Текст книги "Босс всех боссов (СИ)"

Автор книги: Наиль Выборнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 19

Дома я переоделся в специально приобретенную для этого дела рабочую одежду. Обычная холщовая куртка, джинсы, кепка. Посмотрел на себя – нормально. Уже не Лаки Лучано, босс мафии, голливудский продюсер, владелец фирмы по импорту продуктов, землевладелец и прочее прочее прочее. А просто какой-то итальянец чуть за тридцать, которых в Маленькой Италии тысячи. Гэй вышла из спальни, посмотрела на меня и фыркнула – сказала, что я похож на рабочего с завода. А мне, в общем-то, именно это и требовалось.

А я еще и щетину оставил, она тоже меняла лицо. Правда, шрамы и висящее веко никуда не делись, но узнать меня в таком виде будет гораздо сложнее.

Поехал я на такси, причем таксист удивился, что такой человек неожиданно остановил его, да еще и дал чаевые. И это меня порадовало – типаж изменился до неузнаваемости. Остановился в квартале от суповой кухни, той самой, которую мы открыли в бывшей прачечной, вышел и пошел по улице.

Приехал без охраны, естественно, один.

На улице было по-летнему жарко, так что кепка оказалась кстати, хотя обычно я носил шляпу. Я прошел этот квартал и сразу увидел очередь – она тянулась от двери бывшей прачечной вдоль стены и даже за угол заходила. Человек семьдесят, не меньше. Так что я встал в хвост. Придется подождать.

Передо мной оказался пожилой мужчина в поношенном пальто, одет был не по сезону, но другой одежды у него, по-видимому, не было. Через минуту за мной пристроилась женщина с девочкой лет шести, которая держала мать за руку и оглядывалась.

– А нам правда дадут бесплатно покушать? – спросила она.

– Да, дочка, так сказал падре Доменико, – ответила та.

– Вот бы хорошо… А будет вкусно?

– Будет хоть что-то, – вздохнула женщина.

Я стоял и смотрел по сторонам. Люди вокруг были разные, но в большинстве своем итальянцы. Хотя несколько евреев тоже тут было, это видно по носам и ушам – у ашкенази в принципе очень характерная внешность. Большинство молчали, хотя некоторые что-то обсуждали. Не верили, что им дадут поесть, и ничего не спросят.

Видно было, что никто не стыдился, совсем наоборот, у людей была надежда.

Я специально раздал инструкции управляющим – никакой благотворительной унизиловки, никаких теток, которые будут смотреть на гостей, как на несчастных. Пусть относятся к тем, кто к нам приходит, как к равным. Пришел, взял, поел и ушел.

Очередь продвинулась на несколько шагов. Старик в пальто впереди меня достал из кармана носовой платок, промокнул лоб и убрал обратно. Девочка позади стояла по очереди то на одной, то на другой ноге – игралась, наверное.

Минут через двадцать примерно – часы я не доставал, потому что они выглядели слишком дорого – я добрался до двери. Внутри было прохладнее, чем снаружи, все-таки полуподвал. Зато запах краски почти ушел – его перебил запах готовящейся еды. Большинство мест оказалось занято, но люди ели жадно, быстро приканчивали свою порцию и сразу же отдавали посуду. Она тут же шла на помывку – мальчишки посудомойщики обрабатывали тарелки одну за другой.

У входа стоял крепкий парень, который выступал в качестве охраны, ну и раздавал подносы заодно. Он меня не узнал, иначе точно поздоровался бы, просто протянул поднос и кивнул в сторону раздачи. Я взял, встал в короткую внутреннюю очередь.

Получил еду. Большая тарелка супа, два куска хлеба для нажористости – он был совсем дешевым, вчерашним, и мы его не жалели – горячее с гарниром. Женщина за стойкой накладывала еду без разговоров, быстро и одинаковые порции всем. Я взял поднос, огляделся, выбрал место за длинным столом в середине зала, рядом с двумя мужчинами, которые уже ели так, что за ушами трещало – иначе не скажешь.

От супа отчетливо пахло свининой, а на поверхности плавали капли жира. Он оказался достаточно жидким, но в нем плавали картошка, морковь и лук. Хлеб не самый свежий, уже не мягкий, но есть можно. Ну и горячее – тушеная фасоль с той же свининой. Просто, но сытно.

Я попробовал суп – он уже успел остыть, но есть можно. Принялся за еду, спокойно, не торопясь. В целом суп нормальный, не ресторанного уровня блюдо, к которым я уже успел привыкнуть, но просто чтобы набить желудок – самое оно. Хлеб тоже вкусный по-своему, да и вредно есть только из печи, лучше, когда он уже чуть полежал. Фасоль оказалась немного пересолена, но некритично.

В целом жаловаться было не на что, это именно то, чего я хотел. Не изысканные блюда, но и не для нищих – просто нормальная человеческая еда.

За соседним столом сидела семья – муж, жена, двое детей. Муж ел молча, смотрел в тарелку, жена следила, чтобы дети ели аккуратно, не разливали. Старший мальчик лет десяти спросил, нельзя ли взять еще хлеба. Мать сказала, чтобы он подошел и попросил, и ему действительно дали кусок – таковы были инструкции. Хлеб не жалеть, раздать весь, иначе завтра он уже никуда годиться не будет.

Я посмотрел на него и подумал о своем ребенке, который даже еще не родился. Он будет расти в совершенно другом мире, не как этот мальчик. Ему не придется стоять в очереди за бесплатным супом, у него будут все игрушки, которые он только захочет. То, чего не было у меня в восьмидесятых этого же века.

И это хорошо, это правильно. Но меня что-то задело в этом ребенке. Он вел себя почти как взрослый.

А ведь есть еще и детские дома, и им тоже приходится тяжело. Надо съездить как-нибудь, привезти им чего-то. Постоянно не хватает, и не только еды – можно книжек завезти, игрушек каких-нибудь. Кормить-то их скорее всего кормят, хотя они все равно ходят и побираются.

Я заметил, что еще один молодой парень рядом убрал в карман кусок хлеба. Не верит, что вечером можно будет прийти и получить еще тарелку каши. Может быть думает, что это разовая акция.

Я прислушивался, кто о чем говорил. И услышал за спиной интересный диалог. Говорили на итальянском.

– Слышал? – сказала женщина. – Говорят, что это все дон Лучано устроил. Ты видел его на мессе в Церкви Святого Патрика, он туда каждую неделю ходит.

– Слышал, – ответил тот.

– Про него говорят, что он связан с мафией. Что он крупный человек, главный у них. И что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что он делает то, что должно делать правительство, – ответил он. – И думаю, что суп горячий, жаркое вкусное, все сытно. Этого хватит на целый день.

– Говорят, тут и ужин будут давать. Завтрак давали, надо было прийти, а ты не поверил.

– Придем вечером, – ответил муж. – И посмотрим.

Я поймал себя на том, что невольно улыбаюсь. Доел, поднялся и двинулся туда, где принимали посуду. Поставил свой поднос с тарелками, потом повернулся, снова посмотрел на занятые столы. Никто не обращал на меня внимания. Управляющий Галанте стоял около кухонной двери, разговаривал с кем-то из персонала. Он скользнул по мне взглядом, но явно не узнал.

Я какое-то время еще посмотрел, увидел парня, который явно пытался набраться смелости. Лет двадцать ему, может чуть больше, одет так же, как и я, только одежда потрепана. Обратил внимание на его ладони – мощные мозолистые, сразу видно, что человек не чурается физического труда. Он еще немного постоял, потом подошел к Галанте и заговорил. Я был достаточно близко, чтобы слышать, даже несмотря на гул.

– Извините, – сказал парень. – Я хотел спросить – тут нет работы? Я могу полы мыть, посуду, если нужно. Что угодно, я не ленивый, лишь бы платили.

Галанте посмотрел на него, секунду помолчал после чего спросил:

– Как тебя зовут?

– Антонио, – ответил тот. – Антонио Феррара.

– Итальянец… Сицилиец?

– Из Неаполя, – тот покачал головой.– Уже три года здесь.

– И где работал?

– На стройке, – сказал парень. – Потом на заводе, но меня сократили в феврале. С тех пор ничего нет, перебиваюсь случайными заработками, проедаю накопленное.

Галанте кивнул, а потом сказал:

– Тут у нас ничего нет, все занято. Но вот что… Ты сходи в социальный клуб дона Лучано на Малберри-стрит. Скажи, что я прислал тебя, и может быть, найдется какая-нибудь работенка.

Парень поблагодарил и пошел к выходу. Я подумал, что придет, обязательно придет.

Тони Феррара, из Неаполя. Три года в Нью-Йорке, и работал честно, пока была работа. Таких тут тысячи, и именно такие мне нужны – не отморозки, не люди с темным прошлым, а просто те, кому некуда идти, и кто умеет работать руками. Семья станет для них не криминальной организацией, а структурой, которая дает работу, защиту и чувство принадлежности. В нынешние времена это стоит очень многого.

И у нас достаточно честной работы, ему не обязательно придется убивать и грабить. Дальше, как пойдет, ее будет еще больше.

Я усмехнулся, глядя на закрывшуюся дверь.

Суповые кухни я задумывал сразу с несколькими целями, и ни одна из них не была главной – они работали вместе. Отмывание денег, репутация, народный щит на случай преследования. Лояльность диаспоры, которая потом конвертируется в голоса и политическое прикрытие. Превратить кухни в дешевые столовые в будущем, когда дела в экономике пойдут лучше, и зарабатывать и отмывать уже через них. Все это будет, и это будет работать.

Накормить людей. В России сейчас тоже начинается голод, и им я помочь не могу. Но помогу хотя бы здесь, причем так, чтобы никто не потерял достоинство. Помочь фермерам опять же.

Но была еще одна вещь, о которой я не стал говорить никому. Она была простой и очевидной. Моей Семье нужны ресурсы, а главный ресурс – это люди. Хорошие, преданные, с руками и головой. Не уличная шпана вроде тех ублюдков, что работали на Катанию, а те, что умеют делать дело. Таких людей мы искали сами через родственников, районные связи и рекомендации.

А депрессия выбросила на улицу сотни тысяч людей, которым некуда деваться. Порядочные работяги, которым просто не повезло со временем. Кухни дают им еду, а еще они могут спросить о работе, и их отправят в мой социальный клуб или к кому-нибудь из моих людей. А дальше человек сам решит, что ему делать.

А еще они могут присоединиться или сколотить какую-нибудь уличную банду. И нам придется лить кровь для того, чтобы решить эту проблему, потому что в районе нам нужен порядок, чтобы все платили вовремя нашу долю, чтобы дела шли. Иначе будет как в девяностых в наше время, когда спортсменам и ветеранам было некуда деться, они шли в банды. А потом, что еще хуже, попадали под влияние урок-уголовников.

Я подошел к Галанте сам, он посмотрел на меня сперва с пренебрежением, а потом я снял кепку, и его глаза расширились. Он, кажется, немного испугался даже, дернулся. Но быстро взял себя в руки и проговорил:

– Дон Лучано. Я не думал, что вы…

– Я и не предупреждал, – я улыбнулся. – Как дела идут?

Он оглянулся по сторонам, потому что понимал, что разговор с боссом в людном месте требует осторожности. Но никто не смотрел в нашу сторону, и уж тем более не подслушивал, все были заняты едой.

– Хорошо, – сказал он. – На завтрак пришло больше пятисот человек. Осталась каша, но я приказал людям разнести ее по домам малоимущим семьям.

– Хорошо, – кивнул я и добавил. – Фасоль пересолили.

Он моргнул, а потом проговорил:

– Я скажу на кухню.

– Скажи, – подтвердил я и надел кепку обратно. Он меня все равно узнал, а остальным видеть меня не нужно. – Никто воровать не пытался?

– Нет, – он покачал головой. – Все же знают, чьи это кухни, и понимают, что воровать себе дороже. Довольны, что их кормят, да еще и три раза в день. Деньги уже привезли, так что в конце недели смогу расплатиться с работниками.

– А что думаешь про парня, которого ко мне отправил?

– Думаю, он придет, – сказал он. – Уже несколько с утра приходили за работой, но я отправил не всех. По этому видно, что он не шпана. По глазам и по рукам, видно что руками работал, и не боится.

– Хорошо, – кивнул я. – Поговорю с ним, если сгодится, возьму.

– Вы надолго сюда? – спросил он.

– Нет, – я покачал головой. – Уже ухожу. Ты хорошо наладил дело, молодец. Продолжай в том же духе.

Он кивнул еще раз, но было видно, что все равно немного испугался. Не ожидал, что человек, которого знает и боится вся улица, и который при этом является его боссом, придет.

Я надвинул кепку и вышел на улицу, осмотрелся. Очередь снаружи стала длиннее, чем когда я в ней стоял – народ подтягивался к обеду. Услышали о том, что тут кормят бесплатно. Может быть, даже придется увеличить нагрузку, но посмотрим, как пойдут. Тут еще по соседству есть столовые. Да они по всему городу, даже в Гарлеме есть, там, правда, всего три, и финансировать их неожиданно вызвалась Квинни. Естественно, за долю в отмывании доходов, она только вчера позвонила Костелло, и он мне это сразу же передал.

Я двинулся по улице, достал из кармана пачку сигарет, прикурил.

В прошлой жизни я никогда не думал о таких вещах, как благотворительность. Нет, занимался ей, конечно, решал проблемы людей, но не в таком масштабе, чтобы кормить пятьдесят тысяч человек в день. Там был бизнес, были деньги, и проблемы, которые нужно было решать самому. А здесь что-то изменилось.

Не за один день, конечно. Может быть, на меня так подействовал кризис. В девяностых я не мог помочь всем, был слишком мелкой фигурой. Сейчас же все иначе, я фактически король американской мафии, пусть и отказался от этой должности, и формально таковым не являюсь.

А еще в этой жизни у меня будет ребенок. Забавно. Очень забавно. И страшно по-своему. Потому что время сейчас, очевидно, не самое лучшее. Я не помню статистики, но сильно ли упадет рождаемость? Хотя во времена кризисов рождаемость всегда падает. А потом циклами, потому что рожать некому. Кризис еще долгие годы об этом напоминать будет.

А сколько будет аукаться голод. А потом Вторая Мировая.

Я прошелся еще немного. Подумал, не двинуть ли мне сразу в социальный клуб на Малберри, тут по соседству, но потом подумал, что в таком виде появляться там нельзя – это однозначно. Статус надо держать. Так что надо ехать домой, переодеться там и побриться, иначе никак.

Остановился возле стоянки такси, водитель открыл мне машину, пусть и глянув с пренебрежением, но я сел. Таксист занял место за рулем.

– На Парк-авеню, – сказал я.

Он тронул машину с места, посмотрел на меня и спросил:

– В бесплатной столовой были?

– Ага, – кивнул я.

– А почему на такси едете? Там же еда для бедняков, а вы, получается, можете себе прокатиться позволить. Значит и обед в обычном месте.

– Потому что я ее организовал, – ответил я.

– Вы? – он на секунду обернулся, посмотрел на меня, и его лицо изменилось. – Дон? Дон Лучано? Это вы?

– Да, – кивнул я.

– Дон… – проговорил он вдруг и перешел на итальянский. – Спасибо вам большое.

– За что? – не понял я.

– Ну… Я сегодня поел там с утра, кукурузную кашу. Один раз – и теперь весь день сытый буду, туда же даже масло положили. А еще это ваш человек, мистер Сальваторе Бруни, устроил меня в таксопарк. Я вам очень благодарен, без вас бы голодал сейчас. Потерял работу в феврале еще.

Я вспомнил – да, у Бруни была доля в одном из нью-йоркских таксопарков. Ничего особенного, но устроить туда нужного человека он мог.

– Не за что, – ответил я. – Как в целом работа?

– Не очень, – честно признался он. – Куча людей пошли в такси сейчас, так что цены сильно упали, и машин на всех не хватает. Видели, может быть, свежую краску? Пришлось замазать старые цены. Двадцать пять центов за первую четверть мили, и по пять за следующие. Гроши просто, и то большую часть приходится отдавать. Но…

Он подумал немного, а потом сказал:

– Я не жалуюсь, дон Лучано. Работа есть работа, а я ее не боюсь. Другим приходится только хуже.

Я кивнул, но ничего не ответил. Он тоже замолчал, похоже решил не отвлекать важного человека.

Впереди был еще целый день, и дел было достаточно. Но то, что я потратил время на то, чтобы приехать и посмотреть, как работает кухня, не вызывало у меня досады. Хочешь знать, как работает твое дело – иди и посмотри.

А дело работает нормально.

Интермеццо 5

Шлезингер работал допоздна, корпел над бумагами в своем офисе, пересчитывал что-то, лично составлял агитационные материалы. Это прекрасно знали все, кто следил за ним последние две недели по приказу Лепке Бухальтера. Глава профсоюза уходил из офиса не раньше девяти, иногда позже, и всегда один: охраны он не держал, считая это буржуазным излишеством. Все признавали, что у него есть принципы.

И это стало хорошим способом подобраться к нему.

Гарри Штраус сидел в машине напротив входа с половины восьмого. На заднем сиденье разместился Эйб Релес, и оба они молчали и смотрели в окно. Оба были сосредоточены и собирались сделать дело. Оба работали на Мейера Лански, как и их нынешний босс – Лепке.

Лепке сказал, что все нужно сделать чисто, никакой стрельбы, так, будто это просто ограбление. Случайный грабитель наткнулся на случайного человека, ударил его ножом, забрал все вещи и сбежал. Труп найдут позже. Конечно, все знающие люди и так поймут, что это заказное убийство, но доказать это будет уже сложно.

В девять пятнадцать свет в окне кабинета Шлезингера погас, и уже через несколько минут он вышел на улицу. Одет мужчина оказался не по погоде, в пальто, мерз наверное, все-таки возраст. Явно по привычке он огляделся, поправил очки, а потом двинулся по тротуару. У него не было ни шофера, ни машины, передвигался он на метро, показывал всем пример.

Штраус подумал, что это и неплохо – работать с теми, у кого есть принципы. Конечно, четкие установки делают жизнь проще и понятнее, но при этом нередко еще и укорачивают ее.

Парни, не торопясь, вышли из машины – возвращаться в нее они все равно не планировали, она засветилась уже, ведь ее видели другие уходящие из здания профсоюза. Парни были в перчатках, а все следы отпечатков до этого затерли – они это знали. Они были профессиональными убийцами на службе у Лански и понимали все нюансы своей профессии до конца.

Они двинулись следом в отдалении, на улице было уже темно, так что заметить их было сложно, тем более, что освещенные фонарями зоны убийцы проходили достаточно быстро.

Через полквартала находился переулок. Шлезингер каждый вечер сворачивал в него, чтобы срезать путь к станции. Они об этом прекрасно знали, и поэтому поставили туда человека, который должен будет задержать главу профсоюза, чтобы сами они успели его догнать и сделать дело.

Шлезингер завернул за угол, и парни ускорились. Через несколько секунд они вошли в переулок, а перед главой профсоюза появился совсем молодой парень, ему едва исполнилось четырнадцать. Но он уже был плотно замешан в их делах, работал курьером, посыльным, и вот теперь ему выпала такая роль.

Парня звали Эйб Левин, но все давным-давно обращались к нему, как к «Красавчику». Он был чем-то неуловимо похож на Багси Сигела, и тот наверняка хотел бы, чтобы ему досталось это прозвище, а не «Бешеный», как его называли за глаза остальные. Но вышло как вышло.

– Дядь, скажи который час, – обратился мальчишка к Шлезингеру.

Тот остановился, запустил руку в карман, достал из него хронометр, посмотрел и ответил:

– Двадцать пять минут десятого. После полудня.

– А мелочи у тебя не будет?

Парни прибавили шаг. Шлезингер развернулся, и тогда Штраус резко сорвался с места, одновременно с этим нажимая на кнопку ножа, который уже держал в руках. Он дважды ударил главу профсоюза в грудь, и тот упал, засипел. Раны были смертельными, и жить ему оставалось не больше минуты – удар у Штрауса был поставлен.

– Ублюдки, – прохрипел глава профсоюза, попытавшись приподняться на локтях. Но у него не получилось.

Парни же принялись за дело. Штраус подобрал с асфальта упавший портфель, наклонился и передал его Релесу. Вытер нож об одежду Шлезингера, убрал в карман, а потом принялся обыскивать его карманы. Тот уже опрокинулся на спину, но все еще дышал.

Вынул бумажник, раскрыл его, убрал в карман купюры – там было чуть больше десяти долларов. Вытащил профсоюзную карточку, которую Шлезингер всегда носил с собой, усмехнулся и отшвырнул в сторону. Потом достал часы – хронометр оказался старым, и почти ничего не стоил. Хотя они и не собирались нести его в ломбард или продавать – выбросят в реку чуть позже. Часы характерные, и Шлезингера наверняка много раз видели с ними.

Шлезингер задергался, потом запахло мочой. А потом вдруг замер и уставился в небо невидящими глазами. Все, готов, умер.

– Пошли, парни, – сказал Штраус, и они двинулись прочь по переулку.

Прошли еще пару кварталов, Гарри передал «Красавчику» его долю – сто пятьдесят долларов, а потом они разошлись в разные стороны. У всех на эту ночь было готово алиби, не самое легальное, но лучше признаться в мелком преступлении вроде участия в азартных играх, чем быть обвиненным в убийстве.

Впрочем, Штраус был уверен, что никого из них никогда не вызовут в полицию. Потому что все было сделано чисто.

Позади остался лежать глава профсоюза. Очки упали с его носа на асфальт и треснули, рубашка на груди пропиталась кровью. Этот неплохой в общем-то человек был мертв. Завтра об этом доложат Лепке, тот в свою очередь сообщит Лански, а Мейер – старшему из всех, Лаки Лучано, который и отдал приказ.

* * *

Той же ночью

В дверь офиса постучали. Дэвид Дубинский, который толком не спал уже вторую неделю, поднялся из-за стола, подошел к двери и спросил:

– Кто?

– Мы от Шлезингера, – ответил голос. – Надо поговорить.

– Мне не о чем с ним разговаривать, – спокойно ответил Дубинский. Они с Шлезингером в действительности были политическими оппонентами, и Дэвид откровенно говоря метил на его место.

– Это важно. Местные бандиты решили влезть в профсоюз. Одному ему не выстоять, он хочет попросить о помощи.

Дэвид хмыкнул, приоткрыл дверь, и в помещение тут же вломилось трое. Один аккуратно оттолкнул его к стене, прижал, зажал рот ладонью в перчатке, стараясь не оставить следов. Тут Лепке приказал им действовать иначе, два ограбления за одну ночь могли навести полицию на след.

Один из еврейских гангстеров тут же запер дверь. Старший среди них – Моше Мендель, вытащил из кармана револьвер и приставил его к шее Дэвида, продолжая удерживать его рот второй рукой.

– Мы сейчас поговорим, – сказал он. – Если будешь кричать – я всажу пулю тебе в голову. И да, потом мы навестим твой дом. Мне кажется, Эмма и Джин будут нам очень рады, как ты считаешь?

Дубинский только кивнул. Он уже понял, что к нему пришли вовсе не от Шлезингера, а как раз те самые парни, которые хотели лезть в профсоюз.

– Иди к столу, – сказал Мендель, отпуская его, но продолжая целиться.

Дубинский прошел к столу и, повинуясь жесту, сел за него. Один из гангстеров взял лист бумаги и карандаш, пододвинул к нему.

– Что это? – спросил Дубинский, посмотрев на Менделя.

– Бумага, – ответил тот. – Тебе нужно написать несколько строк.

– Я не буду ничего писать, – сказал Дэвид.

– Будешь, – спокойно сказал Моше. – Потому что если не напишешь, то мы убьем тебя, а потом поедем в Бронкс к семье. Сделаешь, что мы скажем – они останутся живы, это я тебе обещаю.

Дубинский посмотрел на листок, потом взял карандаш и повертел его между пальцами. И потом спросил:

– Что писать?

– Пиши, что устал. Что профсоюз в руках плохих людей, и что ты не можешь с этим бороться. Что жить больше нет смысла. Расплываться мыслью по бумаге не надо, просто начеркай несколько строк.

– Вы все равно меня убьете, – сказал Дэвид.

– Да, – спокойно кивнул Мендель. – Но тогда семья останется жива.

Дубинский опустил голову, немного посидел так, а потом принялся писать. Медленно, выводя каждую букву, у него был ровный убористый почерк. Мендель проследил за этим, а когда Дэвид поставил точку, взял и прочитал. Кивнул – написанное его явно удовлетворило.

– Хорошо, – сказал он. – Теперь поднимайся.

– Подождите, – сказал Дубинский, и у него явно перехватило дыхание. – Подождите, пожалуйста.

– Ты помолиться хочешь? – спросил у него один из бандитов наглым голосом. – Ты ведь бывший социалист, а значит атеист. Скажи не так?

– Мы можем договориться, – сказал Дэвид. – Я понял, что вы за люди, ваши товарищи же уже приходили ко мне. Я не хотел с вами работать, но… Я всю жизнь работал для профсоюза, я делал правильное дело.

Мендель смотрел на него со скучающим выражением лица.

– Вы понимаете, что будет без меня с профсоюзом? – спросил Дубинский. – Шлезингер приведет его в пекло. Я сам знаю, что такое социализм, я был социалистом, но…

– Шлезингер уже ничего не сделает, – ответил Мендель. – Поднимайся, я тебе сказал. Вспомни – ты умрешь, но твоя семья будет жить.

Дубинский встал, медленно. Один из гангстеров подошел к окну и открыл его. Ночной воздух ворвался в комнату, и он был достаточно теплым. Пусть и ночь, но все равно еще остыть не успело.

– Иди к окну, – сказал Мендель.

Дубинский посмотрел на него, потом поднялся и двинулся к окну. Сделал шаг, потом еще, а потом вдруг резко развернулся и попытался рвануться прочь. Один из парней поймал его, зажал рот, всего на секунду опередив крик. Второй присоединился. И через несколько секунд они выбросили Дэвида Дубинский, славного парня, который всю жизнь работал на благо трудящихся, в окно.

Внизу раздался сочный шлепок. Мендель аккуратно положил листок на стол, а рядом – карандаш. Потом открыл ящик стола и хмыкнул, увидев там початую бутылку виски. Достал ее, потом бокал, плеснул немного. Еще и окурок остался в пепельнице – совсем хорошо, все как надо.

– Пошли, парни, – сказал он и спрятал револьвер в карман.

Один вдруг остановился и подобрал со стола красивое медное пресс-папье – такое могло бы уйти достаточно дорого.

– Положи, – спокойно сказал Мендель.

– Но…

– Положи.

Тот хмыкнул и положил. Да, поживиться было бы неплохо, тем более, что тут имелся сейф. Но у них был четкий приказ – разобраться и уходить.

Они вышли через черный ход, никого не встретив. Дверь за собой просто захлопнули – благо тут везде английские замки. А оказавшись на улице, сразу отправились к машине, которая стояла в переулке с заведенным двигателем. Сели.

Водитель, не спрашивая ни слова, тут же поехал прочь, не торопясь. Включил фары, только отъехав на пару кварталов, а потом они двинулись домой, в Нижний Ист-Сайд.

Дело было сделано.