Текст книги "Журнал Наш Современник №1 (2003)"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)

Не все, конечно, зависит только от нас самих. Судьбу свою мы можем предполагать, а уже Бог ею располагает. Но у меня все-таки большей частью сбывается то, о чем я мечтаю. Задумываю, к примеру, встречу с человеком – и обязательно она рано или поздно произойдет.

В Саратовском театре я работал в паре с Олегом Янковским. Он уже снимался в фильмах “Служили два товарища”, “Щит и меч” и вдохновенно рассказывал о съемках. Я тоже стал думать о кино. Надо сказать, что кино я всегда любил взахлеб, необузданно и страстно, как мальчишка. Я навечно очарован кино... И тогда же, в Саратове, я стал сниматься. В 1974 году меня пригласила на кинопробы в фильме “Самый жаркий месяц” ассистент режиссера Наталья Эсадзе. Пока там думали да решали, в коридоре “Мосфильма” меня перехватила другая киногруппа. И меня утвердили без кинопроб на роль Алексея Углова в фильме Ф. Филиппова “Это сильнее меня”. Кинематографический период начался с этого. Потом играл я сталевара Бориса Рудаева в многосерийном телефильме “Обретешь в бою”, Игоря Ивановского в “Дожить до рассвета”, Станицына в “Меня ждут на земле”.

Особо больших художественных открытий на материале таких ролей сделать вряд ли кому удалось бы. Но было в этих сценариях нечто привлекательное для меня. С одной стороны – откровенная вроде бы публицистичность, а с другой – конфликтность, острота ситуаций. Мне нравился нравственный максимализм моих героев. И я изо всех сил старался наделить их и добротой, и интеллигентностью, и душевной щедростью... Однако было понятно, что это – полууспех: играть надо в каком-то другом, новом качестве.

Мне чудилась некая опасность в экранной положительности моих героев. Надо было как-то уходить от типажности – к характерам, в которых заложено было бы какое-то серьезное противоречие. Хотелось, чтобы каждая роль была пробой сил в новом материале, в новом неожиданном ракурсе, в новом, может быть, жанре. Мне хотелось гораздо большей контрастности в самом характере будущих героев. Но тогда мало что зависело от моих желаний.

Потом я снимался в фильме Валеры Ланского “Приезжая” и одновременно в фильме Сегеля “Риск – благородное дело”. Так вот, именно фильм “Приезжая” стал тем фильмом, который многое перевернул во мне. Встреча с Ланским оказалась судьбоносной – он нашел во мне что-то, о чем я и не подозревал в себе. Благодаря ему произошла серьезная переоценка того, что мною было наработано.

Наверно, мы оба не были тогда готовы к встрече друг с другом. Он видел образ шофера Баринева, первого парня на селе, совсем иным – и внешне, и внутренне. Я же, как киноактер, не умел тогда многого из того, что требовалось этому режиссеру. К счастью, через какое-то время стало понятно: его видение роли и мое совпадают в одной точке – как сила любви способна преобразить человека, вывести его к доброте и мужской ответственности за любимую женщину. И здесь Ланскому требовался от актера очень тонкий и сложный психологический рисунок. Уже в процессе совместной работы он буквально вытаскивал, извлекал из меня такие поведенческие реакции, ценности которых я, может быть, сам не увидел бы. До сих пор дорожу тем кинематографическим опытом, который был приобретен мною в фильме “Приезжая” по сценарию Артура Макарова...

А фильм Я. А. Сегеля “Риск – благородное дело” вышел на экраны весной 1977 года. Действие в нем развивается на одной из киностудий, куда случайно попадает мой герой – бывший спортсмен Юрий Русанов. Он становится по ходу сюжета сначала каскадером, а потом и актером кино. Образ непростой, в характере заложен драматизм. И приходит Юрий Русанов к тому, что в жизни побеждают решительность и мужество. Это была тоже по-своему интересная, по-своему ценная для меня работа.

Особенно сильно меня влекли такие роли, в которых можно выявить связь с родной землей. Когда Родина – условие бытия. Высота этих переживаний влекла. Можно себе представить, как я обрадовался, получив роль Алехина. Я счастлив был такой возможности – создавать противоречивый, трагический образ великого русского шахматиста в фильме “Белый снег России”. Он вышел на экраны в 1980 году, после ряда фильмов, в которых я играл, – после “Так и будет”, после “Похищения “Савойи”. Белый снег России возникает в самые острые, в самые тоскливые моменты жизни Алехина, оставшегося без Родины...

Сценарий был написан А. Котовым и Ю. Вышинским. Режиссерская работа – Ю. Вышинского. А начинается все – с кадров небывалой славы. С триумфа русского шахматиста. Буэнос-Айрес, матч на первенство мира. Александр Алехин сокрушил непобедимого Капабланку...

Не мною это подмечено, но самые тяжелые ошибки человеку свойственно совершать на немыслимом своем взлете, на самом гребне успеха. Вот где нужно быть особенно осторожным... Алехин не возвращается в Россию.

Потеря Отчизны – и бесконечная, до самоотречения, любовь к шахматам, к этому виртуозному искусству, в котором его трудно превзойти! Все это сложно и больно переплелось в Алехине. Не случайно он пишет: “Человек без Родины всегда одинок. Одинок в счастье, одинок в забвении, одинок в смерти” .

Все оставшиеся годы его будет преследовать тоска по России. Единственная нить, которая связывает его с прошлым, это только шахматы Чигорина (подарок Крыленко, который руководил в те годы шахматным движением в СССР и благословил Алехина на завоевание шахматной короны). С этими фигурками он не расстается до конца своей жизни.

Образ Алехина создавался как раз на противоречиях в характере – это было именно то, о чем я мечтал. Робость сменяется решительностью, приступы тоски чередуются с припадками гордости. Все должно держаться на внутренних жесточайших противоречиях, увы – свойственных гениям. И все – на сострадании к Алехину-человеку, на любви к нему – к нашему соотечественнику...

Очень большие возможности были даны мне самим сценарием. Особенно – в сцене сеанса вслепую на тридцати двух досках. Против тридцати двух фашистских офицеров. Как же Алехин презирает и ненавидит своих соперников с их арийской спесью! И как его поведение на сеансе оценено потом немецким генералом? “Дерзость!.. Ваше место за колючей проволокой!”

Этот эпизод по сюжету гениально замкнут с другим эпизодом – Алехин узнает, что война окончена полной победой Советского Союза. И вот на смену радости за страну приходит трагическое понимание своей полной непричастности к этой победе... Там, за тридцатью двумя досками, он, русский человек, фашистов победил. А вот основную битву – ее оставленная им Родина выигрывала в тяжелейших испытаниях без него. Когда он, Алехин, сидел здесь, был в стороне и не имел никакой возможности помочь своей стране, своему народу... Теперь там – грандиозный праздник, к которому он, добровольный изгой, не приобщен. Он – чужой там, на Родине.

И вот в захолустном уголке Португалии состарившийся на чужбине Алехин готовится за своей чигоринской доской к матчу с Ботвинником. Он хочет выиграть, хочет играть – непременно в Москве! И он умирает – легко, спокойно, перед самым долгожданным возвращением в Россию. Умирает с уверенностью человека, которому судьба подарила наконец-то возможность исправить неверный шаг, подвести итог его горестной судьбы!

До сих пор благодарен кинематографу, что он подарил мне встречу с реальной гениальной личностью. И благодаря этой работе над трагическим, вечно тоскующим образом великого, бессмертного Алехина многие, очень многие вещи открылись для меня в новом свете...

Я снимался вместе с Всеволодом Якутом, он играл роль Ласкера. Ласкера, лишенного нацистами Родины, который прекрасно понимает Алехина, лишившего себя Родины. От Якута я и получил приглашение в Москву. Всеволод Семеныч, правда, долго присматривался ко мне. Только потом уже позвал показаться главному режиссеру Театра имени М. Ермоловой – Владимиру Андрееву. И решилось все, в общем-то, за пятнадцать минут. Опять – случай.

Приехал я в Москву, показался Андрееву – и прослужил в Ермоловском театре пять лет... Да, перебраться в Москву я мог и раньше. Предложений к тому времени было уже несколько. А вот решился на это – не сразу. В частности, о переезде был у меня когда-то разговор с Олегом Ефремовым. Честно говоря, мы не поняли тогда друг друга. И я вернулся в Саратов. Но с Владимиром Андреевым у нас все получилось быстро и просто. Мы сразу ощутили духовную близость. И она не покидает нас до сих пор.

В Москву мы, семьей, переехали в 1980 году. И здесь без жилья особо не бедствовали. Жили сначала в общежитии на 3-й Тверской-Ямской. Дверь в нашу комнату не закрывалась – много было новых знакомств, гостей, песен, танцев, веселья. Андреев пообещал, что получу я квартиру через год – мы получили ее уже через 10 месяцев.

Часто слышу такой вопрос: что для меня важнее – театр или все же кино? Для меня театр – это мой дом, а кино – это гостиница, где ты прописываешься временно. Но возвращаюсь-то я всегда – в театр. И всегда – с удовольствием. Театр никогда не умрет, потому что нет ничего прекраснее живого дыхания актера. Если в кино ты можешь выложиться в дублях – и все остальное от тебя уже не зависит, то в театре изволь каждый день выкладываться на полную катушку – и на глазах у зрителей. Театр отбирает больше – и больше дает.

Но есть у кинематографа одно, не менее мощное, свойство. Оно способно раздеть актера догола – за счет крупных планов выявить такие вибрации души, которые редко прочитываются в театре. И все же театр – более загадочное искусство. В нем больше необъяснимого, живого и вечного. Оно в меньшей степени подвержено технологическому процессу.

Однако я не провожу такой уж резкой границы между работой в театре и работой в кино. Как-то Жана Габена спросили, что лежит в основе кинематографа. Он отметил три фактора: во-первых – сценарий, во-вторых – сценарий и в третьих – сценарий. Если есть мощная первооснова, если заложен в тексте полноценный характер, то неважно, где именно ты его сыграешь – в театре, в кино, на телевидении... И, работая над ролью, о зрителе думаешь далеко не в первую очередь. Постичь характер героя, эпоху, найти точный образ, пластику – много всего стоит первым номером. Но в итоге – все равно все сводится именно к зрителю. К его оценке, к его восприятию. И, может быть, в меньшей степени – кинокритиков и театроведов. Такая получается последовательность...

А самое главное в творческой судьбе любого актера – это талантливый режиссер. Вот – истинная благость. У каждого актера в работе над ролью есть изначально некая заданность, она диктуется ему и драматургией, и, конечно же, режиссером. И мало кого из актеров раскрывают с точки зрения его собственной сути. Очень часто режиссер проходит мимо актерского миропонимания, не особенно в него вглядываясь: раз – и проехали... Может быть, актер всю свою жизнь занят тем, что ищет своего режиссера... Если говорить о себе, то мне особенно хорошо работалось с Валерием Ланским, с Евгением Матвеевым, Владимиром Меньшовым. Однако хотелось попробовать и себя в режиссуре.

Эта мечта тоже со временем сбылась. Фильм “Только не уходи” – мой режиссерский дебют. Теперь можно сказать, что сценарий был не из лучших. Да и тема – не моя. Но сам процесс съемок был потрясающим. По крайней мере, для меня.

“ГЕН ЗАЩИТЫ”

Признаться, в киносценарии фильма “Мужики!” я ничего особенного поначалу не увидел. Трижды отказывался от участия в съемках: прочитал – так, какая-то мелодрама. Потом искал новые причины, чтобы отказаться.

Их, причин, действительно было много. В то время был я сильно загружен. И много поступало других предложений, других сценариев. Некоторые из них казались мне куда более интересными. Не проникся я сразу духом этого фильма, его атмосферой. А потом – одна кинопроба, другая. Разговоры... Работа с режиссером Искрой Бабич позволила многое переоценить. Наши отношения отнюдь не были простыми, но тем не менее сумела она заразить меня идеей фильма. Знакомство с человеком, подлинная судьба которого легла в основу сценария, – эта встреча как раз многое и решила.

Мой герой Павел Зубов умеет сострадать другому человеку, при том, что есть у него в характере нечто наносное, вступающее в конфликт с отцом – носителем корневой нашей основы. Несдержан он, может вспылить, нагрубить. Но в душе у Зубова все гораздо сложнее. Преобладают в нем душевная доброта, совестливость, честность. Он человек чистый, надежный...

Только уже во время съемок пришло ко мне ощущение реальности происходящего: я начал понимать правду этого человека – логику поведения, мотивы его поступков... Очень близкий мне характер и редкостно интересный!

Помню, после выхода на экран “Мужиков” на мой адрес пришло огромное количество писем со всей России! Чаще всего писали дети, которых бросили родители, или те, кого оставил отец и воспитывала одна мама. Ребята-полусироты приглашали в папы – отождествляли меня полностью с героем фильма, просили удочерить, усыновить, чтобы жить всем вместе, в той семье, которую они увидели в кино. Взрослые просили помощи, совета – спрашивали: “Что делать? А как поступили бы вы на моем месте?”. Писем было – тысячи, многие из них до сих у меня хранятся. “Спасибо вам, Александр Яковлевич, за фильм “Мужики!”. Мы посмотрели, и с нами случилось невероятное: фильм объединил семью”. Или вот: “...посмотрел картину – и все во мне перевернулось. Я вернулся в семью и сейчас счастлив. Спасибо вам большое”.

Конечно, кино не должно давать рецепты и уж тем более – не должно учить. Кинематограф – это вовсе не лечебный центр. Скорее – это центр диагностический. Но когда фильм точно ставит диагноз, то благодаря этому диагнозу кто-то находит в себе силы измениться. Порой маленького щелчка достаточно, чтобы не осиротели дети, чтобы жена лишний раз слезу не пустила, чтобы дом не потерять.

Фильм, я думаю, получился потому, что в нем выявлены лучшие, а не худшие человеческие качества. Особенно – народное умение ощущать чужую боль сильнее, чем свою. Там есть один привнесенный момент. В жизни человека, пережившего эту историю, не было эпизода с собакой. Это уже деталь, найденная в процессе работы над фильмом, но она получила интересное звучание. В том, что Павел Зубов возьмет с собой всех детей, уже ни у кого не было сомнений. Но все переживали: возьмет ли он собаку?.. И то, что взял – это было уже что-то: делать добро – так уж всем, никого не оставляя за бортом. Если делать добро, так без меры. И не ждать платы за это.

Пишет мне каракулями маленькая девочка, называя меня не моим именем – именем моего героя: “Дядя Паша! Спасибо за фильм “Мужики!”, мой папа вчера посмотрел картину и купил мне шоколадку. Ура!”.

Почему телешоу, посвященные семейным отношениям, не особо на кого воздействуют, а этот простой характер, собравший разномастную семью воедино, вызывает такой отклик? Потому что здесь люди видят конкретного, похожего на многих из них человека. И отзывается народная Россия – она тянется к объединению в самой себе, тянется к натуре, вокруг которой становится надежно жить. Вокруг которой можно сплотиться.

Кинокритик Т. Беляева писала потом, что фильм “реабилитировал мужчин в глазах огромной зрительской аудитории после выхода на экран фильмов о “странных женщинах”, где современный мужчина был рыхл и вял в поступках и чувствах”. Павел в “Мужиках” стал человеком действия.

Через полосы испытаний проходит каждый из нас, и не всегда удачно. Моя семья – моя крепость. Но кризисы в ней неизбежны. Наступает полоса разочарования в семейной жизни – и счастливой семьи уже нет. Есть несчастная семья, в которой страдают все по-своему. И в этом, как ни парадоксально, заложена здоровая основа: через страдания осознаешь, где счастье истинное. Но я за то, чтобы испытаний на долю человека выпадало как можно меньше.

Плохо, если в семье, когда она подвергается испытаниям, выход из конфликтной ситуации ищет один только человек, а не двое. А когда не ищет никто – тогда происходят трагедии. Поворачиваемся друг к другу затылками, и потом трудно их развернуть.

Да, каждый из нас рождается со своей позицией. Но беда наступает в тех семьях, где каждый считает: моя точка зрения – главная. Поэтому так важно, чтобы в доме был своего рода индикатор, упреждающий конфликт. Такого прибора наука не изобрела, да и вряд ли это нужно. Женщина – вот кто фиксирует душевное равновесие в семье в первую очередь. В любой ситуации она должна чувствовать и поддерживать мужское начало, возвышать мужчину. Но как только, хоть один раз, она унизит мужа, да еще прилюдно – все: это – начало конца.

Женщине, как существу слабому, агрессивность как-то не к лицу. Ей ведь ничего не стоит создать хотя бы видимость: она – слабее все-таки своего мужа. Но вот что мне не нравится в иных женщинах, так это стремление подавлять, руководить и через это самоутверждаться. Самоутверждение – дело хорошее, но не такой ценой: не должно оно осуществляться через унижение близкого человека. Слабостью женщина сильна, слабостью! Потому и хочется ее защитить. А если в мужчине опрокидывается этот вот “ген защиты” – все хорошее уже кончается: ничего уже не надо.

Принято считать, что мужчина – добытчик, воин, на амбразуру пойдет... Это – упрощенное понимание. Конечно, он прежде всего – хозяин. Но не в домостроевском представлении: как сказал, так и будет. Я против такого домостроя. Вы думаете, у мужчин не бывает моментов и даже периодов слабости? В жизни случаются ситуации, когда он нуждается в поддержке. А ведь от женщины достаточно бывает в таких случаях всего лишь намека на понимание, полуслова, полувзгляда. Тогда мужчина становится стократ увереннее в себе и решительней. И она будет под его крылом.

Конечно, талант любви к человеку – это дар, как всякий талант. И когда обладатели этого дара – он и она – найдут друг друга и обменяются дарами любви, вот тогда это будет счастливая семья.

Дальнего, чужого любить легко, дальний нами невольно идеализируется. Любить ближнего – намного сложней. Любовь к ближнему – понятие не просто евангельское и не столько чувственное, сколько социальное и нравственное. Это – скрепы нашего общества. К сожалению, многое сейчас воздействует на нас с экранов и со страниц только одним образом: чтобы эти скрепы раскачать, разрушить, разбить...

Например, воспринимать фразу “заниматься любовью” как современную, привычную – наивно и очень опасно. Поскольку она оскорбительна и для чувственных отношений, и для отношений родственных: к матери, к ребенку, к друзьям. Она унижает вершины поэзии, театра, музыки, живописи. Она уничтожает ценность и смысл любви, ее созидательную великую духовную основу. Высокая любовь – это наша всеобщая человеческая сплоченность в итоге. А “заниматься любовью” могут люди остывающего, циничного, пресыщенного сердца, которым не дорог ближний – дорого только животное занятие, не обязывающее ни к чему. Люди, чужие друг другу, равнодушные люди распада – какая между ними может быть любовь? Что бы они там друг с другом ни вытворяли, всегда это было и всегда будет чуждо России. Чуждо, дико, омерзительно.

Очень люблю в фильме “Любовь и голуби” своего героя Васю Кузякина. За его душевную чистоту люблю. Он – дитя природы. Действие происходит в сибирской деревне наших дней. Мой Кузякин – характер русский, сибирский, мне понятный.

Мне часто кажется, что не мы выбираем роли, а роли выбирают нас. Я многое делаю по хозяйству своими только руками. Но в этом деле я – любитель. Профессионалами были мои предки. Однако по своему мироощущению Федор Баринев в “Приезжей”, Павел Зубов из “Мужиков”, Василий Кузякин из фильма “Любовь и голуби” мне близки. По-моему, тот же Кузякин, который по-детски возится с голубями, сегодня востребован обществом.

И еще вот что: фильм “Любовь и голуби” открывает весьма важное: через искушение познается любовь – настоящая она или не настоящая. Не случайно моя супруга по фильму Нина Дорошина говорит: “Не случись этого (связи с Раисой Захаровной – Людмилой Гурченко), мы так бы и не узнали, как любим друг друга”.

Казалось бы, фольклорный почти образ Ивана-дурачка – образ Кузякина... В немецком, французском фольклоре тоже существуют образы непутевого Ганса, Жана. Но западноевропейский дурак существует, так сказать, в чистом виде – в виде болвана как такового. А наш Иван-дурачок на деле-то всегда оказывается умнее своих умных братьев. Умнее, мудрее, дальновидней, потому что – добр. В доброте вся сила. И ведь это он – этот самый русский доверчивый Иван, которого всю жизнь только и делают, что обманывают все кому не лень, – войну выиграл!

Он и сегодня страну из болота вытащит. И по большому счету я в этом не сомневаюсь.

ОХОТА НА БУТЫЛКИ

Сейчас каждый человек в России живет в неестественном режиме – в режиме огромных нервно-психических перегрузок, ничем не оправданных, искусственно созданных. И каждый ищет сам для себя такой способ, который позволяет выйти человеку из стресса, сбросить накопившуюся душевную усталость. У меня это так: разуешься, босиком пройдешь по земле – все сразу отпускает. А уж если к ручью прийти – поклониться ему, прикоснуться, напиться: ощутить через это вечную чистоту природы и этим очистить себя от мирской суеты.

К ручью именно прикасаться надо. Я люблю слово “прикосновение”. Руки к руке. К ручью... Кланяться воде надо. А не сосать стоя прямо из бутылки кока-колу. И не “пожирать гланды”, как в американских фильмах актеры целуются. Это вампиризм какой-то, а не поцелуй – сосут друг друга, как вампиры. Нет в этом чистоты – нет тонкости прикосновения.

Меня спрашивают иногда: “А правда, что актеров в институте специально целоваться учат?”. Это – абсолютная правда. Как же иначе, если ты в стопятидесятый раз играешь спектакль, но пылкость чувств и их выражений должна быть свежей? Это все техника. Мы поцелуи на этюдах отрабатывали со сжатыми губами, но на вид весьма правдоподобно. (Это же как удар кулаком – совершенно не обязательно, обладая нужной техникой, по-настоящему бить морду другому актеру, чтобы зрители поверили в удар.) Наше искусство отражает наше понимание любви – не чье-то, привозное, которое становится уже на экранах стандартным. Где жадно хватают все, что под руку подвернется, – это не любовь: там нет высоты переживания. И это все русской душе не только несвойственно, но противопоказано, как уродство. Неизуродованная душа нашего человека сама такое искусство отторгнет и не примет... Другая у нас культура. Потому и искусство у нас – другое.

И в песне – я не столько пою, сколько прикасаюсь к ней... Это – еще один способ у меня отдохнуть душой: взять гитару. Сам не сочиняю. И хочется, но попробовал раза два – ничего толкового не получается. Бог не дал мне такого таланта – ни стихов создавать, ни музыки. Но очень люблю народную музыку, романсы, цыганские напевы и, конечно же, казачьи песни.

Нотной грамоты не знаю. Владею максимум пятью аккордами. Но этого достаточно, чтобы аккомпанировать себе на концертах.

А отдыхать душой от работы, от всего трудного и тяжелого, что с нами происходит, – умение важное. И наверно, мы его недооцениваем. Во многом причину пьянства я объясняю тем, что перенапрягается наш человек. Слишком долго и отчаянно пережигает он себя, когда, почти безрезультатно, борется за право на существование. А возможности такой – существовать – ему почти не оставлено. И загоняет он себя в конце концов в угол – своим чувством повышенной ответственности перед близкими, перед семьей. А потом не умеет выйти оттуда нормальным образом. И приучается выходить – через выпивку. К сожалению, это не только к нервной разгрузке ведет, но и к деградации личности. Вот что страшно.

С другими моими увлечениями дело обстоит сложнее. К игре в бильярд я отношусь очень серьезно. Это еще в детстве началось. У нас в Забайкалье, в поселке, была воинская часть. Там летчики базировались. Для них построили Дом офицеров, где стоял бильярд. Так что я с двенадцати лет играю. Профессионалом не стал, но играю, мягко говоря, неплохо.

Играть в бильярд на деньги я попробовал. Один только раз. И быстро понял, что играть, держа в голове “финансовый интерес”, – это не мое. Что-то с деньгами я не в ладах – пришлось расстаться тогда с собственным костюмом... В карты пробовал на деньги играть. С тем же, примерно, результатом.

Я смотрю на игроков в передаче “Что? Где? Когда?”. Раньше, когда они играли на книги, было интересно. Как только стали играть на “зеленые” и на наши рубли... Когда видишь потное лицо, затравленный глаз, когда “желтый телец” подавляет творческую атмосферу, мне становится уже неинтересно. И затмение мозгов идет – у тех, кто играет, и у тех, кто смотрит, сидит у экранов. Расплата за такие шоу наступает неизбежно. Она бьет по нашему мироощущению – меняет его в опасную сторону.

Это же взаимоисключающие понятия – денежный интерес и творчество. Одно неизбежно подавляет и разрушает другое. Либо – либо... В рыночное искусство как таковое я не верю. Рынок пожирает искусство, что мы и видим теперь на каждом шагу. Настоящее искусство в режиме жесткой денежной зависимости от рынка уходит в подполье. Эту зависимость от денег выдерживает только творческий суррогат, безвкусица, дурной штамп на потребу низменным интересам публики. В таких условиях искусство обречено на вырождение, опошление, нравственную деградацию.

Не всегда, конечно, удается жить по высшему счету, в соответствии со своими идеалами. Идешь второпях и на какие-то компромиссы, захлестывает суета: все бывает. Но потом, когда осознаешь, что поддался , обливаешься холодным потом, страдаешь и просишь прощения у Всевышнего... Компромисс компромиссу, конечно, рознь. И по большому счету я никогда не предам своих принципов: не смогу. И болезненно переживаю, что сегодня многие наши ценности продаются и предаются.

Искусство, лишенное и финансирования, и, наконец, привычного места в жизни, гибнет. Хотя именно оно и должно спасти наше общество – заложить здоровые семена в душе молодого поколения...

      В любой игре, не только в большом искусстве, для меня важен лишь сам процесс, без ставок на рубли: интересен чистый азарт. Даже когда ты отдыхаешь душой, когда, проиграв, кукарекаешь под бильярдным столом, в этом что-то есть. Уж мне-то приходилось кукарекать не раз...

У меня партнер самый замечательный – Миша Евдокимов. Мы часто с ним уезжаем куда-нибудь в глухомань, где есть бильярдная доска. Можем сутками играть, часами ходить вокруг стола, не уставая. И от этого удовольствие получаем невероятное.

А вот охотник я отвратительный. Ружье у меня есть, но ни одного животного я в жизни не убил. Однако один грех у меня был. На Шпицбергене, много лет назад. Там наши угольные шахты были, расположенные на норвежской территории. Нас пригласили поучаствовать в отстреле оленей. Трава в той местности растет плохо, олени погибают, поэтому желающим выдавали лицензии на отстрел небольшого количества оленей.

Каждый из нас получил по ружью... Помню, что на курок я нажал. Выстрелил. Уверен, что не попал. Точнее – попал наверняка не я. Потому что справа и слева от меня стояли восемь профессиональных охотников, отличных стрелков. И все равно... Не люблю вспоминать об этом.

Когда я подошел к убитому оленю и увидел еще не застывшие глаза, полные боли и слез, понял: в жизни у меня не поднимется больше рука, чтобы навести ружье и спустить курок, прицелившись в невинную, беззащитную жертву. И на “охоту” я хожу только из эстетических соображений.

По бутылкам люблю стрелять – словно по мерзости, которая нас окружает. Вышел, пальнул раз, другой, третий – и на душе полегчало. Такая охота на бутылки получается.

КОБРА  ПРЕДУПРЕЖДАЕТ  ТРИ  РАЗА

Я не понимаю, как можно не любить то прекрасное, что посылается тебе? Как можно не любить – с великой благодарностью и трепетом – то, что вокруг тебя? Если ты любишь ближнего, любишь природу, то все начинает отвечать тебе тем же. Много раз убеждался в великой силе любви, которая идет к человеку в ответ на его любовь.

С природой можно быть только на “вы”. Никогда ни одного дерева не срубил. Вижу, как вырубают лес – за каждое дерево больно. Не говорю уже о животных. Ребенком видел, как дебил из стройбата ударял кошку об стол. Это было такое потрясение, что я даже сознание на время потерял...

Замечал, что человек, который способен сохранять в себе детское восприятие, не может обидеть другого. Он всегда умеет сострадать живому. А дети – от беззащитности – острее, трагичней, резче чувствуют злодея. Приходит в ваш дом гость – и ребенок сразу может определить, какой он человек. Ибо изначально в ребенке сформировано некое космическое сознание. Но вот о чем нам, взрослым, нелишне почаще вспоминать, так это о том, как травмируем мы наших детей – своим душевным отчаянием, раздражительностью, своим нервным напряжением, с которым сами не всегда умеем справляться.

Да, жизнь сейчас трудная, и часто, слишком часто мы оказываемся в тупиковых ситуациях. Такая ответственность на каждого давит, а ладится сегодня мало у кого. Сколько срывов происходит! И все-таки, давайте думать о детях. Они совсем не защищены от той тяжелой энергетики, которую мы вносим в дом, будучи раздраженными, расстроенными, удрученными. По детским, еще обнаженным, слабым душам это страшно бьет – напрямую. Все это в них летит! Они же – тут, рядом. Не умеют они еще заслоняться от того, что мы вносим в дом. Потому негативные наши состояния переживаются ими многократно сильнее, чем нами. А мы этого часто даже не замечаем: мы собой заняты в такие минуты. И нам их переживаний не видно – того, что им сразу становится хуже, чем нам. Только объяснить они этого не могут: не понимают, что с ними творится и почему...

Легче немного тому человеку, жизнь которого строится на влюбленности. На влюбленности в детей, вообще – в людей, в природу, в собак... Тогда человек не замыкается на своем трагическом внутреннем самоощущении. Ему плохо, а он другого пожалел и через это сам сильнее стал. И на душе у него, глядишь, посветлело...

Собак с детства очень люблю. Вы, наверно, обращали внимание, как какой-нибудь шелудивый пес при встрече с вами в подворотне поджимает хвост. Он же боится, что вы скажете ему злое слово или замахнетесь палкой. Но когда вы посмотрите на пса тепло, произнесете что-то ласковое, то сразу увидите преданность в его глазах. Собаки-дворняжки, по-моему, вообще самые умные животные...

В голубей влюблен. И доверчивая отзывчивость природы – она поражает бесконечно. Голуби, те, что в фильме “Любовь и голуби” – нам с ними хватило недели, чтобы привыкнуть друг к другу. Входил в голубятню, они сразу на голову садились. У меня есть фотография, где сразу пять голубей у меня изо рта воду пьют.