Текст книги "Дикарка для Хулигана (СИ)"

Автор книги: Настя Мирная

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 46 страниц)

Глава 59

Невыносимо больно отпускать

37 дней спустя

Насыпаю Бублику корм и заливаю чайные листья кипятком. Наблюдаю, как они медленно распускаются и кружатся в прозрачном заварнике. Просто стою и смотрю, ни о чём не думая. Полностью погружаюсь в процесс, пока не проходит время, необходимое для заварки. Тряхнув головой, избавляюсь от оцепенения, которое периодически охватывает меня. Делаю чай и возвращаюсь в спальню. Несмотря на то, что за окном май, крепче запахиваю полы махрового халата, забираюсь на кровать и укрываю ноги одеялом. Кот тут же запрыгивает на колени и, принимаясь мурчать, трётся о левую часть груди.

Говорят, что кошки чувствуют чужую боль и всегда ложатся туда, где болит.

Болит ли моё сердце? Не знаю. Я больше ничего не понимаю. Иногда мне кажется, что оно даже не бьётся. А иногда ощущение такое, словно в него втыкают иглы. Просыпаясь ночами после очередного кошмара, всегда хватаюсь за грудь, которую будто вскрывают тупыми ржавыми ножами. Стараюсь удержать там изуродованную мышцу вместе неустанной надеждой, что Егор рано или поздно объявится. Просто даст знать, где он и что с ним.

Рассеянно проведя ладонью по длинной шерсти, по новой мучаю себя бесконечными вопросами без ответов.

Куда Егор пропал? Что с ним случилось? Я не верю, что он просто бросил меня. Даже машина осталась стоять под подъездом. Жив ли он вообще? Для чего соврал про отца?

Когда он не приехал к нам с Тимой на день рождения, сказав, что отец в больнице, я знала, что он что-то утаивает, но предпочла доверять ему без вопросов. Вот только до полуночи он так и не явился, а телефон вне зоны действия сети уже тридцать восьмой день.

Бесполезные попытки дозвониться до него я прекратила ещё две недели назад. Я звонила Северову всю ночь, а утром рванула в дом его отца. Дверь открыла Ира – его невеста, и очень удивилась моему появлению. Но ещё больше она удивилась, когда я спросила, в какой больнице лежит Константин Витальевич. Тогда же я поняла, что Егор солгал мне, но до сих пор не понимаю, зачем и куда он исчез.

Стук в дверь вытягивает меня из пучины отчаяния и одиночества, в которую превратилась моя жизнь.

Нехотя поднимаюсь с постели и иду открывать, пока мой постоянный спутник Бублик семенит рядом. Он вообще от меня не отходит.

Сегодня меня развлекает Тимоха. Каждый день приезжает кто-то из родных. Они стараются отвлечь меня, уговаривают вернуться домой, но я всегда отказываюсь. Мама готовит и убирает, хотя у меня и так чисто и полный холодильник. Папа вечно хмурый и бурчащий, что мне здесь нечего делать. Андрей, как и всегда, поддерживает моё решение и заверяет, что всё будет хорошо. Он единственный, кто не настаивает на моём возвращении. НикМак, что удивительно, тоже не слишком напористо требуют у меня вернуться. Но больше удивляет то, что они не злятся на Егора, а будто расстроены не меньше меня.

Тимоха же в своём репертуаре.

– Хай, братишка. – обнимает за плечи, задерживая немного дольше, чем раньше. – Не буду спрашивать, как ты. И так вижу, что хреново. Я тебе притащил пироженки и гематогенки. Мама пирожков с мясом нажарила. – поднимает вверх увесистый объёмный пакет, проходя сразу на кухню. – Знаю-знаю. Аппетита нет, но съешь хоть один, чтобы я мог отчитаться маме, что накормил тебя. – толкает с улыбкой, выкладывая всё на стол.

Поднимаю уголки губ исключительно по инерции. Когда двойняшка улыбается – это заразно. Ему просто невозможно не ответить. Впрочем, у всех моих братьев зашкаливает обаяние.

Делаю ему чай и притаскиваю свою кружку из спальни. Заставляю себя приговорить один пирожок только потому, что мне надо хоть немного питаться. За столом сидим в тишине, перебросившись лишь несколькими ничего не значащими фразами. Допив чай, завариваю новый.

Мне жутко холодно. И холод этот не снаружи идёт. Егор всегда грел меня. Если у меня замерзали руки, пока мы гуляли, он всегда стягивал перчатки, собирал мои пальцы в своих больших ладонях и растирал, пока кровь не начинала циркулировать, отогревая заледеневшие конечности. А когда возвращались домой, всегда сам раздевал меня, сам снимал одежду, забирался вместе со мной под одеяло и обнимал так долго, что иногда мы просто засыпали.

Эти воспоминания поднимают из груди предательский всхлип. Зажимаю рот ладонью, но уже поздно. Слёзы без моего на то согласия переполняют глаза и скатываются обжигающими каплями по щекам. Тим тут же подрывается с места и прижимает меня к груди. Гладит по спине и голове, пока я рыдаю так, словно это конец и Гора никогда не вернётся, а я не верю в это. Если я потеряю надежду, то просто не смогу жить дальше. Не смогу без него.

– Плачь, сестрёнка. Станет легче. – тихо приговаривает брат.

Когда слёзы иссякают, умываюсь холодной водой. Смотрю на своё отражение, касаюсь истосковавшихся губ пальцами. Стираю новые прозрачные капли. До побелевших костяшек стискиваю край раковины. Вгрызаюсь в нижнюю губу, но даже когда рот заполняется кровью, продолжаю сжимать зубы.

Это даже не больно. И разодранные вхлам ладони не болят. И разбитые в мясо кулаки тоже. Только в груди всё сжимается. Размазывает и душит давление отчаяния и тоски.

Неизвестность хуже смерти…

Но является ли смерть выходом? Вряд ли…

Егор часто повторял, что восхищается моей силой. Я не чувствую себя сильной. Совсем наоборот. Я разваливаюсь на части. Каждый день без него безвозвратно теряю частичку себя. Первым рушится сердце. Только надежда держит его остатки вместе и заставляет мышцу сокращаться, чтобы поддерживать жизнь. Жизнь, которая мне не нужна без моего Хулигана.

– Где же ты, любимый? – спрашиваю у своего отражения, но ответа, как и всегда, не следует.

И не только зеркало молчит. Никто не знает, что случилось с Егором Северовым. Вся моя семья стоит на ушах. Раз в неделю я езжу в дом к его отцу, пусть и вижу, что мне там не то что не рады, а еле сдерживаются, чтобы не послать прямым текстом. Его отец с невестой выказывают полное безразличие к судьбе Егора. Знаю, что отношения в семье Северовых сложно вообще назвать семейными, но ведь он же родной сын! Дважды в неделю я звоню Насте или Артёму, но и там мне ничего не говорят.

После того, как выпускаю боль и отчаяние вместе со слезами, всё начинается сначала. Вера. Надежда. Звонки, поездки, оббивание всех порогов и бесконечное "никаких новостей". Опять боль. Опять отчаяние. Опять пустота. Опять рыдания в объятиях родных или в пустой постели, а потом всё по кругу. Звонки, поездки, надежда…

В очередной раз приезжает папа. Только сейчас он настроен решительно. Поздоровавшись, сразу направляется в спальню, открывает шкаф и начинает вытаскивать мои вещи.

– Что ты делаешь?! – сразу срываюсь на крик.

Меня накрывает истерикой. Я только разложила всё аккуратными стопками, как всегда делает Гора.

– Ты едешь домой, Диана. – безапеляционно заявляет он.

Подскакиваю к нему и выдёргиваю из рук футболку, обдавая злостью. Слёзы обиды катятся по щекам, но я их не замечаю, пока не промокает футболка на груди. Ни слова не сказав, складываю вещи обратно, пока папа замирает, явно озадаченный моим неадекватным поведением.

– Поехали домой, дочка. Что тебе здесь делать одной? – сипло просит он, сжав сзади моё плечо.

Кладу на полку сложенные джинсы, глубоко вдыхаю и только после этого поворачиваюсь, глядя ему прямо в глаза.

– Я дома, пап. Это теперь мой дом. И я не одна. – бросаю взгляд на настороженно прижавшего уши кота и повторяю. – Я дома.

Я спокойна и уравновешена. Говорю ровно, даже без дрожи в охрипшем голосе. Взгляд прямой. Слёзы исчезают так же внезапно, как и появились. Даже пальцы не трясутся. Внутри в очередной раз появляется пустота, которая заполнится сначала надеждой, потом отчаянием, а после снова надеждой. Круговорот, к которому я уже привыкла.

– Я буду жить здесь. Хватит уже стараться меня вернуть.

– А если он не вернётся? – полушёпотом выталкивает папа.

Застываю с майкой в руках, которую сворачивала. Ей же и зажимаю рот, чтобы не заорать. Никто раньше не говорил этого прямо. Никто старался забрать у меня надежду. Никто не озвучивал, что я могу больше никогда его не увидеть. Сдерживая вой, роняю веки и рвано вдыхаю. Не оборачиваясь, выпаливаю:

– Вернётся. Он не мог оставить меня.

– Даже самые близкие предают. – не сдаётся родитель.

Распрямляю плечи и выдаю разворот на месте. Сжав ткань в кулаке, прожигаю отца взглядом.

– Да, папа. Даже самые близкие могут предать свою семью. Они могут обмануть, сказав, что заняты на работе, а потом изменить.

– Диана. – шипит с предупреждением в интонациях.

Вот только я не способна больше молчать. Внутри так много боли накопилось, что ещё немного, и она просто убьёт меня.

– Папа, я больше не ребёнок и знаю, что делаю. Я знаю, что Егор вернётся. Он бы никогда меня не предал. – вытаскиваю из кармана халата свёрнутый чек, который нашла у Северова в куртке, и передаю его отцу. Он внимательно изучает надписи, глухо вздыхает и смотрит на меня, возвращая бумажку. – Я верю ему. Верю.

Ночью опять накрывает. Раз за разом пробегаю глазами по чеку, датированному днём моего рождения.

Обручальное кольцо с сапфиром.

Разве мог парень, который собирался сделать мне предложение, просто исчезнуть по собственной воле? Нет. Но где же он тогда? Что случилось? Впервые я допускаю мысль, что больше никогда его не увижу. Именно это подкашивает сильнее всего. Мысль, что я никогда не коснусь его больше, не увижу хулиганскую усмешку, не услышу смех с заводящей хрипотцой и тихие слова о любви, не вдохну запах перца и моря, не утону в проклятой бирюзе его глаз, не усну в надёжных объятиях.

Кислотные слёзы выжигают глаза, катятся по щекам, вискам, подбородку, дрожащим губам. Волосы липнут к лицу и шее. В темноте и одиночестве больнее всего. Перестаю сдерживать сначала всхлипы, а потом и крики. Кусая кулаки, переворачиваюсь на живот, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить вой. Я ору во всю силу лёгких. Разрываю голосовые связки и раздираю горло.

Этого не может быть. Не может! Он вернётся! Должен вернуться! Он же обещал, что всегда рядом будет! Что только смерть разлучит нас!

Последняя мысль поднимает истеричный крик.

– Неееет!!! – воплем выдаю в подушку. – Неееет! Я не верю! Не верю! Ты вернёшься! Ты обещал, Егор! Я не отпущу тебя! Не отпущу!

Он не мог умереть. Просто не мог. Тогда папин одноклассник наверняка сказал бы мне.

Только под утро силы покидают не только тело, но и сознание. Просыпаюсь я к вечеру, но лучше бы уснула навсегда, чтобы не принимать тот факт, что моего любимого Хулигана может не быть в живых.

В ванне лежу даже тогда, когда вода полностью остывает, но я не делаю попыток согреться. Я же тоже умираю. Тлеет всё внутри. Органы отказывают по одному. Сначала я перестаю дышать. А зачем? Для чего? Без него мне это не надо. Без Егора я не хочу дышать. Я не хочу жить без него. Я просто не могу представить, как можно ходить по этой земле, если его не будет рядом.

Кто-то выдёргивает меня не только из воды, но и из темноты, в которую я провалилась.

– Диана, твою мать! Очнись! Что ты делаешь?! Давай, сестрёнка, открой глаза! – орёт Андрей, тряся меня за плечи.

С трудом разлепляю опухшие веки. Как только вижу перепуганного брата, рву пространство сбивчивым шёпотом, который оглушает контуженное сердце.

– Его нет… Нет… Нет…

Я бьюсь в истерике. Меня трясёт. Я луплю брата ладонями и кулаками. Вгрызаюсь в его руки, не понимая, чего хочу этим добиться. Он прижимает моё голое, мокрое, трясущееся тело к себе так крепко, что лишает возможности дышать. Так же беззвучно повторяю одно и тоже:

– Его нет… Больше нет… Нет…

Брат отрывает меня от груди, резко встряхивая с такой силой, что голова безвольно болтыхается взад-вперёд, а зубы клацают, и ором приказывает:

– Кричи! Кричи, блядь! Кричи, Диана! Ори! Отпускай! Давай, Диана! Ори! Выкричи всё! Отпусти!

Зависаю, не моргая, глядя в чёрные дыры его зрачков. И у меня так внутри. Чернота. Пустота. Там больше нет жизни. Я перегорела. Меня тоже больше нет.

– Ори!!!

Я молчу. Молчу. Молчу… А потом… Взрываюсь.

– Верни-ись! Я люблю тебя! Я люблю тебя, Егор!!! Я не отпущу тебя! Никогда, Егор! Ты слышишь меня?! Слышишь?! Я не отпущу!!!

Когда горло больше не способно выталкивать крики, скулю и вою на плече у брата. Он на руках относит меня в спальню. Одевает. Укладывает в постель. Накрывает одеялом и ложится рядом. Всю ночь обнимает, пока я просто смотрю в потолок. Криков не осталось. Только слёзы без конца катятся к вискам, пропитывая волосы и подушку.

С той ночи я впадаю в прострацию. Четыре дня я не ем. Пью только воду, которую старший брат буквально вливает мне в рот. На слова и слёзы сил просто нет. На пятый день он натягивает на меня одежду и везёт в родительский дом. Молча поднимаюсь в свою старую комнату и падаю лицом вниз. Следом появляются мама, папа, все братья, но я едва замечаю их присутствие. В какой-то момент приезжает Лика, но я просто не способна реагировать на что-либо. Я выжжена. Душа в пепел. Сердце на мелкие осколки, растекающиеся по венам. В ротовой полости вкус крови и отчаяния.

Я почти не сплю. Отключаюсь только тогда, когда организм не выдерживает напряжения, но ни прилива сил, ни ясности сознания не приносит. Я не замечаю смены суток. Меня пичкают таблетками, которые вынуждают спать, но и от них толку ноль.

В один из дней приходит папа. Садится на край кровати и приподнимает меня, обвивая руками за плечи. Моя реакция, как и всегда – никакой реакции. До тех пор, пока он не говорит:

– Он жив, Диана. Но ты должна забыть его, потому что он уехал из страны и больше никогда не вернётся.

– Я тебе не верю! – в кровь раздираю привыкшее к безмолвию горло. – Не верю!

Это первые слова, произнесённые, как я позже узнала, за шестнадцать дней.

Отталкиваю отца так, словно он обжёг меня открытым пламенем. Смотрю в его встревоженное лицо и не верю ровному спокойному голосу:

– Можешь не верить, но это правда. Мне звонил дядя Дима. – это его одноклассник. – Не знаю, что именно Егор натворил, но он сбежал из России.

– Не верю! Он умер, да?! Ты хочешь, чтобы я злилась на него, а не страдала, поэтому так говоришь?! Он любит меня и никогда не оставил бы! Он просто дал бы знать, что жив! Он умер! Его нет!

Папа ничего не отвечает, но блеск влаги в карих глазах говорит громче любых слов.

Той же ночью, пробившись в истерике весь день, я возвращаюсь в пустую квартиру. Смотрю на вещи так, будто вижу впервые. Впервые вижу их отдельно от Егора. Касаюсь подушечками пальцев мебели, посуды, штор, техники, понимая, что больше их никогда не коснётся мой Хулиган. Я ни на секунду не поверила в его предательство.

Стало бы мне легче, если бы я знала, что он добровольно оставил меня? Если бы он жил где-то отдельно от меня? Наверное, да. Тогда я хотя бы знала, что мы дышим одним воздухом и был бы шанс, что однажды мы снова встретимся, а так шансов нет никаких.

Пустота и тишина угнетает. Бублика Андрей тоже забрал в родительский дом. Надеваю футболку Егора. Стягиваю с постели одеяло и кутаюсь в него. Бреду на кухню и залезаю на подоконник. Представляю, как сейчас войдёт Северов, молча закурит и прижмёт меня к себе. Поднимет на руки и отнесёт в спальню, чтобы заняться любовью.

Но он не приходит. Дверь не открывается. Меня не окутывает запахом сигаретного дыма и сизой дымкой. Не согревает теплом его тела. Опять пустота, одиночество, тоска и… осознание, принятие и смерть сердца. С тех пор оно не сделало ни единого удара.

Я делаю вид, что живу, чтобы не расстраивать семью. Активно учусь. Создаю видимость улыбки, когда приезжают родные. Так проходит ещё пара недель. Я закрываю сессию. Начинаются каникулы. Я давно перестала ждать звонка или сообщения, поэтому, когда телефон вибрирует, даже не смотрю на экран, продолжая дрожащим почерком выводить буквы на бумаге. Только когда заканчиваю, разблокирую мобильный и кричу, когда вижу сообщение от Егора.

Вы никогда не задумывались над тем, что самых важных слов в связке всегда три?

Я тебе доверяю. Я тебя жду. Я тебя люблю. Я буду рядом. Никогда не оставлю. Ты моё всё. Ты моя жизнь. Всё будет хорошо. Ты и я. Выйдешь за меня? Давай создадим семью. Давай родим ребёнка. На всю жизнь.

Эти три слова приносят счастье. Огромное. Разделённое на двоих. Они залечивают раны. Они дарят надежду.

Те слова, которые я раз за разом перечитываю на экране смартфона – её забирают. Ранят. Медленно. Глубоко. Безжалостно. По новой вскрывают раны, которыми покрыта вся душа. Они разбивают остатки такого хрупкого сердца. Они разом уничтожают такую сильную любовь. Три слова, которые лишают меня желания жить. Раньше я продолжала бороться. Пыталась жить. Я цеплялась за тонкую нить надежды. А теперь… Нет ни веры, ни надежды. Только разорванная на клочья душа. Только разбитое вдребезги сердце, которое безвозмездно любило. Последний выдох и безвозвратность.

"Я тебя отпускаю…"

Глава 60

Правда спасёт или убьёт?

– Были у Дани? – спрашиваю, как только в дом входит Никита. Он хмуро кивает, вешая байкерскую куртку в шкаф. – Без изменений? – с тем же беспокойством высекаю, хотя ответ и сам знаю.

После заявления папы, что Егор бросил Диану и уехал за границу, она вернулась в его квартиру и научилась делать вид, что всё в порядке. Не знаю, кого она пытается обмануть: нас или саму себя. Ведёт себя так же, как раньше, до встречи с Горой. Словно его никогда не существовало. Сестра перестала вообще о нём говорить. Иногда и вовсе вид делает, что не понимает, о ком речь. На отлично закрывает все предметы во время сессии, пусть и много пропустила. Улыбается, смеётся, ходит гулять. Казалось бы, надо радоваться, что она смогла это пережить, вот только нихрена это не так. Все улыбки фальшивые. Спокойствие наигранное. Смех напряжённый. Движения неестественные. Но самое страшное – пустота в глазах. Будто там вообще ничего за ними нет.

Глаза – зеркало души.

У нашей младшей сестрёнки больше нет души. Она будто выгорела изнутри, и существовать осталась только пустая оболочка.

Шумно втягиваю носом воздух и даю векам опасть вниз.

Мы должны узнать правду, но родители продолжают гнуть версию, что Северов свалил из страны, но они не знают причину. Единственное, чего удалось добиться, так это то, что лезть нам в это не стоит, чтобы не сделать хуже.

Да куда же, блядь, хуже?

Я не знаю, поверила Диана в это или решила, как и большинство из нас, что Егор умер, но страх, что она рано или поздно что-то сделает с собой, с каждым днём всё крепче. После той ночи, когда мы все звонили, а она не отвечала, и я приехал к ней, застав в ванне в бессознательном состоянии, меня не отпускает предчувствие чего-то пиздец какого ужасного.

Проще было бы заставить её вернуться домой, но она наотрез отказывается. Только если запереть её в комнате, но и это не вариант.

Оборачиваюсь на отцовский голос и кивком головы указываю Нику на входную дверь. Оказавшись на улице, нервно затягиваюсь никотином.

– Ты веришь, что он мог просто исчезнуть? Вы же лучше всех Гору знаете. Мог просто свалить и не дать знать Дане, что он жив?

Никита тоже закуривает, выпускает в застывший горячий воздух сизый дым, глядя, как тот медленно расползается в пространстве. Делает ещё затяжку и качает головой.

– Не верю.

– Я тоже. – с яростью выпаливает Макс, подходя сзади. Удивляет меня своим заявлением, потому что, несмотря на то, что Диана с Егором уже несколько месяцев жили вместе, он всё равно с опаской относился к их отношениям. Он единственный, кто не мог их принять до конца, хотя открыто об этом не заявлял. Второй близнец тоже щёлкает зажигалкой. Дёргано проводит ладонью по шевелюре и поворачивается ко мне, глядя в глаза. – Блядь, Андрюха, не верю, что он вот так свалил, какая бы причина у него не была. Как бы я не относился к тому, что Данька с ним, только слепой не заметит, что у них реально любовь. Они, мать вашу, всё время вместе. В универе он ей на каждом перерыве звонил. Не может пацан, который так себя ведёт, просто взять и исчезнуть. Он же знает, что будет с Даней.

– В то, что он отчалил на тот свет, я тоже не верю. – вставляет Никита.

Устремив взгляд над кронами деревьев, делаю последнюю затяжку и подвожу итог:

– Мы должны найти его до того, как Диана сделает что-то с собой.

Никто мне не отвечает, потому что оба знают, что рано или поздно она сломается. Нельзя быть сильной всегда. Всего один момент слабости может стать фатальным.

В течении недели мы с братьями стараемся добиться чего-то от родителей, но проще убиться головой об стену, чем узнать что-то у них. Я еду к папиному однокласснику, работающему в ментовке. Если кто-то что-то знает наверняка, то только он.

Здороваемся с ним, как родные. Обмениваясь рукопожатиями, похлопываем друг друга по плечам. Покончив с формальностями, перехожу сразу к делу.

– Дядь Дим, я к вам не просто так.

Он жестом тормозит меня, выставив ладонь.

– Знаю, Андрей. Но помочь ничем не могу.

Сжав кулаки, планомерно выдыхаю, чтобы продолжать без лишних эмоций.

– Почему? Вы же знаете наверняка. Если он и уехал из России, то вы должны знать причину. Он жив вообще? – сыплю вопросами на нервах, пусть и собирался задавать их по одному.

Мужчина глубоко вдыхает и вытаскивает из шкафа два стакана и бутылку коньяка.

– Ты за рулём? – выбивает, стоя спиной ко мне.

– Да.

Он молча ставит один стакан обратно, закрывает шкаф, наливает янтарную жидкость в прозрачный бокал, делает большой глоток и только после этого поворачивается.

– Витя напрочь запретил говорить. Я не имею права влезать в ваши дела. И я уважаю решение друга и поддерживаю его в том, что лучше Диане думать именно так.

Блядь, да что такого ужасного он сделал, что Дане лучше думать, что любимый человек предал?

Крепче сдавливаю пальцы и челюсти.

– Он жив? – холодно скрежещу, не теряя зрительной связи.

Если не получается с папой, то придётся дожимать его друга, хотя, уверен, просто это не будет. Но я должен помочь сестре, даже если мне придётся его пытать или ползать на коленях.

Он шумно вздыхает и отводит глаза куда-то мне за спину. И, сука, молчит.

Срываюсь с места, собираясь его встряхнуть, но вовремя торможу себя. Останавливаюсь в полуметре от мужчины, продолжая скрипеть зубами.

– Дядя Дима, пожалуйста, скажите мне правду. У вас же тоже дочка, немногим старше Дианы. Вы бы хотели, чтобы она так же страдала, веря, что её предал близкий человек? Не зная, что с ним случилось. Неизвестность…

– Хуже смерти. Знаю, Андрей. По работе мне часто приходится сталкиваться и с тем, и с другим. Но именно первое ломает слабых. Сильные справляются с каждым вариантом. Диана сильная. Даже маленькой девочкой справилась с тем, с чем не справлялись многие взрослые. И сейчас сможет.

– Не сможет! – рявкаю, потому что, сука, страшно потерять её. – Она не справится. Уже не справляется. Скажите уже хоть что-то!

Только теперь он переводит взгляд на моё лицо. Какое-то время внимательно вглядывается, будто оценивая правдивость моих слов. Залпом приговаривает содержимое стакана и только после этого говорит:

– Лучше бы он её предал.

И это, мать вашу, единственное, чего мне удаётся от него добиться. В то, что он тупо уехал мы с братьями и так не верили, но сейчас только укрепились в своём мнении.

Но какие тогда варианты? Смерть? Больница? Тюрьма? Что могло произойти? Почему он не прислал Даньке хоть какую-то весточку?

Мы опять принимаемся тормошить родителей, но папа непреклонен, а мама впадает в истерику, когда Тимоха на эмоциях орёт:

– Если вы не скажете правду, то Даня вены вскроет!

Дни неумолимо продолжают утекать, а мы так глупо теряем драгоценное время. Наступает лето. Начинаются каникулы. Даня приезжает к Аресу, но только рано утром, пока все спят. Она будто не выдерживает, когда рядом больше одного члена семейства за раз. В дом никогда не заходит. Сразу направляется к вольеру. После пробежки закрывает его и прыгает на свой Кавасаки.

Сегодня я караулю её возвращение из парка. Они вбегают с собакой. Сестра видит меня, но даже улыбка её ледяная. Проходит мимо, запирает вольер, ещё раз чешет пса и только потом поднимает лицо.

С трудом сдерживаю скулёж, который зарождается в груди. Я, сука, не могу её видеть такой. Она ещё сильнее похудела. Скулы обострились, ключицы выпирают, под глазами огромные чёрные круги, что говорит о том, что она почти не спит.

Я не делаю попыток обнять её или поддержать любым другим способом. Ей это не поможет, а слова только глубже ранят.

– Привет, сестрёнка. – натягиваю на лицо улыбку.

– Привет. – отбивает, улыбнувшись всего на секунду, но тут же опускает уголки губ вниз, словно не может держать их поднятыми, будто ей тяжело это даётся. В ней всё меньше живых эмоций с каждым ускользающим днём. – Ты чего не спишь? Тебе на работу ещё рано. – как бы между прочим подмечает.

– Хотел с тобой поговорить. Пойдём домой. Выпьем кофе. – предлагаю, но ответ уже знаю.

Диана качает головой и отказывается.

– Не хочу. Давай в другой раз поговорим. У меня сегодня дел много.

Я не спрашиваю, что у неё за дела. Учёба закончилась. Работы у неё нет. Сестра просто хочет уйти от разговора.

Шагаю к ней, но она отступает. Кажется, что боится прикосновений. Замираю, но ловлю её ледяные пальцы. Данька вздрагивает и делает попытку вырвать руку. Сдавливаю сильнее, не отпуская. Чувство такое, что если выпущу – исчезнет.

– Диана, на счёт Егора…

Она скрипит зубами и вырывает руку.

– Не надо, Андрей. Я смирилась. – выбивает холодно, но я замечаю, как дрожат пальцы и губы.

Я хочу хоть что-то сделать, чтобы облегчить её боль, поэтому говорю то, что не должен был. Просто не успеваю тормознуть.

– Я говорил с дядей Димой. Егор тебя не бросал.

Она только грустно хмыкает, смотрит мне в глаза впервые за всё время со дня рождения и отсекает:

– Я знаю. Он умер. А теперь мне пора.

Её заявление меня парализует. В ступоре смотрю, как младшая сестрёнка выезжает со двора, а сам, сука, даже вдохнуть не могу. Лёгкие просто не раскрываются. Она сказала это так спокойно, будто не только уверена в этом, но и так просто смирилась. Я то знаю, что это не так. Сейчас в ней перегорают последние искры, и скоро Диана потухнет навсегда. Если и не покончит с собой, то как минимум потеряет интерес к жизни. Это страшнее смерти.

Как только на лестнице появляется папа, становлюсь перед ним, перекрывая проход.

– Доброе утро, сын. – как ни в чём не бывало здоровается. – Пройти можно?

Складываю руки на груди, всю решимость добиться от него ответов во взгляд и интонации вкладываю.

– Я говорил с Даней. Она думает, что Егор мёртв. Это так?

Отец делает попытку меня обойти, чтобы избежать разговора, который, по его мнению, является пустым и бессмысленным, но я сдвигаюсь вместе с ним.

– Андрей, хватит этого детского сада.

– Согласен, папа. Хватит. – скрежещу челюстями, не намереваясь сдаваться. – Просто скажи мне правду. Я знаю, что ты молчишь, потому что думаешь, что так будет лучше для Дианы, но нет. Ей не лучше, пап. Тебе она не верит. Или ты ждёшь, пока она перестанет ждать и надеяться? Ты хоть представляешь, что с ней будет, когда она потеряет надежду и смысл жить?

Отца передёргивает. Он перестаёт пытаться дойти до кухни. Прикрывает глаза и рвано вдыхает.

– Андрей, я могу сказать ей, что Егор погиб. Думаешь, так будет лучше?

Не зная, что ему ответить, тупо сдвигаюсь в сторону. У самого, сука, глаза жжёт солью от боли за младшую любимую сестрёнку.

Неужели это правда? Он погиб? Станет ли ей легче, если она получит подтверждение своим словам? Нет. Но и продолжать жить в неизвестности тоже не вариант. Папа надеялся заявлением, что Гора её оставил, добиться от Даньки ненависти, но она просто не поверила в это. Видимо, не зря. Но как я могу забрать у неё последнюю надежду?

– Не могу. Не могу, блядь. – толкаю губами почти беззвучно.

Следующие пару дней веду себя почти как Даня. Почти не ем и крайне мало говорю с кем-либо. Всё думаю, как преподнести ей, что её любимого человека больше нет в живых, но ничего путного в голову не приходит. Всерьёз задумываюсь притащить её домой и запереть в комнате, чтобы быть уверенным, что она ничего с собой не сделает, когда узнает правду.

– Андрюха. – кладёт ладонь на плечо Тим. – Есть разговор.

Поднимаюсь с кресла и иду с братом в его комнату. Он садится за комп и включает, судя по качеству съёмки, запись с телефона.

Всматриваюсь в экран, мало что понимая. Перевёрнутая машина, куча ментов, скорые, зеваки. Когда видео заканчивается, Тимоха поворачивается ко мне, явно ожидая какой-то реакции, но без понятия, как я должен на это реагировать.

– Что это? – высекаю потерянно.

Брат вздыхает и что-то быстро набивает на клавиатуре, открывая технические характеристики видеозаписи. Пальцем тычет в дату съёмки, дату публикации и дату удаления. Рвано тяну кислород и больше не выдыхаю. Шестерёнки в мозгах начинают быстро вращаться, обрабатывая полученную информацию. Догадки начинают сыпаться одна за другой, но никакой ясности пока нет.

– Точнее. – скрипом выпаливаю.

Тим полностью поворачивается ко мне и скороговоркой сечёт:

– Информации в инете почти нет, что очень странно. Такая ужасная авария, а перед ней была погоня. Смотри. – приближает машину, указывая курсором на дырки в измятом корпусе тачки. Что-то ещё набивает, настраивая картинку. Понимаю, что это дыры от пуль. – Как могла такая информация нигде не засветиться? Это было в ночь нашего дня рождения. Егор звонил Диане за пару часов до этого. Он сказал, что его отец в больнице, а потом пропал. Ни о Горе, ни об аварии ничего не известно. Все видео, которые публиковали люди в соцсетях, подчищались очень быстро. – опять открывает окно и указывает на дату появления и удаления видео. Разница всего в семь минут. – Кто-то старался это скрыть. Но кто, зачем и почему – неизвестно. Но самый главный вопрос: связан ли с этим Егор? А если связан, то как?

Задумчиво чесанув подбородок, продолжаю раскручивать эту версию. Реально, это слишком странно. Как могла такая авария, так ещё и со всеми вытекающими, не засветиться в новостях? И почему сразу исчезала из интернета?

– Тим, а как ты это нашёл? – взглядом указываю на экран ноутбука.

Брат растягивает свою снисходительную лыбу, которая говорит, что мне не стоит знать, каким образом он находит ту или иную информацию.

– Андрюх, мне почти два месяца понадобилось, чтобы докопаться до этого. Ты видел, сколько там было людей с телефонами, которые снимали? – киваю. – И вскрыть я смог только одно удалённое видео.

Прошагав к окну, едва сдерживаюсь, чтобы не закурить прямо в доме.

Вдыхаю немного влажный воздух и, приняв решение, поворачиваюсь к младшему брату.