Текст книги "Путь Шута или Пропавшая карта (СИ)"

Автор книги: Натали Галигай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– И что он сделал?

– Ничего, – в голосе Норы вдруг прорезалась злость, горькая и усталая, – он звонил психотерапевту – она сказала, что это паническая атака. Звонил в службу доставки – они привезли продукты к двери, оставили на коврике, не замечая никакого подвоха. Он скоро перестал звонить, сидел в центре самой безопасной дальней комнаты и ждал.

– Чего?

– Что стены сомкнутся. И он перестанет чувствовать вину.

Норта вдруг резко, судорожно выдохнула, будто её ударили под дых.

– Ты злишься на него, – сказала она, – ты злишься, потому что он сдался.

– Я злюсь, – медленно, с усилием выговорила Нора, – потому что я узнаю в нём себя. Свои годы в чёрной пустоте, когда я ждала, что кто-то и что-то решит за меня. Свою трусость, свою веру в то, что если сидеть тихо и не дёргаться, боль уйдёт сама.

Медальон на груди Норты запульсировал слабым, тревожным светом.

– Она не уходит, – сказала Норта.

– Никогда, – эхом отозвалась Нора.

Тишина длилась долго. Потом Нора продолжила, и голос её звучал тише, сдавленнее:

– Однажды он всё же подошёл к двери. Не чтобы выйти, а чтобы просто коснуться ручки. И за ней не было лестничной клетки. Там была белая пустота. Бесконечная, беззвучная, бездна без дна и без стен, а прямо перед ним, в этой пустоте, парила его собственная дверь. А за ней – кабинет. Это теперь были последние квадратные метры жизни.

– И? – с нетерпением поторопила Норта.

– И он стоял на пороге. Между клеткой, которая вот-вот раздавит его, и пустотой, в которой нет ориентиров, нет опоры, нет возврата. И вдруг он вспомнил не смерть напарника, не скользкие камни, не тогдашний холод и не свой паралич. Он вспомнил пронизывающий ветер в горах, запах хвои. Как они с Борисом сидели на краю обрыва, пили чай из жестяных кружек, и Борис смеялся над его вечным ворчанием, что карты никогда не бывают точными. "Это потому, что мир живой, Марк. Живое нельзя разлиновать на квадраты".

– И он шагнул, – прошептала, догадавшись, Норта.

– И он шагнул.

– В пустоту?

– В неизвестность, – голос Элеоноры дрогнул, но она не заплакала, – дверь за ним исчезла, будто её никогда не было.

– И это... это хороший конец? – спросила Норта. – Он же погиб?

– Я не знаю, – честно ответила Нора, – я не знаю, что там, за белой пустотой. Может быть, смерть, а может быть, новые горы, которые он будет картографировать, пока не научится принимать их такими, какие они есть – без сетки координат, без масштаба, без легенды. Может быть, Борис ждёт его там с горячим чаем. Я не знаю...

Она замолчала.

– Я только знаю, что он перестал ждать, когда стены сомкнутся. Он выбрал движение. Даже если ценой движения стала гибель всего, что он считал собой.

Норта долго молчала. Ветви дерева, на котором она висела, тихо поскрипывали – или это скрипели её собственные кости, уставшие от неподвижности.

– Это ужасно! – всхлипнула Норта, – и так созвучно нашей туманной пустоте! Это Повешенный, да? Наказание, страх, отчаяние!

– Не совсем, я загадала Младший Аркан. Это Перевёрнутая Восьмёрка Мечей: внутренняя тюрьма, герой, запертый в ловушке собственной психики.

– То есть, в перевёрнутой Восьмёрке Мечей тюремщик – ты сам? – история встревожила Норту, её мозг судорожно искал выхода из её неудобного положения. – А когда он шагнул... это стало прямой Восьмёркой?

– Не думаю, – Нора вдруг усмехнулась, устало и почти тепло, – может, он просто выпал из колоды? Перестал быть картой. Стал... человеком.

– А я? – Норта, наконец, правильно поняла посыл истории. – Я сейчас кто? Перевёрнутый Шут, который боится прыгнуть? Или Прямой Повешенный, который выбрал висеть, потому что так безопаснее?

– Ты та, кто задаёт эти вопросы, – ответила Нора, – а значит, ты уже не висишь. Ты ищешь опору там, где её нет. Это и есть первый шаг.

– Скорее двенадцатый, – поправила Норта, – первый был, когда я взяла колоду.

– Тогда, – голос Звёздочки был совсем тихим, почти нежным, – может, хватит считать шаги? Просто сделай следующий.

Норта закрыла глаза. Под веками теперь был не туман. Под веками была та белая пустота, парящая дверь, силуэт старика на пороге, который вдруг перестал быть стариком и стал просто человеком, уставшим от собственного страха.

Она открыла глаза.

– Нора, ты же умерла в своём мире, а вот теперь снова живая.

– Ну, по сравнению с Бубликовым, – непонятно ответила Элеонора.

– Ты права, мне надо упасть и будь, что будет. Разве не это девиз Шута? – сказала наша Подвешенная Шутиха, – но если у меня не выйдет, ты будешь должна мне вторую историю. Про кого-нибудь, у кого ничего не получилось...

– Договорились, – отозвалась Элеонора, – у меня есть отличная зарисовка про одного альпиниста, который забыл верёвку, зато взял с собой бутерброды.

– Это правда?

– Нет. Но я придумаю.

Норта улыбнулась. Впервые за всё время, проведённое в этом болоте, улыбнулась по-настоящему. И вода под ней дрогнула, послушно, как струна. Верёвка натянулась до предела.

Боль вернулась, оглушительная, реальная. Но вместе с ней вернулось и новое знание. Норта больше не висела пассивно, она раскачивалась. И с каждым взмахом тёмная точка в воде становилась чётче. Это был не просто ил. Это был проход, воронка, портал.

Верёвка на её ноге горела, но уже не жгла. Она пела тонкую, вибрирующую ноту.

В последнем, самом широком взмахе, когда её тело стало почти параллельно водной глади, она увидела своё отражение в зелёной мути. Своё перевёрнутое лицо. И улыбнулась ему.

– Я принимаю, – прошептала она. И перерезала внутренним усилием не верёвку, а свой страх перед падением. Верёвка в тот же миг исчезла. Она полетела вниз, в тёмный глаз болота.

Вода, на удивление, не была холодной. Она была плотной, как масло, и беззвучной, она обволакивала, затягивала глубже. Свет зелёного неба остался где-то наверху, сужаясь в точку. Вокруг воцарилась абсолютная, беспросветная тьма.

Падение длилось вечность. И закончилось оно не ударом. Оно закончилось тишиной после долгого звона в ушах. И ощущением твёрдой, холодной земли под спиной.

Норта открыла глаза. Она лежала на спине. Над ней было не зелёное болото, а небо, похожее на низкий, серый, безликий потолок. Воздух пах остывшим пеплом и высохшими костями. Где-то вдали, нарушая гнетущую тишину, мерно стучали копыта одинокой лошади.

Она подняла руку перед лицом. Это была её рука, но в этом мертвенном свете кожа казалась полупрозрачной, будто отблёскивала последнее воспоминание о жизни.

Рядом, на серой земле, лежал медальон. Его поверхность была матовой, глухой. И лежал он не ровно, а под странным, неудобным углом. Норта перевернулась на бок, подползла и взяла его. Металл был ледяным.

– Нора? – тихо позвала она. Тишина в ответ была громче любого стука копыт.

Она подняла голову и огляделась. Бескрайняя равнина серой пыли. Ни деревьев, ни воды, ни дорог. Только бесконечная, унылая плоскость, уходящая к горизонту под одинаково серым, низким небом. И в той дали, куда вели следы её собственного падения, виднелась одинокая, худая фигура в чёрном балахоне, ведущая под уздцы бледную лошадь. Они шли не спеша, но неотвратимо. И направлялись прямо к ней.

На груди у Норты не было уже ни верёвки, ни боли. Была только пустота, холоднее медальона. И понимание. Падение привело сюда, в мир, где не нужно гадать, чтобы понять, какой Аркан ждёт её теперь.

Смерть

От света во мрак,

Из ночи к новому дню

Перерожденье.

Норта лежала на серой земле. Она помнила падение, чёрную воду и свет зелёного неба. А потом – ничего. Только этот пепельный воздух и тишина, которая звенела в ушах громче любого звука.

Она приподнялась на локтях. Медальон на её груди был ледяным. Она чувствовала этот холод даже сквозь ткань туники, даже сквозь кожу, даже сквозь усталость, которая была разлита по всему телу свинцом.

– Нора, – позвала она. Тишина.

– Нора! – крикнула громче.

Ничего. Металл не потеплел, не пульсировал, не отзывался знакомым мерцанием. Он просто лежал на груди мёртвым грузом. Норта сглотнула и встала.

И тогда она увидела фигуру. Вдалеке, у самого горизонта, где серая пыль встречалась с серым небом в идеально ровной линии горизонта, виднелся контур фигуры без лица, без возраста, без спешки. Он не шёл, а приближался, не двигаясь с места.

Норта хотела отступить и не могла: ноги не слушались, или слушались, но отказывались бежать. Фигура приближалась, она была уже близко, совсем близко. Норта видела, что у неё нет лица – только очертание человека, сотканное из более густого, более плотного пепла, чем воздух вокруг.

– Ты пришла, – произнесла Фигура.

Голос её не имел источника. Он звучал внутри головы, под рёбрами, отдавался в фалангах пальцев, которые Норта сжимала в кулаки, чтобы не дрожать.

– Кто ты? – спросила она.

– У меня нет имени. Я тот, кто встречает у двери. Я провожатый в галерее, которую никто не хочет посещать, но все проходят через неё.

– Я не хочу умирать, – сказала Норта.

– Я не Смерть, – в голосе Фигуры не было обиды, не было эмоций вообще, – смерть забирает, а я показываю, я – экскурсовод. Туристов у меня мало, обычно они спешат в другие залы.

Норта снова посмотрела на свою руку. Пальцы всё ещё дрожали, но она не стала останавливать эту дрожь.

– Я хочу понять, что это за место. Почему я здесь, и что мне делать, чтобы... – она запнулась, – чтобы выйти.

– Выйти? – в неподвижности Фигуры вдруг проступило что-то, похожее на удивление, – никто не выходит из галереи Смерти. Через неё проходят в другие залы, другие Арканы. Но выйти – это не сюда. Это в другую сторону.

– Я не знаю, где другая сторона.

– Знаешь, – Фигура подняла руку, – жест, указывающий куда-то за спину Норты, – там, откуда ты пришла. Повешенный. Болото. Дерево. Ты помнишь дорогу назад?

Норта обернулась. За её спиной была только серая равнина. Никакого следа: ни болота, ни дерева, ни чёрной воды. Только пыль и ветер.

– Дороги назад нет, – шепнула она.

– Да, – кивнула фигура, – теперь ты понимаешь. Дороги назад не бывает. Есть только дорога вперёд. И она начинается здесь.

Фигура повернулась и поплыла прямо в серую пустоту, не оглядываясь.

Норта посмотрела ей в спину, потом перевела взгляд на медальон. Он был всё так же холоден.

– Нора, – взмолилась она, – пожалуйста! Ты мне нужна!

Тишина. Потом едва заметное, почти неощутимое тепло под пальцами. Металл оттаивал медленно, нехотя, будто Нора собирала силы где-то на самом дне своего заточения и отправляла их наверх, сквозь толщи холода.

– Я... – Голос из медальона был глухой, слоистый, с долгими паузами между словами, – я видела кого-то Безликого. Ты... пойдёшь за ним?

– Не знаю. Стоит?

Пауза. Длинная, как вся серая равнина.

– В галереях, – медленно выговаривает Нора, – экскурсоводов не выбирают. Им следуют. Или уходят, но уходить некуда. Так что... да. Стоит.

Норта сжала медальон в ладони. Тепла больше не было, металл снова стал ледяным. Она сделала шаг. Второй. Третий. Серая пыль под ногами темнела, уплотнялась, превращалась в каменные плиты. Ветер стих. Воздух стал гуще, плотнее, в нём появился запах – старой бумаги, воска, засохших цветов, зажатых между страницами книг, которые никто не открывал сто лет.

Норта подняла голову. Она была уже не на равнине, она стояла в коридоре.

***

Коридор был бесконечен. Вдоль стен, на равных расстояниях висели картины.

Но это были не картины, а карты Таро. Огромные, в рамах, под стеклом, без стекла, в тяжёлых багетах и простых деревянных рамках, в потускневшей позолоте и в чёрном металле. И на всех – одно и то же. Тринадцатый Аркан. Смерть.

Скелет с косой, скелет с луком, скелет с чёрным знаменем, скелет на коне, скелет у трона, скелет, танцующий с королями и нищими. Смерть, рубящая головы, смерть, сидящая у очага с кошкой на коленях, смерть, обнимающая влюблённых, смерть, пьющая вино. И все они – разные.

Норта медленно пошла вдоль стены, и каждая карта встречала её взглядом. У скелетов нет глазниц, но она чувствовала – они смотрят, провожают, оценивают.

Фигура впереди остановилась.

– Галерея Безымянного Аркана, – представила она, – здесь собраны все попытки человечества назвать то, что не имеет имени. Тринадцатый Аркан в каждой колоде – свой. В каждой культуре – свой. В каждой душе – свой.

– Сколько их? – спросила Норта.

– Столько, сколько колод было создано и будет создано, и было создано, но утеряно, – Безликая Фигура повернулась к ней, – ты не увидишь все, на это не хватит ни одной жизни, но ты увидишь достаточно.

– Достаточно для чего?

– Достаточно, чтобы перестать бояться.

Фигура сделала шаг в сторону и оказалась внутри стены, слилась с ней, проступила на ней едва заметным рельефом.

– Я буду вести тебя, – сказала она, – смотри, но не пытайся запомнить всё. Ты здесь не для того, чтобы знать, а для того, чтобы пройти.

Норта подошла ближе и увидела, что галерея Безымянного Аркана не имеет конца.

Экскурсовод меж тем остановился. Его контур слегка наклонился, будто он тоже рассматривал карту впервые.

– Таро Магического Леса. Начнём с категорического отрицания Смерти. Смерть как парализующий Ужас...

На карте почти всё пространство занимал фрагмент огромного пугающего скелета птицы или динозавра.

– Смерть, – произнёс Безликий, – это нет.

Его голос изменился. Стал не глубже, не громче, он стал другим. Словно заговорил не он, а сама карта, сама бумага, сама краска, которой нарисовали эту карту.

Смерть – это нет,

Смерть – это нет,

Смерть – это нет.

Нет – матерям,

Нет – пекарям.

(Выпек – не съешь!)

Смерть – это так:

Недостроенный дом,

Недовзращенный сын,

Недовязанный сноп,

Недодышанный вздох,

Недокрикнутый крик.

– Это Цветаева, – пробился приглушённый голос Звёздочки из медальона – я помню.

Норта прижала пальцы к медальону. Услышать родной голос сейчас было для неё спасением.

***

Вторая карта была старой не по возрасту, а по ощущениям. Её рисовали терпеливо со множеством деталей: склонившиеся люди перед Смертью-всадницей с ребёнком на коленях.

Название колоды было написано под картой-картиной: "Путешествие на Восток".

– Покорность перед Неотвратимым... – сказал Экскурсовод, – пред Смертью падают ниц...

И голос его снова стал голосом карты, голосом шелка, которым подклеивали ветхие углы:

Пред Смертью падают ниц

И нищие, и короли.

У Смерти тысячи лиц

Во всех уголках земли.

Умереть можно вмиг.

Можно ждать много лет.

Но никто не постиг

Хитрой Смерти секрет.

– Секрет? – повторила Норта.

– Есть только один секрет, – отозвался Экскурсовод, – её нельзя обмануть её можно только принять или не принимать.

Норта опустила глаза. Медальон на груди был неподвижен и холоден.

***

– Смерть как горестную утрату родного человека встречаем в Таро Боттичелли, – продолжал свою лекцию Эскурсовод.

Магдалина билась и рыдала,

Ученик любимый каменел,

А туда, где молча Мать стояла,

Так никто взглянуть и не посмел.

– Ну, надо же, читает голосом Ахматовой! – пробился из медальона удивлённый голос Элеоноры.

– Нора, ты с нами?

– Да, слежу с большим интересом. Но связь барахлит...

– Почему они не подошли к Матери? – спросила Норта у Безликого.

– Потому что боялись, – ответил Экскурсовод, – её горе было слишком большим. В нём можно было утонуть. Они выбрали тех, кто кричит: кричать легче, чем молчать.

Норта посмотрела на медальон. Металл стал чуть теплее.

***

Они подошли к следующей карте: Таро 78 дверей.

– Я дни мои влачу, тоскуя... – тихо произнёс Экскурсовод, – В "Таро 78 дверей" боль потери сочетается с ожиданием той же участи для себя.

Я дни мои влачу, тоскуя,

И в сердце образ твой храня,

Но об одном тебя прошу я:

Будь ангел смерти для меня.

– Прекрасная колода. – прокомментировала Элеонора, – А стихи Лермонтова.

Норта вспомнила мать. Ту, чьё лицо стёрлось из памяти, осталось только на портрете в кабинете отца. Ту, которую она никогда не звала по имени, только мама, только шёпотом, когда никто не слышит. Хотела бы она увидеть её в роли встречающего Ангела!

***

Они подошли к следующему экспонату.

– На многих колодах Смерть является нам в образе Чёрных всадников.

Вот классический пример – Пражское Таро, – словно бы обычный экскурсовод вёл обычную экскурсию, проговорила Фигура.

На карте был чёрный всадник, флаг над ним развевался, хотя ветра не было.

– Время угрюмое, кончились праздники, – продекламировал Экскурсовод.

Время угрюмое, кончились праздники,

Мир и покой, мир и покой.

Ломятся в дверь, это чёрные всадники,

Это за мной, это за мной.

– Пражское Таро – очень интересная авторская работа. Авторы искали и нашли все символы своего Таро в магической старой Праге, – добавила Элеонора (её голос уже звучал громче), – уникальная особенность колоды – наличие двух карт «Смерть».

– Это только в первом издании, чтобы подчеркнуть его уникальность... или всё же двойственность трансформации, – прокомментировала прерывающимся голосом Элеонора.

– Страшно? – вдруг спросил Экскурсовод.

– Да, – правдиво ответила Норта.

– Это правильный страх. Тот, кто не боится всадников, либо никогда не видел их вблизи, либо уже не вернулся рассказать.

Норта сжала кулаки и прошла дальше.

***

«Таро Драконов» было написано под картой: Красный Дракон, огонь, белый конь, вздыбленный над обрывом, всадник в шлеме.

– Есть так много жизней достойных, – начал Экскурсовод, и голос его стал твёрже, звонче, будто сам воздух галереи начал вибрировать.

Есть так много жизней достойных,

Но одна лишь достойна смерть,

Лишь под пулями в рвах спокойных

Веришь в знамя Господне, твердь.

– Это красиво, – тихо сказала Норта, – но я не воин.

– Не обязательно держать меч, – ответил Экскурсовод, – иногда достаточно не отступать.

***

Седьмая картина была из Таро Манга. Изображение на карте было похоже на веер, распахнутый в последний миг перед тем, как его уронят. Женщина в кимоно и фигура в капюшоне перед входом с сияющий Портал.

Веер бабочкой порхает,

За рисунками скрывая

Лунный лик с улыбкой "но"...

Как прибой ласкает берег,

Кутает нагое тело

Расписное кимоно...

Тихий отзвук сямисэна,

Нежный взор молчит покорно...

Что же робок самурай?

Поцелуй со вкусом вишни –

Вот она, измена смерти,

Её самый острый край...

– Измена смерти, – повторила Норта. – Это значит не умереть, когда должна?

– Это значит полюбить смерть больше, чем долг. Для самурая нет преступления страшнее. Но для художника – нет сюжета прекраснее.

– А для вас? – спросила Норта

– У меня нет предпочтений, – ответил Экскурсовод, – я только показываю.

***

Смерть в Таро Парацельса представала как неразрешимая тайна и загадка.

– Удивленья достойны поступки творца! – произнёс Экскурсовод и продолжил нараспев:

Переполнены горечью наши сердца:

Мы уходим из этого мира, не зная

Ни начала, ни смысла его, ни конца…

– Парацельс искал смысл Смерти, – сказал Экскурсовод, – он думал, что её можно вычислить, как движение планет, но он ошибался.

– В чём?

– Смерть – это не уравнение, у неё нет решения. Есть только путь.

***

– Таро Трансформации представляет Смерть как дорогу, – начал Экскурсовод и перешёл на стихи.

Ни от жизни моей, ни от смерти моей

Мир богаче не стал и не станет бедней.

Задержусь ненадолго в обители сей —

И уйду, ничего не узнавши о ней.

Ухожу, ибо в этой обители бед

Ничего постоянного, прочного нет.

Пусть смеётся лишь тот уходящему вслед,

Кто прожить собирается тысячу лет.

– Опять Омар Хайям, – вставила реплику Элеонора (голос доносился с помехами, будто издалека), – видимо, этот Кого-нельзя-называть любит его поэзию.

Норта смотрела на дорогу. Ей показалось, что карта чуть шевельнулась, или это ветер прошёл по галерее, хотя здесь никогда не было ветра. Дорога – это то, что отзывалось, было ей понятно.

***

Карта Смерть из Таро «Теневые пейзажи» отличалась яркими красками. Карта лучилась золотистым светом, и внутри поднималась из огня птица.

– Смерть как торжество жизни, – сказал Экскурсовод, – Феникс. Единственный, кто встречает смерть не с ужасом, а с песней. Потому что знает: после неё будет не тьма, а полёт.

– А ему больно? – невпопад спросила Норта.

– Ему больно каждый раз, но он не помнит боли, он помнит только небо.

Норта смотрела на птицу. Та расправляла крылья медленно, с усилием, будто училась летать заново.

– Я хочу так, – сказала Норта, – не помнить боли.

– Ты не феникс, – мягко ответил Экскурсовод, – ты человек, ты будешь помнить, но это не значит, что ты не взлетишь.

***

Норта и её безликий и безымянный Экскурсовод подошли к Карте из Таро Цветов.

– Любой цветок неумолимо вянет, – сказал Экскурсовод.

... и новым место уступает,

Так и для каждой мудрости настанет час, отменяющий её значенье,

И снова Жизнь душе повелевает себя перебороть, переродиться…

– Это не про смерть, – сказала Норта. – Это про осень.

– Осень – это тоже смерть. Просто она не носит чёрного балахона. Она носит жёлтые листья и туман по утрам.

Норта улыбнулась. Впервые за всё время в галерее.

– Я люблю осень.

– Тогда ты готова к следующему залу.

***

«Таро Фрактал» гласила подпись под картой.

Карта была похожа на снимок микроскопа. Миллионы точек, складывающихся в узор, который повторял сам себя на каждом уровне приближения. Но наверху в узорах угадывались два оскалившихся силуэта, или это была просто тень, отброшенная светом.

– После не будет ни до ни впредь, – начал Экскурсовод.

Мельничным жерновом стёртый в крошку,

Ты удивишься тому, что смерть

Просто в соседнюю жизнь окошко.

И пресловутый тоннель глубок —

Взгляд через воду со дна колодца.

Всплыть и вернуться?

Не делать вдох?

Снизу сквозь тело восходит Солнце…

Каждая клетка спешит вскипеть,

Чтобы с орбиты земной сорваться.

Ты удивишься тому, что смерть —

Лишь передышка в непарном танце.

– Непарный танец... – откликнулась Норта.

– Какие хорошие стихи, – донеслось из медальона, – только вот не знаю автора.

– Я не буду спрашивать у Безликого, – вдруг оробела Норта и прошла дальше.

***

Смерть «Таро Светлого Провидца» была тринадцатой картой в галерее. Самая красивая, без всяких скелетов. В откинулом капюшоне Жнеца виден лес, полный ярких возможностей для будущего.

– Жнец напоминает нам, что прежде, чем новый мир сможет полностью проявиться, что-то старое должно перестать существовать, – Экскурсовод заговорил в последний раз. И голос его, всё время бесстрастный, чуть дрогнул.

Смерть. Не победа и не поражение.

Смерть. Есть финал всех прекраснейших опер.

В жизни есть всё: Боль. Триумф. Поражение.

Смерть подставляет все буквы под точки.

Будь ты хоть Бог, смерть не терпит сравнения.

Ниспровергает любые пророчества.

Смерть. Не Победа и не Поражение.

Жизни финал.

И конец Одиночества.

Норта долго стояла перед картой.

– Конец одиночества, – сказала она, – что это значит?

– Ты никогда не была одна, – ответил Экскурсовод, – и никогда не будешь.

Она подняла руку к медальону: металл был тёплым, почти горячим.

– Нора, – позвала она.

Очень тихо, с усилием, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубокого колодца:

– Я... здесь.

Норта повернулась к Экскурсоводу.

– Я прошла?

– Ты посмотрела, – ответил он, – проходить это другое, это будет потом.

– Где?

Он не ответил. Его контур начал бледнеть, растворяться в воздухе, исчезать.

Норта осталась одна в бесконечном коридоре карт. Все они, все эти смерти, все эти лица, все эти стихи – смотрели на неё из своих рам.

Она глубоко вздохнула и пошла вперёд. Коридор закончился не стеной, а порогом. За ним была всё та же серая равнина, низкое небо, пыль и ветер.

Она шагнула через порог.