Текст книги "Журнал Наш Современник №1 (2003)"

Людмила Владимирова • «Где я любил...» (Наш современник N1 2003)

ЛЮДМИЛА ВЛАДИМИРОВА

“Где я любил...”

Всего четыре строчки стихотворения А. С. Пушкина 1824 года:

Приют любви, он вечно полн

Прохлады сумрачной и влажной,

Там никогда стесненных волн

Не умолкает гул протяжный.

Четыре строчки... Но не сосчитать строк пушкинистов о том, где этот приют. Вопрос – “принципиальный”: кому посвящены пушкинские шедевры “Сожженное письмо”, “Храни меня, мой талисман...” (1825), “Талисман” (1827)? Ведь Александр Сергеевич писал в 1830-м:

В пещере тайной, в день гоненья,

Читал я сладостный Коран,

Внезапно ангел утешенья,

Влетев, принес мне талисман...

Осмелюсь, сопоставив некоторые данные, представить свою гипотезу.

“Там, под заветными скалами...”

Особое внимание исследователей привлекала элегия Пушкина “Ненастный день потух...”, написанная осенью 1824 года в Михайловском.

П. Е. Щеголев, отрицая посвящение элегии А. Ризнич и Италии, писал: “...под скалами тут нужно понимать не скалы гор, а гротов” и “речь идет, конечно, об Одессе”.

“Против этого категорично возражал Гершензон” – “пейзаж несомненно не одесский, а крымский”, – свидетельствует М. А. Цявловский. И эмоционально: “Просто непонятно, как можно было написать такие странные вещи!”.

В доказательство принадлежности Одессе “приюта любви” Цявловский приводит описания “хутора Рено с дачей Воронцовых” из работ И. М. Долгорукова, Т. Морозова, Н. С. Всеволжского (Из записок П. И. Бартенева. Известия АН СССР, серия литературы и языка. 1969, вып. 3, т. XXVIII, с.275—276). Из описаний следует, что на даче Рено была “посреди скал купальня”, имеющая “вид большой раковины, приставшей к утесам”. Она-то и есть “уединенная пещера”, “в тени полунаводнена”. Однако никаких других примет, кроме моря, “скал гротов” и пещеры, исследователи не приводят.

Естественно. И Александр Сергеевич в 1827 году:

Я знаю край: там на брега

Уединенно море плещет;

Безоблачно там солнце блещет

На опаленные луга;

Дубрав не видно – степь нагая

Над морем стелется одна...

Ни у кого не вызывает сомнения: вот этот пейзаж – одесский. Можно вспомнить и из “Записок графа М. Д. Бутурлина” (Русский архив. 1897, 5, с. 26): “Хуторки, то есть летние дачи, тянутся нитью один за другим у самого морского побережья, и только в них встречается растительность, но они скрываются под перпендикулярным отвесом берега, а к ним спускаешься крутым скатом. За исключением этих оазисов, тянувшихся узкой лентой вдоль самого морского берега, все почти остальное – одна необозримая голая степь без жилищ и растительности”.

“Дубрав не видно, – пишет поэт, – степь нагая...”. И случайно ли вот такие – гекзаметром! – строчки рядом? —

В роще карийской, любезной ловцам, таится пещера,

Стройные сосны кругом склонились ветвями, и тенью

Вход ее заслонен на воле бродящим в извивах

Плющем, любовником скал и расселин. С камня на камень

Звонкой струится дугой, пещерное дно затопляет

Резвый ручей. Он, пробив глубокое русло, виется

Вдаль по роще густой, веселя ее сладким журчаньем.

Пушкинисты (С. М. Бонди, Т. Г. Цявловская) считают эти стихи 1827 года началом незавершенной шутливой поэмы, задуманной еще в 1821 году, объединявшей, по замыслу, несколько античных мифов. Сохранился план поэмы “Актеон” об одноименном герое, влюбившемся в Диану (греч. Артемида), увидев ее... во время купанья.

Тотчас вспоминаются стихи 1820 года “Нереида”:

Среди зеленых волн, лобзающих Тавриду,

На утренней заре я видел Нереиду.

Сокрытый меж дерев, едва я мог дохнуть:

Над ясной влагою полубогиня грудь

Младую, белую как лебедь воздымала

И пену из власов струею выжимала.

В Киеве 8 февраля 1821 года Пушкин написал стихи “Земля и море” – “мысль его все еще жила у берегов Тавриды” (П. И. Бартенев. Пушкин в Южной России. М., 1914, с. 66). В них —

...Когда же волны по брегам

Ревут, кипят и пеной плещут,

И гром гремит по небесам,

И молнии во мраке блещут, —

Я удаляюсь от морей

В гостеприимные дубровы;

Земля мне кажется верней...

...И я в надежной тишине

Внимаю шум ручья долины.

В 1826 году поэт напишет прелестную вещь: “Из Ариостова “Orlando Furioso”. Почему именно эти 12 октав из ХХIII песни поэмы “Неистовый Орландо” итальянского поэта Ариосто (1474—1563) привлекли его внимание и он сделал “вольный перевод”? Перечитайте – и узнаете о “пещере темной”, там, “где своды /Гора склонила на ручей”, где “Кривой, бродящей повиликой /Завешен был тенистый вход”. Здесь и – “Ручей прозрачнее стекла”, и – “Природа милыми цветами /Тенистый берег убрала/ И обсадила древесами...”. Узнаете о поэте Медоре, воспевающем “Приют любви, забав и лени /Где с Анджеликой молодой,... /Любимой многими – порой /Я знал утехи Купидона”.

...На воды, луг, на тень и лес

Зовите благодать небес, —

молит счастливый поэт Медор “господ любовников”, “дам, рыцарей и всевозможных /Пришельцев здешних иль дорожных...”. Узнаете о несчастном графе Орландо, “рыцаре бедном”, уставшем “под латами”, случайно обнаружившем “приют жестокий и ужасный” (для него!) его “китайской царевны” и Медора. Надо же – китайской!.. Ну как не вспомнить о графе, генерале Я. О. Витте?!

Можно вспомнить неоконченное – а как много обещающее! – “Недавно бедный музульман...” (1821) о “музульмане” “из Юрзуфа”, что близ него, “на конце долины” увидел ручей “и лег в тени ветвей”. О “журчанье вод”, “дерев вершинах”, “душистой траве”, неживших, говоривших: “Люби иль почивай!..” Заметьте: ручей, долина, дубровы (деревья), занавешенный растениями вход повторяются.

Конечно, поэт описывает “пещеру” в Крыму.

Интересным мне видится описание красот Ореанды там же, в Крыму, где было имение графа, генерала Я. О. Витта. Сравнение с “величественнейшими красотами избраннейших мест Южной Калабрии, Италии и даже чудесной Сицилии” – “в уменьшенном размере, красоты причудливейшей природы” (Путеуказатель Южного Крыма. Одесса, 1866, с.38). Так же интересно сопоставление пещер Кизил-Коба близ Чатырдага в Крыму и таинственных пещер с богатейшим месторождением золота, разрабатываемым семействами “посвященных” в романе Я. Потоцкого “Рукопись, найденная в Сарагосе”. О нем идет речь в постскриптуме известного письма Вибельман Пушкину из Одессы (26 декабря 1833). Т. Г. Цявловская, ссылаясь на свидетельство А. М. Де-Рибаса (со слов отца его М. Ф. Де-Рибаса), писала, что К. Собаньская говорила о Пушкине: “Мы читаем с ним романы, которые мне дает де Витт” (Рукою Пушкина. М.-Л., Academia, 1935, с.200).

Пещеры Кизил-Коба времен А. С. Пушкина, с “небольшим водопадом невдалеке”, неким “родом озерка” с “чистой и вкусной” водой описал Н. С. Всеволжский (Крым и Одесса. Путевые заметки. Сын Отечества, т.VI, СПб., 1838, отд. III, с. 10—12). Он же свидетельствует о бытовавшей в Крыму легенде, что пещеры “вырыл царь Соломон”, дабы там “зарыть свои сокровища”. Всеволжский свидетельствует, что к пещерам ведет “довольно крутая гора, шагов в 300”.

Вспомним из восхитительной “Тавриды” (1822):

За нею по наклону гор

Я шел дорогой неизвестной ,

И примечал мой робкий взор

Следы ноги ее прелестной...

                                          (здесь и ниже выделено мною. – Л. В. )

Перечитаем из стихов 1821 года:

Скажите мне: кто видел край прелестный,

Где я любил, изгнанник неизвестный?

Златой предел! любимый край Эльвины

К тебе летят желания мои!

Я помню скал прибрежные стремнины,

Я помню вод веселые струи,

И тень, и шум, и красные долины,

Где в тишине простых татар семьи

Среди забот и с дружбою взаимной

Под кровлею живут гостеприимной...

В Рабочих тетрадях Пушкина (т. IV, ПД 835, л. 31) обращает на себя внимание рисунок небольшого водопада с горы, поросшей кустарником. Лист заполнен черновыми вариантами строф III и IV Главы четвертой “Евгения Онегина”. Впоследствии выпущенные из текста “Евгения Онегина” строфы, начатые на этом листе, будут опубликованы в октябре 1827 года в “Московском вестнике” под названием “Женщины”. Где, в частности:

...Пред ней я таял в тишине:

Ее любовь казалась мне

Недосягаемым блаженством.

Жить, умереть у милых ног.

Иного я желать не мог.

*   *   *

То вдруг ее я ненавидел,

И трепетал, и слезы лил,

С тоской и ужасом в ней видел

Созданье злобных, тайных сил;

Ее пронзительные взоры,

Улыбка, голос, разговоры —

Все было в ней отравлено,

Изменой злой напоено,

Все в ней алкало слез и стона,

Питалось кровию моей...

Не пропустим значительного многоточия в строфе “Прекрасны вы, брега Тавриды...” из “Путешествий Онегина”:

...А там, меж хижиной татар...

Какой во мне проснулся жар!

Какой волшебною тоскою

Стеснялась пламенная грудь!

Но, муза! прошлое забудь.

П. И. Бартенев писал, что в стихах, связанных с Крымом, постоянно является “женский образ”– “святыня души его, которую он строго чтил и берег от чужих взоров”. Да, похоже, она – “Неназываемая” (NN!), но почему?

Конечно, и дочери генерала Н. Н. Раевского, в частности прелестная 13—15-летняя (разные источники называют возраст 13,14,15 лет) Мария, восхищали, волновали, вдохновляли юного поэта 21 года от роду. Но представить их “царевнами” “приюта любви”? Для этого надо не только не знать, не понимать времени, но и не уважать ни Раевских, ни Пушкина.

Наконец, обращаю внимание на 5-ю и 6-ю строчки первой строфы “Талисмана” (1827):

Там, где море вечно плещет

На пустынные скалы,

Где луна теплее блещет

В сладкий час вечерней мглы,

Где, в гаремах наслаждаясь,

Дни проводит мусульман ,

Там волшебница , ласкаясь,

Мне вручила талисман...

О мусульманских гаремах в Одессе я не знаю. Очень похоже, что талисман – перстень-печать – вручен “волшебницей” в Крыму.

В одной из первых – прижизненной! – иллюстрации к стихам “Талисман” – лубке 1833 года, где явно использован сюжет рембрандтовской “Данаи”, героиня в восточном костюме передает служанке, также соответственно одетой, конверт, приложив палец к губам в знак тайны. Треть лубка – восточный пейзаж с мусульманскими мечетями (А. С. Пушкин. Русский библиофил. 1911, 5, между сс. 42—43; рис.3).

В 1821 году в Кишиневе А. С. Пушкин написал “Гавриилиаду” – “ту рукописную поэму, в сочинении которой... потом так горячо раскаивался” (П. И. Бартенев). При отсылке поэмы поэт сопроводил ее стихами “Вот муза, резвая болтунья...”, где:

...Она духовному занятью

Опасной жертвует игрой.

Не удивляйся, милый мой,

Ее израильскому платью, —

И под заветною печатью

Прими опасные стихи.

Предполагают, что поэма и стихи были посланы П. А. Вяземскому. Но что неоспоримо – “заветная печать”! Вряд ли “заветных” у Пушкина было несколько. А значит, еще в Кишиневе она у него была.

Воронцовы в 1821 году – в Лондоне. Знакомство произойдет лишь осенью 1823 года. М. Гершензон писал: “Воронцовы в половине июля (1824 г. – Л. В. ) увезли свою выздоравливающую после тяжелой болезни девочку в Крым”; “в момент высылки (Пушкина. – Л. В. ) Воронцовой не было в Одессе”; “Как могла она сговориться с Пушкиным о переписке, раз она, уезжая из Одессы, еще вовсе и не знала, что больше не застанет его в Одессе?” (Мудрость Пушкина. М., 1919, с. 195).

Е. К. Воронцова вышла замуж 27 лет, в 1819 году. В 1821 году в Лондоне у них родилась дочь Александрина, в 1822-м – сын Александр, год спустя умерший; 23 октября 1823 г., уже в Одессе, где Елизавета Ксаверьевна находится с 6 сентября 1823 г., родился сын Семен. Княгиня В. Ф. Вяземская, предполагая поручить на время своих малолетних детей Е. К. Воронцовой, писала мужу: “...она слишком хорошая мать, чтобы не заботиться о чужих детях” (Прометей. 1974. 10, с. 31).

Мне трудно понять, для чего понадобилось опровергать убеждения первых биографов А. С. Пушкина, владевших первичным материалом, думаю, в большем объеме, высоких профессионалов, поистине любивших и знавших Поэта, в том, что никаких любовных отношений с Воронцовой у Пушкина не было. А сегодня президент Международного Пушкинского общества, бывший житель Одессы Марк Митник (Нью-Йорк), приводя, в общем-то, малодоказательные факты, опровергающие, на его взгляд, “одесскую легенду о Пушкине и Воронцовой”, пишет: “Возвращаться к ней в XXI веке уже не имеет никакого смысла” (Конец одесской легенды. Книжное обозрение, 15 января 2001 (2-1804). А какой смысл был в ней в XX веке?..

“Кто ж та была?..”

Повременю с ответом. Поэт назвал: Эльвина. Думаю, условное имя.

О некоторых сопоставлениях, находках:

Первое: нас приучили думать, что отправленный в южную ссылку поэт случайно встретился в Екатеринославе с семьей генерала Н. Н. Раевского, едущей на Кавказ, в Крым. Здесь, в Екатеринославе, в “местности Мандрыковка, в доме Краконихи” заболевшего поэта (после купания в Днепре в 20-х числах мая – немудрено!) находит Н. Н. Раевский-младший. По ходатайству генерала Раевского Инзов отпускает больного Пушкина с ними для лечения.

Но вот письмо А. С. Пушкина П. А. Вяземскому (1-я половина марта 1820 года): “Петербург душен для поэта: я жажду краев чужих; авось полуденный воздух освежит мою душу...”.

7 мая 1820 года К. Я. Булгаков пишет А. Я. Булгакову в Москву из Петербурга: “Пушкин – поэт, поэтов племянник, вчера уехал в Крым. Скажи об этом дяде-поэту”. 15 мая А. Я. Булгаков – К. Я. Булгакову: “Зачем и с кем поехал молодой Пушкин в Крым?”. 17 мая Н. М. Карамзин – П. А. Вяземскому в Варшаву: “Пушкин благополучно поехал в Крым месяцев на пять...” (М. А. Цявловский. Летопись жизни и творчества А. С. Пушкина. М., Изд-во АН СССР, 1951, т. 1, с. 201).

Выехав из Петербурга 5 мая “на перекладных, в красной рубашке и опояске, в поярковой шляпе скакал Пушкин по так называемому белорусскому тракту” (П. И. Бартенев, с. 14); 14—15 мая был в Киеве, путь держал, как предписано, в Екатеринослав, а в письмах – свидетельства: едет в Крым.

В Киеве поэт останавливается у Раевских. Не тогда ли окончательно оформился план Пушкина и Н. Н. Раевского-младшего: как поэту попасть на Кавказ, в Крым?

В. Белоусов свидетельствует, что “дом Раевских, где остановился поэт, сообщался с губернаторским домом общим садом” и “жизнь светского общества в Киеве протекала в губернаторском доме” (В. Белоусов. Демоница. Хвала каменам. М., 1982, с. 89—90). Дочери “киевского губернского предводителя дворянства графа А. С. Ржевуского” Эвелина и Каролина, по мужу – Собаньская, выделялись “в пестром хороводе местных красавиц...” (там же, с. 90—91).

Каролина Собаньская с 1816 года живет отдельно от мужа, в 1819 году сошлась с Я. О. Виттом, начальником военных поселений в Новороссии.

Интересно, что 27 октября 1819 года (!) А. С. Пушкин пишет П. Б. Мансурову “игривое” письмо о театре, актрисах, и – вдруг: “...поговори мне о себе – о военных поселениях – это все мне нужно – потому что я люблю тебя и ненавижу деспотизм” (Сочинения Пушкина. Изд-во Императорской Академии наук. Переписка. 1906, т. 1, с. 10—11).

В письме брату, уже из Кишинева, 24 сентября 1820 года Пушкин напишет о “важных услугах, для меня вечно незабвенных” Н. Н. Раевского-младшего. Ему посвятит поэмы “Кавказский пленник” и “Бахчисарайский фонтан”. Об идентификации компьютерным методом В.Владимирова рисунка (женского профиля), расположенного на листе Рабочей тетради поэта со строками из “Бахчисарайского фонтана”: “Мечтатель! Полно! Перестань...” (т. III, ПД 832, лл. 28об., 29), с общепринятым изображением К. Собаньской см. “Слово”, 20.08.99, с. 14.

Небезынтересно, что “Архив Раевских” (СПб., 1909, т. II) свидетельствует: княгиня А. С. Голицина, руководитель особой женской “колонии” в Кореизе (см. ниже) – “соседка Н. Н. Раевского по Крыму” (с. 166). И она же, вместе с баронессой Юлией Беркгейм, “всячески и настойчиво старалась подчинить своему мистико-религиозному настроению Н. Н. Раевского”, но ей это не удалось. Вот как писал “старец” А. Н. Голицин княгине в письме 26 марта 1835 года: “...ваша идея вскрыть ему череп очень ее (мадемуазель Турчанинову, “провидицу”, врачующую ...взглядом; выделено мною. – Л. В. ) насмешила”. А в письме из Кореиза в середине января 1837 года Беркгейм цитирует Н. Н. Раевскому большой отрывок из письма Собаньской – свидетельство наступившей чуть ли не “святости” последней (выделено мною. – Л. В. )

“Два месяца жил я на Кавказе”, – напишет Пушкин брату 24 сентября 1820 года из Кишинева и с восторгом – о Кавказе, Крыме, “Юрзуфе”, где “прожил три недели”, – “счастливейшие минуты жизни моей...”. Напишет о “свободной, беспечной жизни в кругу милого семейства”, “почтенном Раевском”, дочерях его: “все... – прелесть, старшая – женщина необыкновенная”. О “счастливом, полуденном небе; прелестном крае с горами, садами, морем...”. А в стихах, после, – о Музе:

Как часто по скалам Кавказа

Она Ленорой , при луне,

Со мной скакала на коне!

Как часто по брегам Тавриды

Водила слушать шум морской,

Немолчный шепот Нереиды...

(IV строфа 8-й главы “Евгения Онегина’’)

В эпилоге “Кавказского пленника”:

Ее пленял наряд суровый,

Племен, возросших на войне,

И часто в сей одежде новой

Волшебница являлась мне;

Вокруг аулов опустелых

Одна бродила по скалам,

И к песням дев осиротелых

Она прислушивалась там...

Я далека от мысли видеть в Музе поэта (хотя б и написанной с заглавной буквы!) конкретное, одно лицо. Но – “Ленора” (вспомним имя, данное Пушкиным К. Собаньской – Элленора), “Нереида” (см. стихи выше), “волшебница”...

Второе. М. А. Цявловский в “Летописи...” указывает на неоднократные встречи Пушкина и Раевских с неким Гераковым. Статский советник Гаврила Гераков в 1820 году предпринял путешествие и выпустил “Путевые заметки по многим российским губерниям...” (Петроград, 1820). Упоминаний о встречах с Пушкиным я не встретила, если не посчитать, что он Пушкина назвал “Арапом” (с. 170): “12 сентября... Я взял тоску с собою, пошел ходить по нешумному городу, встретил Е. М. Б., гуляющую тоже, и позади ее Арап; заметя по разговорам моим, что я не в тарелке своей, предложила свою руку, водила до устали и сопутствующую прежде тоску заставила скрыться: благодарил душевно”.

Запись интересна: кто такая Е. М. Б.? Но еще интереснее – от 8 сентября 1820 года, также в Симферополе.

Сначала – о встрече с генералом Н. Н. Раевским, графом Ланжероном, их супругами: “учтивостями обоих доволен”. Затем: “...чтоб разбить тоску свою, был у любезных особ , выходя же из церкви , нельзя было не заметить одну прелестную девицу: по чертам лица и по значительным взорам заключил, что она должна быть гречанка , с нею было несколько дам – кого ни спрашивал о ней, отвечали незнанием” (с. 156).

Не связаны ли как-то эта церковь “любезных особ” и “крымская колония женщин-мистиков, а вернее, полупомешанных фанатичек” (В. Белоусов, с. 112), в которую, как известно, скрылась Каролина Собаньская после поражения польского восстания 1830—1831 года и запрета, несмотря на ее письмо Бенкендорфу, жить в Варшаве, где Витт назначен губернатором? И не Собаньскую ли видел Гераков, отметив по-своему ее “огненные глаза”, о которых писали современники, на что обращала внимание А. Ахматова? Он даже тут же записал свои стихи, оправдываясь, “что в мои немолодые лета пустяки меня занимают”, но:

Я люблю в природе милое,

Восхищаюсь взором кротости... (с. 156).

“Греческий профиль” Собаньской отмечали многие.

В частности, Л. Краваль, подчеркивая “греческий профиль” Собаньской, пишет: “...изображение Заремы в иллюстрации Г. Гагарина оказалось тождественным облику Собаньской в пушкинских рукописях” (“Милый Демон”. Волга. 1991, 6, с.174—180; с.175).

Затем Гераков “...пошел через Салгир, прямо к химику Дессеру” – “Н. Н. Раевский приставлен в сем доме...”. М. А. Цявловский в “Летописи...” указывает, что 8 сентября Пушкин был в Симферополе с Раевскими.

О Салгире – реке, пересекающей весь Крымский полуостров, Пушкин вспоминает неоднократно. В строфе LVII 1-й главы “Евгения Онегина”:

...Так я, беспечен, воспевал

И деву гор. мой идеал.

И пленниц берегов Салгира...

Чьих – а может быть, чего? – пленниц?..

В опущенной строфе стиха “Кто видел край, где роскошью природы...” —

Приду ли вновь, поклонник муз и мира,

Забыв молву и жизни суеты,

На берегах веселого Салгира

Воспоминать души моей мечты?..

Третье. В письме К. Собаньской от 2 февраля 1830 года А. С. Пушкин писал:

“Среди моих мрачных сожалений меня прельщает и оживляет одна лишь мысль о том, что когда-нибудь у меня будет клочок земли в Крыму. Там смогу я совершать паломничества , бродить вокруг вашего дома, встречать вас, мельком вас видеть...” Случайных слов у Пушкина нет. Слово “паломничество” – “путешествие на поклонение “святым местам” наводит на мысль о каком-то конфессиональном заведении.

В 1933 году Т. Г. Цявловская читает название местности: “В Крыму”, в 1935-м – ставит знак вопроса. В примечании, в публикации 1933 года (Три письма к неизвестной. Звенья, т. 2, М.-Л., Academia, 1933, с. 215) пишет: “По слову Crimee (Крым) Пушкиным написано другое слово... По-видимому, здесь стоит название какого-нибудь крымского поселка или имения. Если удастся прочесть это название имения, то может продвинуться и вопрос о том, кто была его обитательница”. Считает, что первая буква названия – “М”.

М. Яшин писал о “греческом селении в Крыму Массандре”, о том, что “свыше восьмисот десятин земли с лесами, виноградниками и роскошным субтропическим парком” в Массандре князь Г. А. Потемкин-Таврический подарил Софье Витт, впоследствии Потоцкой, матери Я. О. Витта. У самого Витта имение – в Верхней Ореанде.

И – последнее: во втором письме 1830 года А. С. Пушкина к К. Собаньской есть такие строки: “А вы между тем по-прежнему прекрасны, так же, как и в день переправы или же на крестинах, когда ваши пальцы коснулись моего лба...” (цит. по А. С. Пушкин. Собрание сочинений. 1977, т. 9, с. 291; выделено мною. – Л. В. ).