. Тимоха озадаченно хлопнул глазами, но потом солидно выпятил вперёд то, что при сытой и безбедной жизни лет так через ...дцать могло стать брюшком:

  – Ныноче да пяти, зато завтрема выходной.

  Девчушка захлопала в ладоши:

  – Чудно! Значит, приходи завтра к нам, вместе гулять будем. Придёшь?

  Даже если бы прямо сейчас разверзлись тверди небесные и из них вылез Люцифер, требуя, чтобы Тимофей забыл кудрявую девочку, мальчика это не остановило бы. Тимоха кивнул, пылко поклялся:

  – Приду! Богом клянусь, приду!

  Счастливый курьер вылетел за дверь, Гриша тяжко вздохнул и пошёл выцарапывать на гребешке ещё одну царапину, счёт сестрицыным победам, а то потом, коза такая, вырастет и не поверит, что ещё малявкой головы мальчикам кружила. Катя, довольная тем, что обзавелась новым другом, бросилась было к родителям, но услышала голоса из столовой (вроде как на веранду собрались выходить), посмурнела и шмыгнула к себе, верная нянюшка отправилась следом. Яков развернул присланный ответ, пробежал глазами, нахмурился, перечитал ещё раз, внимательнее, задерживаясь на каждой строке.

  – Плохие вести? – Анна с тревогой смотрела на мужа, честно стараясь не читать из-за его плеча (знала, что Яков этого не любит).

  Штольман притянул жену к себе, протянул ей бумагу:

  – Вот, прочти.

  На первый взгляд в ответе Карла Платоновича ничего подозрительного не было. Выписка со счёта господина Топоркова, кою посторонним-то лицам видеть и не следовало бы, да брат родной посторонним ведь быть не может, краткая справка о двух предыдущих жёнах и буквально пара строк о самом Фёдоре Михайловиче. На первый, самый скользящий взгляд, всё было очень даже недурственно, только Карл Платонович прекрасно знал, что Яков поверхностным осмотром никогда не ограничивается. Вот, например, невинная фраза: «Первая супруга после бала почувствовала недомогание и скончалась, прохворав три дни», сопровождалось упоминанием того, что за месяц до трагедии госпожа Топоркова отписала своему обожаемому супругу всё своё состояние, а было оно немалым, пятьдесят тысяч. Да ещё как бы случайно делалась упоминание на историйку некоей Кристины, Анне Викторовне неведомой.

  – А что за Кристина? – Аннушка честно старалась, чтобы в вопросе не проскользнуло даже тени ревности, но судя по тому, как дрогнули уголки губ мужа, скрыть чувства полностью не удалось.

  Штольман поцеловал жену в озорной завиток на виске, щекотнул шёпотом кожу, прогоняя всех демонов ревности, кои насмелились вылезти на белый свет:

  – Ляпидевская. Муж отравил её из ревности прямо на балу, подсыпав яд в мороженое.

  – Какой ужас, – Анна зябко передёрнула плечами. Хоть Анна Викторовна и была спиритом, служащим в полицейском управлении стольного Петербурга, а всё же к смерти, особенно такой вот подлой, заугольной, от руки любимого, привыкнуть не могла. Да и не хотела, если по совести говорить.

  – И как вы изобличили преступника?

  – Сам пришёл, – Яков погладил жену по рукам, снимая напряжение, – не смог жить без любимой, видеться она ему стала всюду.

  Аннушка вздохнула.

  – Не, с господином Топорковым такой номер не пройдёт, – хмыкнула тётка Катерина, задумчиво почёсывая щёку, – он, коли покойников видеть станет, не в полицию побежит, а в лечебницу.

  Анна укоризненно посмотрела на тётку, намекая, что её присутствие несколько необязательно в данный, такой исключительно семейный момент и продолжила чтение. О второй супруге Фёдора Михайловича карл Платонович написал, что та принимала ванну, когда с ней приключился сердечный приступ. И опять скользнула вроде бы непримечательная фраза, что-то вроде: «Ну, ты же помнишь, как это бывает, Яша». Анна ткнула пальчиком в зацепившую строку и вопросительно посмотрела на мужа. Штольман нахмурился, сей момент он вспоминать не любил, но на что не пойдёшь во имя обожаемой супруги!

  Елизавете Платоновне Штольман, по единодушному мнению её братьев, следовало бы родиться мальчишкой, уж больно пытливый ум и непоседливая натура была у неё. В детстве Лизхен быстро перешла от сказок и сентиментальных романов к книгам детективным и готическим, питая особое пристрастие к литературе, связанной с делами следственными. В одной из таких книг барышня и прочла об интересном способе утопления: ни о чём не подозревающая жертва ложится в ванну, а преступник садится подле её ног, какое-то время занимает невинным разговором, а затем резко хватает за щиколотки и тянет под воду. Следов сопротивления на теле при сём душегубстве не остаётся, жертва погибает чаще от сердечного приступа, чем от утопления. Лизонька, натура деятельная, поведала о прочитанном братьям, те заспорили, утверждая, что следы душегубства всё одно должны остаться. Дошло до того, что решено было провести следственный эксперимент, а жертву и утопителя выбирали с помощью жребия. Погружаться в воду выпало Якову, он беспрекословно (на что только не пойдёшь ради истины) лёг в ванну, а Платон, коему предстояло изобразить душегуба, резко рванул за ноги. От совсем уж непоправимого братьев спасло провидение, не иначе. Платон Карлович приметил, что сыны о чём-то энергично шепчутся и решил проверить, какую именно шкоду затевает юное поколение семейства Штольман. Отец успел вытащить Якова из воды и откачать, попутно, словно чудное многорукое индийское божество, ещё и надавав подзатыльников остальным отпрыскам. Попало даже Лизхен, хотя вообще ей, как девчонке, многое сходило с рук. Прибывший доктор накапал Марте Васильевне успокоительных капель, Якову горькой, словно из гнилых овощей сваренной, микстуры, Платону Карловичу коньяка и приказал хоть привязать, а удержать отпрыска в постели пять дён, дабы сердечная мышца, претерпевшая серьёзную нагрузку, окончательно не надорвалась. Эти пять дней в жизни Якова были самыми длинными, хотя именно они избавили его от строгого батюшкиного выговора, закончившегося переносом всех следственных книг в рабочий кабинет и расстановкой отпрысков по углам. С тех пор Яков недолюбливал постельный режим (а доктора просто обожали его прописывать при любых, даже самых лёгких недомоганиях, не говоря уж про серьёзные травмы и ранения) и к идеям барышень относился с изрядной долей скепсиса, в чём Аннушка успела на собственном опыте убедиться.

  – Милый мой, – Анна погладила мужа по щеке, внутренне ужасаясь тому, что могла вообще его не встретить, не узнать.

  – Зато мы точно убедились, что следы всё же остаются, – Штольман смущённо улыбнулся, – чуть приметные, на ногах, если специально не искать, нипочём не увидишь.

  – А у госпожи Топорковой их не искали...

  – Именно. Аннушка, не хочу тебя волновать, но... Надин богатая особа?

  Анна прикусила губу. В гимназии вопросы состояния волновали мало, разговоры о удачных сделках и прочем, приносящем выгоду, казались непонятными и пролетали мимо ушей, но разница в тканях и фасонах форменных платьиц всё же была заметна. Да и экипажи, как и их отсутствие, тоже не ускользали от остроглазых девиц.

  – Отец Наденьки был очень богатым купцом первой гильдии, наряды для дочери привозил из Парижа и Лондона.

  – Был?

  Анна коротко кивнула:

  – Да, он умер в декабре 1889 от удара, тогда много всего произошло...

  Аннушка прикусила губу, воспоминание об исчезновении Штольмана обухом ударило по сердцу, выжигая слёзы из глаз. И пусть все беды растворились в прошлом, Яков не только вернулся, но и стал супругом, каждый день с коим дарит бесконечную радость, а боль от тех памятных дней не угасает, просто в благостные дни прячется в самых потаённых глубинах души, точно змея под камнем.

  – Я люблю тебя, Яшенька, – Анна порывисто прижалась к мужу, обняла его, трепетно заглядывая в глаза блестящими от слёз голубыми глазами, – не исчезай больше.

  – Никогда не исчезну, – хрипло прошептал Яков, – я люблю тебя, Аня...

  Супруги Штольман отвлеклись, а потому и не приметили, как лютой звериной злобой сверкнули глаза вышедшего в этот момент из столовой Фёдора Михайловича, как в зверином оскале блеснули зубы.

  – Может, ещё погостите? – Мария Тимофеевна была весьма рада новому знакомству, не понимая, почему супруг, зять, да и деверь тоже отнеслись к нему так холодно, даже, пожалуй, враждебно.

  – Не могу, милейшая Мария Тимофеевна, – пророкотал господин Топорков, целуя даме ручку, – дела-с. Должен отбыть из Затонске нынче же вечером.

  – А ты мне ничего не говорил, – протянула Наденька, надувая губки.

  Фёдор Михайлович виновато улыбнулся:

  – Прости, родная, захлопотался, сказать не успел.

  Анна и Яков, старательно держащиеся в тени коридора, словно боящиеся оказаться застуканными подростки, переглянулись, вспомнив о клаустрофобии госпожи Топорковой. Ох, не к добру господин Топорков вознамерился уехать, как бы он, пользуясь тем, что его якобы не было дома, не попытался в очередной раз овдоветь.

  – Может, Наденьке остаться у нас? – прошептала Анна на ухо мужу.

  Тот подумал немного, просчитывая варианты и покачал головой, шепнул в ответ:

  – С поличным поймать надёжнее.

  На прощание с Марией Тимофеевной у семейства Топорковых ушло ещё добрых пятнадцать минут, Анна как раз успела шепнуть дядюшке, чтобы прикрыл их с Яковом пред маменькой.

  – Не могу не спросить, Annett, что именно вы задумали? – Пётр Иванович, чьё настроение существенно улучшили скорое освобождение от слащавого до тошнотворной приторности Фёдора Михайловича и переданная сердобольной Прасковьей рюмочка вишнёвой наливочки, с любопытством посмотрел на Анну.

  Аннушка смутилась, затеребила кудряшку у виска:

  – Да так, прогуляться хотим.

  Пётр Иванович недоверчиво хмыкнул, однако же милостиво согласился прикрыть непоседу племянницу и её супруга, тоже того ещё сборщика шишек на буйную голову.

  Яков Платонович и Анна, стараясь ступать как можно тише, направились следом за четой Топорковых, радуясь тому, что те до Мироновых добирались пешком, решив прогуляться по хорошей погоде. Фёдор Михайлович ничем своих коварных намерений, буде таковые имелись, не проявлял, наоборот, всячески демонстрировал любовь и внимание то нежно приобнимая супругу за плечики, то подхватывая под ручку, при обходе высохшей лужи, коими, стоит отметить, дорога весьма обильна была. Глядя на такую заботу Анна даже начала сомневаться, не поторопились ли они записать господина Топоркова в душегубы. Какой ему резон в вечерних сумерках да без свидетелей нежность с любовью демонстрировать?

  – Да затем, что Наденька барышня сообразительная, её постоянно обольщать надо, иначе начнёт примечать несуразное, а паче того вопросы нехорошие задавать, – объяснила бабушка, недовольно покачивая головой. – А вы бы не ходили одни-то, небезопасно сие.

  Анна недовольно поморщилась. Малой ей матушкиных непрестанных наставлений, так ещё и призрачные родственники всё время норовят вмешаться, добро, что в основном с полезными сведениями, хотя и на советы не скупятся. Яков духов не видел и даже не ощущал их присутствия, но Аннушка порой дивилась, как точно его умозаключения совпадают с тем, что говорят призраки. Вот и сейчас Штольман посмотрел на освещённые золотистым светом окна небольшого домика Михаила Ивановича Ульяшина и остановился:

  – Ульяшина надо позвать, мы же всё-таки в отпуске, задерживать Топоркова не имеем права.

  Анна посмотрела на удаляющееся семейство Топорковых:

  – А как же Наденька? Может, мне дальше пойти, а...

  – Нет, ты останешься, а я пойду за ними.

  Хоть и не больно-то хотелось, да пришлось подчиниться, долго судить да рядить времени не было, от каждой краткой секундочки жизнь подруженьки зависела.

  ***

  Безмятежно-восторженное настроение Надин было подобно июльскому небу, единственным облачком печали на коем была скорая разлука с любимым мужем. По дороге к дому госпожа Топоркова всё допытывалась, какие такие спешные дела призывают его уехать, ведь утречком даже полсловечка ни о чём таком не обмолвился. Фёдор Михайлович отшучивался, ловко переводил разговор, но жена не отставала, проявляя не свойственную ей ранее настойчивость.

  «Вот привязалась, – думал господин Топорков, алчно проводя взором один особо ладный камушек, коим можно было бы размозжить голову жене, – ну да ничего, потерплю, теперь уж немного осталось. Главное, чтобы никаких следов не осталось, чтобы даже если догадается кто, всё одно ничего доказать не смог».

  Внезапно Фёдору Михайловичу показалось, что за ним кто-то наблюдает. Мужчина остановился, напряжённо всматриваясь в призрачно-серые сумерки, ловко скрадывающие окружающие предметы, прислушался, даже рот приоткрыл от усердия, но ничего не услышал. Помстилось, видимо.

  – Что с тобой, Феденька? – Надин с тревогой посмотрела на мужа. – Плохо стало, может, доктора позвать?

  Господин Топорков тряхнул головой и прибавил шагу. Жена всплеснула руками, бросилась следом то и дело срываясь на бег, точно собачонка, которую злой мальчишка волочит за собой на верёвке.

  – Да отвяжись ты! – рыкнул Фёдор Михайлович, но тут же, увидев в глазах Наденьки слёзы, перешёл на обволакивающее ворчание. – Право слово, Надин, ну что ты так суетишься? Спешу я потому, что на поезд опоздать страшусь, говорил же, что уезжаю.

  – Возьми меня с собой! – взмолилась Надин.

  Топорков не сдержался, глянул насмешливо, благо, сгущающиеся сумерки сие скрыли и ещё пуще прибавил шаг. Фёдор Михайлович уже давно решил, как именно избавится от жены, а потому, оказавшись дома, от помощи в предотъездных сборах отказываться не стал. Пусть хлопочет, хоть самому с вещами возиться не надо. Дорожный чемодан всхлипывающая Наденька собрала быстро, остановилась перед мужем, собачонкой заглядывая в лицо. Фёдор Иванович резко притянул к себе пискнувшую от неожиданности жену, смял губы поцелуем и властно кивнул, ничуть не сомневаясь, что приказ будет выполнен:

  – Пойдём.

  Надин покорно отправилась за мужем, не спрашивая, куда он её зовёт. Фёдор Михайлович привёл супругу к небольшому чуланчику, в котором хранились старые вещи и решительно распахнул дверь:

  – Где-то здесь фонарь дорожный должен быть.

  Наденька осторожно заглянула в чуланчик, и тут же мощный толчок в спину швырнул её в чулан, а дверь за спиной хлопнула, отсекая от внешнего мира. Безжалостно лязгнул засов.

  – Фёдя? – Надин шагнула к выходу, нашарила ручку, дёрнула, но дверь не шелохнулась. – Федя, Феденька, что ты делаешь? Открой меня!

  – Не открою, – донёсся приглушённый дверью голос мужа, – ты мне сама подсказала, как от тебя избавиться можно.

  Наденька сжала холодными от страха руками виски, простонала жалобно, точно вышвырнутый на улицу котёнок:

  – Не понимаю...

  – Дура потому что, – хохотнул Топорков, – подруженька твоя посообразительнее будет, а всё же мне не чета. И муженёк её как бы глазищами не сверкал, а ничего доказать не сможет. Желаю тебе сдохнуть в страшных муках, ненаглядная!

  Грудь Надин кольцом стянул ледяной панический ужас, несчастная вскрикнула, забилась о дверь, словно пойманная в клетку птичка, затем заметалась по чуланчику, вопя во всё горло и непрестанно спотыкаясь о рухлядь. Тьма становилась всё гуще, всё плотнее, мешая дышать, парализуя волю, отнимая разум. Довольный Фёдор Михайлович со звериным наслаждением прислушался к стонам жены, а затем подхватил чемодан и насвистывая беззаботный мотивчик направился к выходу.

  – Стоять, – прозвучал в полумраке холодный приказ.

  Топорков оскалился, всматриваясь в сумрак и досадуя, что в целях конспирации света не зажигал. Кого ещё черти принесли так некстати?! Бесшумно прошипев сквозь зубы проклятие, Фёдор Михайлович скользнул в тёмный угол, вынуждая преследователя шагнуть ближе и попасть в полосу лунного света. Так-с, и кто это не званный, нежданный пожаловал? В призрачном лунном свете показался Штольман, уверенно сжимающий в руке револьвер. Ну конечно, можно было и не спрашивать! Топорков опять оскалился, напрягся и бросил в Якова Платоновича чемодан, а сам быстрее перепуганного зайца бросился к выходу. Шанс спастись был, пока проклятый фараон (ха-ха, думал, он не признает петербургского сыщика, о коем каждая третья газета пишет, словно больше не о ком) опомнится, если повезёт, его вообще знатно чемоданом пришибёт, пока в погоню пустится, пока других ищеек на уши поднимет он, Фёдор Михайлович, по новым выправленным документам уж уедет из этого проклятого городишка. Не зря, видит бог, не зря он документы-то новые заказал, как чуял, зверь травленый, что пригодятся! Радужные мечты господина Топоркова были прерваны грубым, едва из сустава не выдернувшим руку, рывком. Фёдор Михайлович взревел от смеси боли, неожиданности и отчаянного нутряного осознания того, что всё кончено, больше ему не убежать.

  – Тише, голубь, тише, не брыкайся, – прогудел над ухом негромкий голос, – от меня не убежишь.

  Не убежишь?! Но это же не значит, что не стоит даже пытаться! Топорков рванулся, зарычал от мутной, волной поднимающейся и затапливающей разум ярости, но неизвестный держал цепко, так скрутил, что даже дышать тяжко.

  – Ульяшин, взяли его?

  Голос Штольмана заставил Фёдора Михайловича скривиться, с ненавистью прошипеть проклятие, досадуя, что словом нельзя убить.

  – А как же, Ваше выс-родие, – с ноткой гордости отозвался тот, что держал Топоркова, – от меня ему не уйти.

  Вспыхнувший свет больно ударил по глазам, заставил отвернуться и зажмуриться, а когда Топорков открыл глаза и проморгался, увидел Надин, доверчиво льнущую к Анне Викторовне. При виде супруга Наденька выпрямилась, мягко, но весьма решительно отстранилась от подруги и, шагнув к Топоркову пристально посмотрела ему в глаза, выдохнув короткое и полное сердечной боли:

  – За что?

  В глазах Фёдора Михайловича плеснул пламень диавольский, лицо исказилось от лютой злобы, побелевшие губы выплюнули:

  – Не-на-ви-жу.

  Надин слабо улыбнулась, стянула с пальца обручальное кольцо, подержала его немного в кулачке, словно прощаясь, а затем бросила в лицо мужу, прошептав:

  – А я тебя любила...

  Плавно развернувшись и слабым взмахом руки отказавшись от помощи подруги, Наденька величественно прошла в свою комнату и только там, крепко закрыв за собой дверь, рухнула на кровать, кусая подушку, чтобы заглушить рвущие сердце рыдания. Мужа она действительно любила.

  ***

  – Какой ужас, какой ужас, – причитала за завтраком Мария Тимофеевна, прижимая платок к губам, – а ведь казался таким приличным человеком, таким обаятельным!

  Пётр Иванович опустил взгляд в тарелку, старательно пережёвывая блинчик, дабы не ляпнуть, что лично ему Фёдор Михайлович никогда не нравился. Виктор, который вполне мог сказать то же самое, молча обнял жену, успокаивая и ободряя.

  – Так ведь и совсем можно веры в людей лишиться, – покачала головой Варвара Петровна.

  Мария Тимофеевна звучно хлопнула ладошкой по столу, строго взглянула на дочь, с самым наикротчайшим видом сидящую подле супруга:

  – Всё, больше никаких расследований. В конце концов, у вас отпуск!

  – Да, мамочка, – прощебетала Аннушка, глядя взором спустившегося с небес ангела.

  Братья Мироновы недоверчиво хмыкнули, Яков Платонович закашлялся, скрывая усмешку, а Гриша протянул папе телеграмму:

  – Пап, вот, у тебя из кармана выпало.

  Мария Тимофеевна безмолвно возвела очи к небу, вопрошая, за что ей такие тяжкие испытания. Ну неужели, Якова Платоновича, а значит и Анну, уже в Петербург призывают?! К счастью, телеграмма оказалась не от Варфоломеева из Петербурга, а от Михаила Платоновича из Кисловодска и была краткой, но весьма содержательной: «Приезжай всей семьёй. Открытие нового корпуса. Должны быть, иначе обижусь». Обижался самый добродушный брат семейства Штольман редко, но надолго, а потому портить с ним отношения было чревато. Яков посмотрел на Анну, подмигнул едва ли не пузырящейся от любопытства Катюшке, встрепал смоляные кудри Гриши и спросил всех собравшихся за столом:

  – Едем в Кисловодск? Михаил очень ждёт.

  – Увы, мы с Варенькой званы в Москву, – Пётр Иванович мечтательно прикрыл глаза, – собирается общество спиритов...

  – Петя, – укоризненно выдохнула Мария Тимофеевна, – ты опять?

  – Петенька очень хороший спирит, – Варенька с обожанием посмотрела на мужа, – он меня спас!

  Гриша с Катюшкой насупились, переглянулись, и мальчик чуть приметно мотнул головой, мол, дерзай, сестрёнка. Катя сложила губки бантиком, взмахнула ресницами и пропищала нежным голосочком:

  – Бабушка Маша, дедушка Витя, но вы же с нами поедете, правда?

  Малышкино обаяние было посильнее даже чар господина Топоркова, поскольку шло от чистого сердца и тёмных умыслов в себе не таило. Первым сдался Виктор Иванович, руками развёл:

  – Только если мешать не станем.

  – И никаких расследований, – строго добавила Мария Тимофеевна.

  Яков и Анна ответили разом, словно специально репетировали:

  – Конечно, мы же в отпуске.

  Мария Тимофеевна только выдохнула привычное:

  – Свежо предание.

  Глава 4. Убийственная ненависть, вечная любовь

  Если вы, милостивые судари и сударыни, в летнюю пору пресытились прелестями жизни в провинции, или возжелали насладиться изысканным обществом, да ещё и с пользой для здоровья, то вам непременно следует отправиться на воды. Что предпочесть, решайте сами, общество, по сути, что в необъятной нашей Российской Империи, что заграницей одинаковое, но коли жаждет сердце Ваше встреч романтических, взоров опаляющих, речей страстных, коли во сне вам слышится звон шпор, то лучше Кисловодска и быть ничего не может. Публика в сём городе удовлетворит любой, даже самый капризный вкус, на источниках можно встретить измождённых чахоточных барышень, томно чахнущих у фонтанов или же фланирующих под ручку по залам. Боже упаси Вас подходить к сим особам, если Вы не обладаете родословной, длинной не менее Днепра, роскошной каретой и туалетом от лучших парижских мастеров, Вы рискуете получить столь холодный приём, коий долго потом не забудете. Для амурных дел более подойдут девицы, прогуливающиеся парочками или группками по паркам и аллеям, задорно постреливающие глазками в сторону прохожих, особенно одиноких, а при виде военных и вовсе уподобляющихся певчим птицам с дивных островов. Также на водах Вы непременно встретите почтенные семейства в окружении чадов и домочадцев, отцы шествуют неспешно и подчас даже вальяжно, об руку с ними выступают матери, непрестанно посматривающие краем глаза за отпрысками, кои хоть внешне и выглядят сущими ангелочками, а так и норовят то в грязи извазякаться, то в траве поваляться, а то и вовсе столкнуться с кем-нибудь. Разумеется, в Кисловодске Вам не избежать бряцания шпор и огненных глаз военных, которые свято убеждены, что мундир, полыхающие на солнце аксельбанты и прикреплённое к бедру оружие отворяют любые сердца. Такая уверенность, вкупе с присущей всем, наделённым властью, внутренней силой и неизбывной военной лихостью становятся настоящей грозой для сердечек юных восторженных барышень, а также дам, истомлённых супружеством и мечтающих о страстной, воспетой во французских романах, любви. Стоит ли удивляться тому, что время от времени общество Кисловодска с удовольствием обсуждает то трагическую историю несчастной барышни, соблазнённой и брошенной, то дуэль меж двух офицеров, не поделивших какую-нибудь роковую красавицу. Одним словом, что бы Вы ни искали в период наслаждения летним теплом и негой, в Кисловодске, вне всякого сомнения, Вы обнаружите желаемое без труда.

  Михаил Платонович Штольман, считавшийся в Кисловодске и его окрестностях лучшим доктором, по долгу службы повидал всякого. Лечились у него и нежные барышни от разбитого сердца, и нервические дамы от припадков, а подчас доводилось и пули из дуэлянтов доставать, официальным законам да предписаниям вопреки, но об этом, сами понимаете, господин доктор старался особенно не распространяться. Новый корпус лечебницы, равно как и приезд братца Якова, был обещан уже давно, да то средств достаточно не находилось, то документы не соответствовали, то место никак не находилось, хотя всё уже давно было согласовано, проверено и подписано. Яков же Платонович тоже не спешил насладиться прелестями Кисловодска, каждый раз находя весьма убедительно объяснение своей невозможности нанести родственный визит. Михаил прекрасно понимал, что на самом деле удерживают брата отнюдь не дела, а, во-первых, острая неприязнь ко всему с лечением связанному (постельный режим Яков терпеть не мог, каждый раз приходилось чуть ли не целую кампанию по принудительному лечению разрабатывать). Во-вторых, Михаил Платонович часто самолично врачевал своего братца, штопал рану, оставленную дуэлью с князем Разумовским (было бы из-за кого стреляться, честное слово!), да и прочие следы непростой службы, а потому очень многое мог рассказать. Анна же Викторовна, супруга Якова, обладала удивительной способностью выманивать из собеседника всё, что ей было интересно, а о своём муже она хотела знать буквально всё (и про дуэль тоже, ох, уж это неистребимое женское любопытство!). Вот Яков Платонович и держал свою любознательную жёнушку как можно дальше от бесценного источника информации, вспоминая о том, что многая знания неизбежно несут многие скорби и в первую очередь для того, кто сии знания скрывал. Однако, когда долгожданный корпус таки построили и назначили дату открытия, Михаил Платонович решил всенепременно выманить брата к себе. В конце концов, даже самый лучший следователь Петербурга, а в том, что Якову подходит сей цветастый эпитет Михаил даже не сомневался, нуждается в отдыхе!

  К некоему даже удивлению господина доктора Яков Платонович отказывать в родственном визите не стал, наоборот, прислал телеграмму, что всенепременно приедет, да ещё и всем семейством, включая детей и тестя с тёщей.

  – Сонечка, это всё-таки случилось! – Михаил подхватил жену на руки, закружил, звучно поцеловал в щёку. – Он едет!

  Софья насмешливо приподняла брови:

  – И чем ты его заманил? Посулил подключить к проверке гостиницы господина Протасова?

  Михаил от такого предположения жены даже руками замахал:

  – Да боже упаси, его же тогда вообще не увидишь! Тем более, к Протасову и так проверяющий приехал, если верить госпоже Рябининой, аж из самого Петербурга.

  – Анфиса Олеговна редко ошибается, – Софья принахмурилась, головой покачала. – неужели слухи о беспорядках в гостинице основаны не только на зависти конкурентов?

  Михаил опять поцеловал жену:

  – Честно говоря, мне всё равно. Дела в гостинице к нам отношения не имеют, там и без нас разберутся.

  Софья передёрнула плечами, зябко поёжилась, кутаясь в платок, призналась с тяжким вздохом:

  – Маятно мне что-то, Мишенька. Сердце беду чует.

  Михаил, привыкший доверять интуиции жены, моментально насторожился, посуровел:

  – Беду в нашей фамилии?

  – Нет, но нас она тоже коснётся.

  Михаил Платонович задумался, прижал жену к себе, целуя в тёплую макушку, пахнущую лавандой и, совсем немного, лекарствами. Софья прикрыла глаза, убеждая себя, что интуиция – явление суть слишком недоказуемое, а потому слепо верить ей глупо. Только вот что прикажете делать, коли сердце так и заходится от беспокойства?!

  «Анне непременно обо всём поведаю, – решила женщина, – она с духами поговорит, авось и узнаем, откуда ветер буйный дует».

  Воспоминание об Анне Викторовне принесло успокоение, прогнало ноющее, словно больной зуб, предчувствие беды. Вот уж права матушка, говорившая, что ничего нет хуже, чем ждать и догонять!

  – Всё будет хорошо, – Михаил поцеловал жену в щёку, – я обо всём позабочусь, не переживай.

  Софья благодарно улыбнулась. И пусть супруг её не был героем в блестящей броне, не бряцал шпорами и не гонялся за коварными преступниками, очищая мир от зла, для неё он был самым лучшим. И обещания Михаил выполнял неукоснительно, а раз так, то всё непременно будет хорошо, они со всем справятся.

  ***

  Мария Тимофеевна была абсолютно счастлива, да и было из-за чего: дочка со всем своим семейством рядом, Виктор взял отпуск, а значит, эти блаженные дни никто не будет спозаранку ломиться в дом со слёзной мольбой помочь в одном весьма деликатном деле. А тут ещё и Кисловодск встретил яркой зеленью, одуряющими ароматами, на кои так щедро лето, жарой, разбавляемой иногда порывами свежего ветра с гор, пробуждающим в душе что-то такое волнующее.

  – Катя, смотри, – Гриша, восторженно озиравшийся по сторонам, толкнул сестру в бок.

  Катюшка сдвинула на затылок новую соломенную шляпку (как у мамы, а потому особенно любимую, хоть и не очень-то удобную) и пронзительно завизжала, со всех ног бросаясь к встречающим: