Текст книги "Журнал Наш Современник №1 (2003)"
Автор книги: Наш Современник Журнал
Жанр:
Публицистика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 24 страниц)
Не о ней ли эти строчки? Не о национальной ли элите?
И с другой, куда более горькой усмешкой думаю опять: а что, есть такая?
Есть?!
Была?
Хоть когда-нибудь будет ли?!
ЧЕРНОМАЗЫЕ СКИФЫ
В вагоне поезда “Москва—Новороссийск”, который, дабы объехать самостийную Украину сторонкой, уходит теперь с Павелецкого вокзала, мы с восьмилетним внуком стояли у окна, и к нам присоединился, наконец, никак не решавшийся до этого подойти мальчик годками двумя-тремя младше.
“Становись поближе, чтобы хорошо видать было, – поддержал я. – И давай знакомиться. Как тебя звать-величать?”
Он оторвал подбородок от майки с крупной надписью, извещающей на английском, что ее владелец – чемпион, и негромко сказал:
“Кирилл!”
“Вот и прекрасно, – продолжал я привечать его. – А это – Гаврила, познакомьтесь. Кирилл и Гаврила... а по отчеству тебя как?”
“Что?” – спросил он растерянно.
“У каждого человека должно быть имя и отчество, ведь так?”
“Так”,– согласился он еле слышно.
“Вот, видишь... как папу твоего звать?”
Он снова подержал подбородок над высокими английскими буквами, глядя себе под ноги, потом скороговоркой сказал:
“Они разошлись, отец у меня другой, поэтому я еще точно не знаю, какое у меня отчество!”
На больной мозолишко мальчонке наступил со своим непрошеным просветительством, слон!.. Раненое сердечко задел.
Взялся говорить что-то утешительное и как бы извинительное: да, брат, случается, мол, и такое, что с этим приходится обождать, с отчеством, да, бывает.
Он снова горячо воскликнул:
“И фамилии своей я точно не знаю – они пока спорят!”
“Смотри, смотри, вон тоже такой холмик!” – затеребил меня внук, и в голосе у него послышалась явная нарочитость.
Решил прервать неловкий разговор из сочувствия к новому знакомцу? Или припомнилось свое горькое житье меж разведенных родителей?
“Я тоже хотел спросить, – искренне поддержал Кирилл, показывая на крошечный из-за далекого расстояния терриконник на краю уже сильно порыжевшей от летнего солнца степи. – Это что там?”
Дали великовозрастному долдону возможность искупить невольную вину, да еще каким, каким образом: подвели любимого конька. Шахтерского!
И я распелся вовсю: это как же, мол, братцы, так? Дожить до ваших годочков и до сих пор не знать, что это за холмики? Ну, Кириллу еще простительно. Но тебе, Гаврюша, тебе! Сколько дедушка о сибирских шахтах рассказывал? Сколько – о горняках? Смотрели в книжках, на фотокарточках видели. По телевизору. И ты не помнишь? Ну, слушайте оба!
В красках взялся повествовать о сдавленных толщей земли пластах угля в темной глубине, о том, что до глубины до этой сперва добраться надо, а как?.. И вот шахтостроители, а потом уже и сами шахтеры выкапывают подземные ходы, длиннющие коридоры, а земельку, в которой нет угля, п о р о д у, в специальных вагонетках отправляют наверх, и там появляется поначалу маленький бугорок, чуть больше таких, какие хомяки нарыли, да, правильно, а потом он все растет и растет, этот бугорок, – целая гора подымается...
“Да вон, вон – пожалуйста! – показывал я за окно, где над выплывшим нам навстречу – вместе с чахлыми кустами вокруг него – заброшенным терриконником отчетливо видна была вознесенная рельсами над его макушкой металлическая площадка. Вагонетка доходила до края и сама на верхушке опрокидывалась, и так и месяц, и три месяца, и несколько лет – вон, во-он он получился какой высокий!”.
“Гляди, гляди, – перебил Гаврила. – А это что?”
Неподалеку за окном показался давно потерявший форму оплывший холм с плоской залысиной, обросшей жухлым бурьяном.
“Тоже был терриконник”, – сказал я.
“Да?! – переспросил Гаврила с интонацией начинающего, но уже достаточно поднаторевшего правдоискателя. – А кто мне в прошлом году доказывал, что это – скифские курганы, под ними похоронены богатыри и герои, и можно на ночь кувшин на курган поставить, в него опустится душа богатыря. Тогда можно домой кувшин принести, сесть возле него тихонько... ну, или ночью, когда все спят. С богатырем даже можно поразговаривать... кто это говорил, кто?!”
“Ым-м-м, – протянул я на черкесский манер, словно отдавая дань древней легенде, о которой напомнил внук. – Видишь ли...тут дело такое...такое дело...”
“Ну, какое, какое?” – продолжал он настаивать.
“То было на Кубани, там нету шахт. В Адыгее. А скифские курганы пока остались... Это разные вещи, как говорится... совсем разные....”
Я словно в чем-то нехотя оправдывался. Вяло-вяло!..
А мысли теснились совсем другие: а что, мол, что? Мальчишка даже не подозревает, насколько прав, он ведь в самую точку... ведь так оно и есть, да! Уже оплывают холмы над богатырями и над героями только что отшумевшей шахтерской революции... и в самом деле были богатыри? И в самом деле – герои?.. Или обычные горлопаны и путаники, “заблудшие без отпущения греха” простофили, чьими загорбками все, кому не лень, так ловко воспользовались: и чужие аналитики, и родные прохиндеи, и давно ждавшие своего часа ребятки из “пятой колонны”, в которой первых от вторых трудно отличить... И вот они еще живы, богатыри сырого и холодного подземелья, герои черной шахтерской преисподней, где удушает не запах серы, а заживо сжигает метан, – они еще живы, но дело, которое сперва в Воркуте, а потом уже в Междуреченске начали, давно скончалось в судорогах и корчах... мало, мало того!
“Сам тогда принес большую такую книгу о курганах, и мы глядели, – продолжал настаивать внук. – Какие они и что в них находят... а то я не вижу: это самый настоящий курган”.
“М-может быть, – бормотал я. – Может быть...”
“Не “может”, а точно! – Внук торжествовал.– Сам говорил: почему не признаться, если ты понял, что не прав? Признать неправоту, говорил, значит благородство проявить... честный поступок совершить, ну, говорил?”
“Угу, – мычал я, – угу...”
Прикрыл глаза, но вспышка чего-то, очень похожего на вдохновение, тихой зарницей опять раздвинула темь, опять на миг все-все видать стало: от согнутого шахтерика в черной выработке до Господа Бога на светлом облаке... ну, все-все! Снова сжималось до крошечной, почти невидимой точки и вновь начинало вихрем раскручиваться, как взрыв сверхновой звезды... или китайской шутихи, всего-то... сколько они дерьма своего нынче в Россию навезли! И вот тебе сперва Воркута, потом Междуреченск, площадь Согласия, т а к д а л ь ш е ж и т ь н е л ь з я, без куска мыла да без батона колбасы, кто на бутылку клюнет – тому пенделя, это все не по пьяни, тут другой счет, думаете, забыли, что такое человеческое достоинство, нет и нет, заря справедливости и чистоты встает над всей громадной страной, над одной шестой частью света, а вы думали, долой привилегии и долой партократов, п р о к о п ь е в с к и й п е т у х кричит: “Т ы п р а в ь, Борис, п р а в ь!”, и он как цепи разбил, все сковывали, а теперь и тому самостоятельность, и этому, всем, да здравстует свобода, заждались, уже не верили, а теперь бартер, о, бартер, мы им уголек, япошкам, а они что душенька пожелает, аппаратурой завалили, чуть не все уже в модных куртецах, и скоро под задницей у каждого не “паджеро” – так “мицубиси”, не “мицубиси” – “ниссан”, бартер... Я жил тогда в уютной горняцкой гостиничке в Новокузнецке, в нашей Кузне, собрался раненько утром, а он, владелец “тойоты”, стоит, задрав крышку багажника; чего, спрашиваю, ждешь, на самолет опаздываем, а он: а где телевизор? Какой тебе телевизор, говорю, а он – не мне, а тебе, цветной, разве наши не подарили, у нас только ленивый без телевизора в Москву улетает, ты что, земляк, – и в самом деле за колбой нашей, за черемшой, за диким чесночком, значит, прилетал, ну, даешь! И вот уже большой посредник на малом посреднике сидит и уже полузадушенным посредником погоняет, и только у ленивого теперь нету “макарова”, а у сопливого есть, разборки каждый день, похороны. А какие хлопцы – у того жена молодая, у этого осталась невеста, спортсмены были, и правда – богатыри, красавцы, зато уже у одного и вилла под Брюсселем, а был комсорг, взносы собирал, теперь в десятке самых богатых, и наши головорезы летят то в один конец страны, то в другой. В Москве таксеры чеченам – отстаньте, мол, а то – промеж рог, тут бойцы-сибирячки прилетели, те из машин не успели на “стрелке” повылезать, чечены – каждому пуля точно в лобешник; и в Кузню, домой, вот кого потом – на войну, а они послали зеленых мальчишек; продажа пошла, морпехи за доллары кузнецкий “омон” накрыли, девятнадцать трупов, а петелька все туже; думаешь, один ты крутой, а во всех этих Банках реконструкции и развития тюхи, в Международном валютном фонде лохи сидят, в каком-нибудь тебе Римском клубе фуфло собирается? Шахты стали, одна столярка шевелится, плотникам работа всегда – без гробов никуда. Ни зарплаты, ни пенсий, ни детских пособий; все схватил перекупщик, на базарах по всей России одни только азеры; блин, заплатили, клянутся, за это право, а кому жаловаться, кому?
Сунулись ко всенародно-избранному обо всем об этом потолковать горнячки-зачинщички со своей правдой-маткой, он сперва морщился, три раза в буфет за стопкой коньячку, потом – на кнопку: охранники тут же, коржаковские ребята – прием окончен, господа, вся комедия, все ваши демократические перемены, быдло, плюс окончательная приватизация всей страны, плюс перевод в швейцарские банки, кому на вершину пирамиды, кому к мусорному баку, на свалку, там бомжи собак ловят, собаки – бомжей, кто кого, от одной самопальной водки мрет столько, а доблестная армия скоро сама себя до одного перестреляет, вот-вот, дальше – больше, ага, лучше меньше,.да лучше, “Как нам реорганизовать Рабкрин”, так величали, кажется, рабоче-, значит, крестьянскую инспекцию, а? Для Гайдара с Рыжим Толяном. Для Гусинского с Березовским, для всех этих олигархов, взяли, сколько хапнуть могли, сколько проглотить, ага, а все гордости, гордости – профсоюзов как блох, и чуть ли не каждый независимый; на шахтерском съезде один паренек хорошо информированный интересуется: что, мол, видели своих-то, сибирячков? Шахтеров из Кузни? – спрашиваю. Нет, отвечает. Бандитов. Оттуда же. Со всей страны съехались. Контролируют съезд.
О, светло светлая и прекрасно украшенная земля Русская! Многими красотами прославлена ты: озерами многими славишься ты, реками и источниками местночтимыми, горами, крутыми холмами, высокими дубравами, чистыми полями, дивными зверями, разнообразными птицами, бесчисленными городами великими, селениями славными, садами монастырскими, храмами божьими и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими. Всем ты преисполнена, земля Русская...
Вот и закончилась, считай, Великая нейлоновая война, их аналитики готовили столько лет тихой сапой, они нас, и правда, забросали дешевым барахлом, сникерсами-памперсами, прокладками между ножками Буша; все, шахматные часы можно останавливать, игра по Бжезинскому закончена, мат; стояла, и в самом деле, неодолимая, казалось, империя на гигантском пространстве, досталось от скифов, а теперь мат, все валится и падает, все гниет, не на что письмо послать; по дальнему зарубежью, считай, проехать легче, нежели по ближнему залупежью, родным было, а теперь объезжаем; еще бы не мат, мат и водка, а теперь еще наркота. Разрушили крепь, как надежные шахтовые стойки убрали из скифского п р о с т р а н с т в а две несущие, две подпирающие, словно плечами, его буквы “т” – что осталось-то? А все – подъем, наконец, подъем, один ученый гигант талдычит о макроэкономике, другой – о микро-, в то время как она давно уже у нас стала м о к р о экономикой: б р а т к о у б и й с т в е н н а я идет война!
“У нас дома есть очень большой кувшин, – начал Кирилл, и в тоне его пробилась, наконец, гордость. – Он на полу стоит. Во-от такой вот!.. Но человек в нем все равно не поместится”.
“Да не весь человек! – насмешливо, как явно старший, хмыкнул Гаврила. – Душа его. Только душа”.
“Она маленькая?” – поинтересовался Кирилл.
“У кого как”, – пробормотал я, все еще находясь в недоступном им пока измерении, в информационном поле обманутых ожиданий, вероломного предательства и еле живых надежд.
“У кого – такусенькая, – подхватил Гаврила, который в хорошие минуты понимал меня с полуслова. – А у кого...”
И я ему невольно поддакнул:
“Если богатырь – настоящий, а не липовый, то большая душа... широкая!”.
“Да, да, – радовался внук. – Но в кувшин она все равно поместится, даже не в такой большой, как у тебя, Кирилл, понял?”
Собственная моя душа как бы по ходу разговора тоже послушно скользнула в кувшин, улеглась на дне крошечным, как мальчик-с-пальчик, печальным человечком... разве я не был с ними душой? Разве это не меня потом тоже обманули и предали?.. Смотрите в оба, говорил, мальчики, не верьте, мужики, знаю эту публику, вместе в университете, в МГУ – мы потом в Сибирь, а они остались лизать начальству, карьеру делать, купят, продадут и еще раз купят; а они – что ты, мол, горняки, на десять метров под землей видим, а не то, кто обманет, три дня не проживет; эх, а теперь только они и живут. Душа, и в самом деле, как в клетке... рванулась, словно пружиной приподняло, стремительно вынесло, подняло выше и выше...
Опять глядел я, как это бывает, словно бы сквозь миры, но с высоты хорошо видать было и великие леса, и великие горы, отделявшие леса от великой скифской степи, видать летящие над белыми облаками маленькие, словно игрушечные, самолеты и серой змейкой скользящий по зеленой с рыжими проплешинами земле в разрывах облаков поезд, и двух мальчиков, которые теперь не стояли у окна – бежали от оплывшего холма по жухлой, с порскающими у них из-под ног кузнечиками траве – один из них бережно держал в обеих руках обливной кувшин с узким горлышком, в таких мы после войны носили на покос холоднющий квас, эти кувшины звали у нас б а л ь з а н– к а, и только спустя много лет, когда уже привык рыться в словарях, вдруг понял: от слова б а л ь з а м...
...куда они его потащили, Господи?!
И что она им умного, что она им спасительного скажет, душа героя шахтерской революции?
Это я, признается, виновата, я, что каждый из вас, мальчишки, должен теперь м и р о в о м у с о о б щ е с т в у уже по тысяче, значит, баксов... и должен теперь каждый в России шкет, и должен каждый, кто еще ходить не умеет и кто еще не успел родиться... как же это могло случиться, ну как?! Прокопьевский петух кричит: “Ты п р а в ь, Борис, п р а в ь!”. И тут же е г о от каменного Ильича посреди города, напротив театра прямо-таки отбросило: в дым, ну в дым, чуть с трибуны не грохнулся; уже в Новокузнецке шахтерики под руки подхватили, около старой крепости над Томью налили еще стакан всклень – ему можно, в сибирской речке искупаться хочет. В ледяной воде, потом е м у хватило бы и слез, и крови и хватило плевков залить не один бассейн где-нибудь в укатавших Россию “Горках”, плевки-то наши е г о сгубили, а вы думали? Это закон, только без Маркса, фиг вам, мир охнет – камень треснет. Останкинская игла всех достала и скольких растлила, ожесточила, развратила, лишила сердца и разума, но вот он и обратный ее эффект, вот: если ты мозолишь глаза, будь готов. Народная благодарность хранит и продляет дни, она как попутный ветер, а взгляд наш может обласкать и исцелить, а может убить без всякого на то намерения, невольно, это как раз опасней всего, когда походя, мельком, как бы рикошетом, но на вспышке, в сердцах, да чуть не все сразу на скифском нашем просторе, все еще пока почти бесконечном, – а расстояние тут не имеет значения, – удосужиться надо такое заслужить, д о с т у к а т ь с я надо, чтобы при таком-то супернаучном д о г л я д е интеллектуальной элиты со всего света вянуть и вянуть от тихого укора никогда не покидавшей таежного угла, овдовевшей еще в Отечественную войну бабушки: “Че ж ты, милок?.. Обещалси на рельсы, а теперь обобрал нас и сидишь...”.
Может, ее слабый голос все и всем прощающей праведницы из этого кувшина, что несут они, и послышится?.. Или вдруг раздастся пьяная речь, перемежаемая известным “п о н и м а ш ь”, нет, правда, как это – совсем недавно в Междуреченске начальник милиции полковник Королев, бывший лихой подводник, умница, с печальным вздохом показывал возле здания администрации ту чуть подросшую разлапистую пихотку, из-под которой ребята из комитета забастовщиков вытащили тогда шахтеров с бутылкой, хотели повесить пустую на грудь и провести по всему городу, но те чуть не умолять: лучше набейте морду, а е м у потом все можно, ну как так – как?!
А вдруг донесется из горлышка кувшина ритмичный отчетливый стук... где касками стучат? По брусчатке на Красной площади, перед Кремлем, когда из Кузбасса приехала е г о поддержать тысяча шахтеров, ровно тысяча... ну да, да, это, кажется, и кричит что-то радостное комендант того поезда Коля Медный, начальник Новокузнецкой милиции полковник Медянцев, которого за патронаж над братьями Черными позже прозвали Алюминиевым... Или это гневный голос Виктора Семенова, воркутинца – уже на Горбатом мосту, или... так заботливо тащат, как муравьи, этот кувшин по выгоревшей донецкой степи, эту б а л ь з а н к у с неизвестно чьею душой – что от нее услышат?
... утешение дураков, конечно: игра воображения на горьком пепелище жестокой реальности, и все-таки, и действительно – что?!
Николай Иванов • «Как Аргентина...» (Наш современник N1 2003)
Николай Иванов
“КАК АРГЕНТИНА...”
Большинству россиян известно, что в Аргентине уже несколько лет бушует экономическая катастрофа, которая продолжается по сей день. Но для многих россиян она – объект праздного любопытства, не имеющий отношения к нашей повседневной жизни. Что нам какая-то Аргентина, когда мы сами перебиваемся с хлеба на воду, пытаемся выжить под напором растущих цен, астрономических повышений квартплаты, выплат за электроэнергию, телефон, массовых увольнений, многомесячных задержек зарплаты.
Нам говорят, что корень наших бед в “коммунистическом наследии”, которое мы никак не можем преодолеть. Вот, дескать, когда все приватизируем, ликвидируем последние барьеры на пути “свободного рынка”, распродадим землю, тогда и будем жить припеваючи, как во всех “нормальных” странах Запада.
Даже рассматривая один этот аргумент (не говоря о множестве других), можно задаться законным вопросом: почему же наш горький опыт так схож с опытом Аргентины, которая никогда не была “под пятой” социалистов или коммунистов? Нет ли здесь каких-либо общих закономерностей? Не поможет ли изучение аргентинского опыта в предвидении, прогнозировании нашего будущего, в корректировке стратегии русских патриотических сил?
Как получилось, что одна из богатейших стран планеты, которая еще полвека назад занимала достойное седьмое место в мире по валовому внутреннему продукту, оказалась в глубокой экономической пропасти? И это без кровопролитных революций, конфликтов и войн, без землетрясений, наводнений и прочих масштабных природных катаклизмов! Ведь еще не так давно, по историческим меркам, Аргентина была символом богатства даже для европейцев, и у французов бытовала поговорка о процветающем бизнесмене: “Богат, как Аргентина!” Эта поговорка родилась после Первой мировой войны, когда Аргентина, с ее плодородными пашнями и пастбищами, значительными природными ресурсами, европейским по происхождению населением (костяк – эмигранты из Италии и Испании), высоким уровнем образования входила в пятерку самых процветающих стран мира. Соседи по латиноамериканскому региону всегда считали преуспевающих аргентинцев снобами. “Итальянцы, которые говорят на испанском языке и ведут себя как англичане” – саркастически, не без зависти, обзывали они южных соседей, которые производили более половины всего ВВП Латинской Америки.
Сегодня же этим гордецам можно лишь посочувствовать. Буэнос-Айрес, который когда-то называли “латиноамериканским Парижем”, с его опрятными улицами, по которым прогуливались элегантно одетые джентльмены и изысканные, гордые и неприступные леди, быстро опустился до уровня Калькутты. Менее чем за столетие страна прошла путь от процветания к нищете.
Голод в стране, которая кормит весь мир
Еще несколько лет назад нищие и попрошайки в Аргентине оскорблялись, если им предлагали хлеб (порой даже с куском мяса) – всего этого в стране было более чем достаточно и по самым дешевым ценам, поэтому они принимали подношения только в деньгах. Сейчас же происходят совершенно немыслимые сцены. “Вашингтон пост” приводит рассказ очевидца о том, что в один из октябрьских дней нынешнего года по трущобам города Росарио быстро распространился слух: на шоссе перевернулся грузовик, который вез коров на скотобойню. Голодная толпа из нескольких сотен человек, вооруженная мачете и ножами, сразу же устремилась туда. Они убивали еще живых животных, рвали и резали мясо, расталкивая друг друга локтями и пытаясь отхватить кусок побольше. “Я посмотрел на это со стороны, – сказал этот очевидец, – и понял, что мы ничем не отличаемся от стаи диких зверей”.
Любопытно, что до сих пор, несмотря на спад в экономике, продовольствием, которое производит Аргентина, можно прокормить 300 млн человек. Однако более половины населения страны, составляющего сейчас 34,5 млн человек, живет в полной нищете. Согласно официальной статистике, 8,7 млн аргентинцев постоянно страдают от голода. Мрачная картина кризиса и социальных неурядиц дополняется высоким уровнем безработицы, которая выросла до 21,5% (без учета тех, кто имеет возможность хотя бы нерегулярных временных заработков). Тысячи людей выстраиваются ежедневно в длинных очередях на биржах труда, стремясь получить любую, самую низкооплачиваемую работу. Десятки тысяч роются по ночам в мусорных контейнерах, пытаясь найти какую-то пищу. Толпы бомжей и нищих собирают по помойкам стеклянные и пластиковые бутылки, чтобы, сдав их, получить хоть какие-то гроши. Отставив в сторону всякие представления о нравственности, на панель идут не только молодые девушки, но и пожилые женщины, лишенные средств к существованию. Положение народа не улучшается, а, напротив, ухудшается с каждым днем.
Резкий спад в экономике начался с 1998 г. В среднем ВВП сокращался ежегодно на 9 процентов. Стремительное ухудшение положения предполагало радикальное изменение экономической политики, но тогдашний министр экономики Доминго Кавалло выступал против этого, все жестче проводя “режим экономии”, для того чтобы расплатиться с долгами. Кризис продолжал нарастать как снежный ком, и в результате президент и правительство подали в отставку, признав свое бессилие справиться с ситуацией. В конце декабря 2001 г. исполняющий обязанности президента страны Адольфо Родригес Саа ввел в стране чрезвычайное положение и объявил о приостановке выплат по внешнему долгу, который составил 141 млрд долларов. Дефолт привел к оттоку средств, вложенных иностранными инвесторами, и экономическому краху. Курс аргентинского песо упал до катастрофически низкого уровня, обесценившись на 70%.
В условиях экономического коллапса, по словам Фиделя Кастро, “только сумасшедший захочет быть сейчас президентом Аргентины”. Правящие “верхи” из обеих традиционных партий находятся в ступоре, ибо они, зашоренные условиями от МВФ, политическим нажимом со стороны США и давлением со стороны местных олигархов, не могут выйти из порочного круга “неолиберализма”. Министра экономики Кавалло “ушли”, но монетаристский курс продолжается. Опять, как и прежде, планируется сокращение государственных расходов. Правительство призывает аргентинцев жить в “режиме экономии”, “считать каждый песо” и рассчитывает таким образом покрыть стремительно растущий бюджетный дефицит и рассчитаться с долгами. Решено пожертвовать “излишними” социальными дотациями. Сокращаются средства, выделяемые в бюджеты провинций, сокращается финансирование здравоохранения и общественного образования. Правительство “наложило лапу” на частные пенсионные фонды, заявив, что будет использовать их для выхода из кризиса.
Частные депозиты в банках были “заморожены”, то есть по существу конфискованы у населения для разрешения экономических проблем правительства. Эдуардо Дуальде, которого называют “пятым некомпетентным президентом” в непрерывной чехарде сменяющих друг друга руководителей, едва держится на своем посту. Он безуспешно пытается вести переговоры о возобновлении “помощи” с Международным валютным фондом, чтобы выйти из продолжающейся четыре года катастрофы. А ведущие эксперты предсказывают продолжение самого острого за всю историю страны экономического кризиса на необозримое будущее, что означает закрытие большинства предприятий и дальнейшее сокращение рабочих мест.
Стремясь найти выход, правительство печатает миллиарды песо, чтобы платить гражданам. В “привязанной к доллару” стране вводится третья валюта – боны. В ряде регионов из-за нехватки наличности в обращении находится более десяти видов неких псевдоденег, используемых в качестве платежных средств. Это помимо так называемых “патаконов” – денежных суррогатов, выпущенных банком провинции Буэнос-Айрес, которые в ходу уже достаточно давно, особенно на вещевых рынках (“труэках”). Эксперты считают, что цены в Аргентине к началу 2003 года поднимутся на 70 процентов. Многие предметы обихода (холодильники, лампочки, одежда, лекарства) вообще не продаются. Экономика парализована. Все большее распространение получает натуральный обмен, когда на барахолках можно, например, кофточку поменять на ботинки или сделать стрижку в обмен на пару пирожков. Недвижимость продается исключительно ввиду обеднения ее хозяев. Нет средств содержать дом. Нет богатых, способных платить за него аренду и налоги. А счетчик по долгам включен – и все больше аргентинцев вынуждены избавляться от собственности и пополнять ряды обитателей городских трущоб (“вильяс”).
Кризис привел к вымыванию и обнищанию “среднего класса”. Благополучно живет лишь “элита”, которая “жирует” главным образом на проценты от капиталов, вложенных в иностранные банки, или от продажи аргентинских сырьевых ресурсов. Но и верхняя прослойка в обществе постоянно сокращается – ведь все самое ценное, что приносило доход и аргентинским олигархам, и государству, продается иностранцам в ходе приватизации. Это и сельскохозяйственные предприятия, и остатки обрабатывающей промышленности, и сырьевые месторождения (которые либо переходят в собственность иностранцам, либо арендуются ими на срок до 20 лет).
Согласно опросам среди молодежи, 57% молодых людей в возрасте до 25 лет стремятся эмигрировать из страны, ибо не видят никакого иного выхода. Но они не могут этого сделать, так как просто нет денег на билет. Кроме того, США закрыли свободный въезд гражданам Аргентины. И если раньше каждый имеющий аргентинский паспорт и желающий поехать на заработки в Штаты мог без визы въехать туда на три месяца и потом, не выезжая, продлить ее на более длительный срок через адвоката, то теперь этот канал перекрыт. Кто мог, уехал раньше в США, а у посольств Италии и Испании (“матерей” Аргентины) стоят нескончаемые очереди за разрешением выехать в эти страны.
Время от времени на улицы выходят голодные, обозленные толпы людей, которые поджигают автомобили, бьют витрины и грабят супермаркеты. Аргентина, пишут иностранные СМИ, “балансирует на грани анархии”. В погромах более всего достается иностранному капиталу (который, не без основания, считается местными жителями ответственным за бедственное положение) – в столице были полностью разгромлены два французских супермаркета “Каррефур”, американский “Уолмарт”. Сожжен гигантский “Макдональдс” в самом центре города и два его филиала тут же, на знаменитой “улице танго” Корриентес. Разбиты и полностью разворованы филиалы иностранных банков “Бостон” (США), “Галисия” (Испания), “Банк Франсез” (Франция), “Националле де лаворро” (Италия), “Рио” (Бразилия) и ряд других. Банкоматы и кассы этих банков были взломаны и ограблены.
Достается, естественно, и местным богачам. Похищения зажиточных граждан ради получения выкупа (“секвестрос”), вооруженные налеты на банки и магазины стали обычными явлениями повседневной жизни. Причем, как пишут обозреватели, во время грабежей магазинов “полиция бездействовала совершенно и даже порой наводила порядок среди грабивших лавки и магазины”. Многие владельцы магазинов, для того чтобы избежать погромов, выносят на улицу пакеты с продуктами и раздают обозленным толпам сограждан бесплатно. Участились грабежи квартир местной “элиты”, поджоги частных домов, избиения граждан “подозрительной” внешности прямо на улицах. Забеспокоились евреи, составляющие костяк местной “элиты”. Антидиффамационная лига (АДЛ) – могущественная международная сионистская организация, отслеживающая и пресекающая в масштабах всего мира проявления “антисемитизма”, отмечает резкий рост подобных настроений в Аргентине. Хотя ясно, что протест вызывает не национальность, а социальное положение евреев – среди них больше всего олигархов, банкиров, владельцев магазинов, торговцев недвижимостью. Они менее всего страдают от кризиса, имея солидные счета в зарубежных банках. Но погромы банковских офисов и магазинов заставляют многих из них бежать из страны. Согласно данным АДЛ, в ходе нынешнего кризиса около 30 тыс. евреев были вынуждены эмигрировать из Аргентины – по большей части в США или в Израиль. Видимо, даже взрывы палестинских “террористов” страшат их меньше, чем гнев обобранных до нитки аргентинцев. Нынешняя “алия” евреев из Аргентины в Израиль, пишет “Джерусалем пост”, является рекордной в израильской истории по числу иммигрантов из Западного полушария.
Все эти факты отражают драму новейшей истории страны, пришедшей в полный упадок из-за политики правящих верхов, слепо выполнявших рекомендации международных кредитных организаций, таких как МВФ. Неолиберализм оказался чудовищным, смертельным лекарством для решения экономических проблем одной из богатейших стран мира. В итоге ненависть к правящим кругам достигла апогея.
Советская власть в Аргентине?
Провалы экономической политики правящих кругов вызвали самый острый в послевоенной истории страны политический кризис. Помимо голодных бунтов страну сотрясают всеобщие забастовки трудящихся, организуемые профсоюзами. Десятки тысяч безработных аргентинцев еженедельно проводят демонстрации протеста, требуя от правительства обеспечить их работой. С декабря 2001 г. регулярно проводятся марши “касероланос” (от “касерола” – кастрюля) – десятков тысяч женщин и мужчин, громыхающих по днищам пустых кастрюль. С конца 2001 г. социальная напряженность, спровоцированная кризисом, вылилась в ожесточенные стычки граждан с полицией, жертвами которых стали десятки людей.
