Текст книги "Звезда цесаревны. Борьба у престола"

Автор книги: Надежда Мердер

Соавторы: Федор Зарин-Несвицкий
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 47 страниц)

XVI

Все близкие к Анне люди, не зная подробностей её избрания, переполнились радостных надежд. Молодые фрейлины мечтали о весёлой и богатой жизни в Москве и Петербурге и о блестящих партиях с русскими аристократами. Камер-юнкеры мечтали о карьере, смотритель дворца – о новом доходном месте, конюхи – о роскошных конюшнях на сотни лошадей и связанных с этим доходах. Только ближайший человек к герцогине, кому уже кланялись с подобострастием, чуть ли не с благоговением, один был не радостен, а мрачен и задумчив. Дальнейшая судьба его была закрыта зловещими тучами. Он один не мечтал, не радовался, а, полный тревог и опасений, с тоской ждал, чем кончится день?

Он ненадолго вернулся домой, чтобы передать Бенигне, с которой был очень дружен, все события этой ночи. И вскоре вернулся во дворец, где Анна уже переоделась в парадное платье и с нетерпением ждала дальнейших событий.

Вся прислуга, весь двор были уже на ногах в шесть часов утра. Фрейлины герцогини с нетерпением ждали, что их позовут к туалету, но Анна не звала никого. Она совершила свой туалет при помощи только одной своей старой горничной, поверенной всех её тайн, её ровесницы, служившей у неё со дня её свадьбы с покойным герцогом, дочери смотрителя Летнего дворца при Петре I, Анфисы Кругляковой. Это была некрасивая, угрюмая на вид старая дева, беззаветно преданная своей госпоже. Даже сам Бирон относился к ней с симпатией за её преданность и верность. Одна из немногих, Анфиса была посвящена в тайну рождения Карлуши.

С фамильярностью, свойственной старым слугам, наперсникам господ, она, причёсывая Анну, говорила своим угрюмым голосом:

– Ну вот, ты теперь императрица, ваше величество. Слава те, Господи, вернёмся на родину из бусурманской страны. А то слова живого не слышишь…

– Да откуда ты знаешь, что я императрица? – с улыбкой спросила Анна. – Я никому ещё ничего не говорила, да и сама не знаю, так ли это?

– Э, матушка, – возразила Анфиса, – шила в мешке не утаишь. Конюшенные мальчики и то знают.

– Экие болтуны! – с улыбкой заметила Анна. – Так ты рада?

– Матушка, матушка, – взволнованно заговорила Анфиса, и на её глазах показались слёзы. – Да как же не радоваться, красавица ты моя! Всё видела, все двадцать лет не отходила!.. Всего натерпелись мы!.. Ох, злы люди!..

Анна нахмурила брови. Слова Анфисы пробудили в её душе много горьких воспоминаний.

– А теперь – ваше величество, – восторженно продолжала Анфиса, – подумать только!.. Да ведь ты, матушка, станешь как вечной памяти сам Пётр Алексеевич! Ишь, подумать‑то жутко… Кто ж супротив тебя… Казни, милуй!

– Казни, милуй! – с горькой улыбкой тихо повторила Анна, вспоминая условия, на которых она была избрана.

– А то как же, – продолжала разгорячившаяся Анфиса. – Ты, ваше величество, по крови царица, народом избранная, Богом данная…

И умилённая Анфиса, опустившись на колени, горячо поцеловала бессильно опущенные руки императрицы.

И эти слова, и этот порыв искренней преданности словно влили новые силы в душу Анны.

– Избранная народом, данная Богом, – медленно и отчётливо произнесла она, вставая. – Будь по-твоему, Анфиса, ты это верно сказала, мы ещё попируем с тобой в Москве!

И уверенная и счастливая, с горящими глазами и покрасневшим лицом, она прошла в столовую. Бирон, придя, словно не узнал её, так было оживлённо, так помолодело её апатичное лицо, так сверкали её тёмные глаза и гордо сидела на её чёрных пышных волосах герцогская корона Кетлеров.

С непривычной робостью Бирон поцеловал её руку и не решался сесть, хотя они были наедине.

– Садись же, Эрнст, – ласково сказала Анна. – Разве я изменилась?

– Да, ваше величество, положение изменилось, – глухо ответил Бирон. – Из герцогини без герцогства вы стали повелительницей величайшей в мире державы. Бедный курляндский дворянин, бесконечно преданный вам, мог быть при дворе курляндской герцогини, но ему может не найтись места при дворе императрицы всероссийской.

– Эрнст, Эрнст, как мало ты знаешь меня, – ласково и с упрёком сказала Анна. – Я говорю тебе: подожди…

Бирон прильнул к её руке. Маленький паж Ариальд вбежал в комнату.

– Гонец из Москвы, ваше императорское величество! – громко и весело крикнул он, подбежав к Анне и опустившись на одно колено.

– За императорское величество я выдеру тебя за уши, – сказала герцогиня. – Не ты ли дал мне императорскую корону?

Ариальд лукаво глядел на императрицу.

– Вам дал её российский народ, ваше величество, – ответил он.

– Опять, – сказала Анна. – Ну, поди узнай, кто он?

Ариальд вскочил и бросился вон; через минуту он вернулся и доложил:

– Лейб-гвардии капитан Сумароков, камер-юнкер его светлости герцога Голштинского.

– А, – произнесла Анна. – Зови же его сюда.

Ариальд выбежал.

– Камер-юнкер герцога Голштинского – ненадёжный посол, – сказала Анна.

Бирон кивнул головой.

– По завещанию Екатерины Первой, – ответил он, – сын герцога Голштинского Карла и дочери Петра, Анны Петровны, принц Карл-Ульрих является ближайшим наследником престола.

– Да, – задумчиво проговорила Анна. – Этот Карл-Ульрих, сын Анны Петровны, l'enfant de Kiel[30]30
  Ребёнок Киля (фр.). Так называли сына Анны Петровны и герцога Гольштейн-Готторпского Карла-Фридриха-Карла-Петра-Ульриха, будущего русского императора Петра III.


[Закрыть], ближе по крови Петру, но за мною право первородства, я дочь старшего царя. Екатерина не имела права распоряжаться престолом.

– Но дело кончено, – ответил Бирон. – Вы избраны, и вы императрица всероссийская.

– Да, – гордо ответила Анна. – Вопрос решён – и я императрица всероссийская.

Дверь широко распахнулась, и маленький Ариальд громко крикнул:

– Гонец из Москвы!

На пороге появился Сумароков. Лицо его было бледно и измучено, но имело гордое, счастливое выражение. Он низко поклонился и молча остановился у порога.

– Вы, кажется, лейб-гвардии капитан Сумароков, камер-юнкер герцога Голштинского? – спросила Анна, окидывая его с ног до головы внимательным, несколько недоверчивым взглядом.

– И адъютант графа Павла Ивановича Ягужинского, ваше императорское величество, – отчётливо проговорил Сумароков, прямо глядя в лицо герцогини.

Лёгкая улыбка скользнула по губам Анны. Сумароков побледнел ещё больше. Вся уверенность его пропала. Его слова, этот новый титул не произвели того впечатления, на которое он рассчитывал. «Меня опередили. Она всё уже знает, – мгновенно промелькнуло в его голове. – Но кто же?»

– Как вы назвали меня? – послышался голос Анны.

Бирон неподвижно стоял за креслом императрицы, с некоторым злорадством глядя на смущённого русского офицера. Он не скрывал своего удовольствия, что не русский первый привёз Анне великую весть.

– С девятнадцатого сего января вы императрица всероссийская. Вот детальное оповещение вашего величества от графа Павла Ивановича.

Сумароков вынул из‑за обшлага мундира толстый конверт с письмом Ягужинского. Анна взглянула на Бирона. Он быстро подошёл к Сумарокову и взял из его рук письмо.

– Павел Иванович, – с улыбкой произнесла Анна. – Я помню его, когда он ездил в Варшаву, дабы помешать избранию в герцоги Курляндские Морица Саксонского.

При этом имени Анна тихо вздохнула. Её сердце не совсем забыло этого беспутного, отчаянного и очаровательного Морица, идола модных красавиц Парижа, Дрездена и Вены, этого авантюриста и героя, дравшегося с одинаковым успехом под знамёнами Мальборо и принца Евгения[31]31
  …под знамёнами Мальборо и принца Евгения… – Герцог Мальборо Джон Черчилль (1650—1722) – английский полководец и политический деятель. Евгений Савойский (1663—1736) – австрийский полководец и государственный деятель.


[Закрыть] и со шведами, и с испанцами, и с турками; он стал бы её мужем, если бы не честолюбивые планы Меншикова, добившегося для себя короны Курляндии. – Да, – продолжала Анна. – Я не забыла его. Он относился к нам всегда с должной аттенцией[32]32
  Он относился к нам всегда с должной аттенцией. – Аттенция – внимание.


[Закрыть]. То, что вы передали нам, капитан, – закончила она, – привело нас в такое смятение, что нам надлежит всё обсудить наедине. Ежели надо будет, мы позовём вас.

Анна милостиво кивнула головой. И это было всё! Это награда за опасности пути, бессонные ночи, за игру головой!

Сумароков молча поклонился.

– Мы вас не забудем, капитан, – услышал он голос императрицы.

Он поклонился ещё раз и, озлобленный, чувствуя себя униженным, не зная, куда направиться, вышел из комнаты. Куда, в самом деле, идти? Депутаты Верховного Совета могут приехать с часу на час. Он погиб, если они увидят его здесь. Он смутно чувствовал, что новая императрица лукавит, что она явно не хочет принять его под своё покровительство, тоже, может быть, боясь верховников. Сумарокова могло спасти теперь только бегство, но он боялся бежать, так как не передал ещё императрице на словах то, что приказал Ягужинский, и притом разве императрица не сказала, что, может, позовёт его?

Он остановился в зале в раздумье. В это время к нему подошёл Ариальд.

– Господин камер-юнкер заблудился в нашем дворце, – шутливо сказал он по-немецки и сейчас же добавил: – А скажите, господин камер-юнкер, во сколько раз дворец русских императоров больше нашего?

Несмотря на свою озабоченность, Сумароков улыбнулся.

– Я полагаю, во столько же раз, во сколько Москва больше Митавы, – ответил он на том же языке, которым, как камер-юнкер герцога Голштинского, владел в совершенстве. – И во сколько раз императрица всероссийская могущественнее герцогини Курляндской.

– О-о, – произнёс Ариальд, – атомного! Неожиданная мысль явилась у Сумарокова.

– Послушай, малютка, – сказал он, – не передашь ли ты господину Бирону записку?

– Отчего же? Охотно, – отозвался Ариальд.

– Да, но где же я напишу? – спросил Сумароков.

– Пожалуйте сюда, к обер-писцу, – и мальчик указал ему на большую дверь.

По полутёмному коридору Ариальд провёл Сумарокова в небольшую, скромно обставленную комнату. На большом столе лежали расходные книги, счета, серые листы бумаги. За столом сидел маленький, худенький старичок с бритым пергаментным лицом, в очках на длинном носу. При виде вошедших он поспешил встать.

– Герр Шрейбер, – обратился к нему Ариальд. – Господину камер-юнкеру надо написать несколько слов.

– О, сейчас, сейчас, – засуетился старик.

Он торопливо подал Сумарокову стул, подвинул бумагу, чернила и гусиное перо. Сумароков написал по-немецки:

«Высокородный господин, имею от графа Ягужинского словесные препоручения её величеству. Опасаюсь приезда князя Долгорукого. Что должен я делать? Ехать или ждать и где? Жду всемилостивейших повелений».

– Вот это передай господину Бирону, – сказал он, передавая Ариальду записку, – а я подожду здесь.

Ариальд кивнул головой и исчез в коридоре. Сумароков встал и с беспокойством заходил по комнате. Маленький старичок тихо подсел к столу и вновь углубился в свои занятия.

Было тихо. «Какая чудесная перемена судьбы, – думал Сумароков. – Герцогиня вчера – сегодня императрица». Он невольно вспомнил вопрос Ариальда, залы московских дворцов, роскошные празднества Петра II, брильянты, золото… Чувство горечи наполнило его душу. «И вот, – думал он, – за то, что я, рискуя головой, привёз ей весть о том, что всё это принадлежит ей, за то, что предупредил о кознях врагов, – за всё это брошен ею, и в смертельной тревоге жду министров, и никто не защитит меня от их гнева и мести…»

Тревога росла с каждой минутой.

Наконец Ариальд вернулся и передал ответ Бирона. Бирон просил Сумарокова подождать в указанном месте, куда его проводит Ариальд. Сумароков немного успокоился. Значит, он не совсем брошен.

Ариальд, очевидно, уяснил себе положение. Он понял, что всем здесь грозит опасность от каких‑то министров, членов какого‑то совета, которых ждут сюда. Что боится Бирон, боится Сумароков, боится Густав Левенвольде, сейчас скрывающийся в квартире Бирона, тревожится новая императрица. Смутно думал он, что если императрица дорожит Бироном и отчасти Густавом, то вовсе не дорожит этим русским офицером и что наибольшей опасности подвергается именно этот красивый и ласковый офицер. И, почуяв в себе рыцарскую кровь славного рода Тротта, мальчик решил всеми силами помогать этому гонцу; находившемуся, по его мнению, в опасном положении.

– Я готов, – сказал Сумароков.

– Тогда следуйте за мною, господин камер-юнкер, – отозвался Ариальд.

Сумароков любезно поклонился старичку и последовал за маленьким пажом.

В небольшом доме, дворце герцогини, тоже были свои тайны. И узкие коридоры, и винтовые лестницы, и подвалы, – целый лабиринт в миниатюре.

По узким, коротким, но извилистым коридорам вёл его Ариальд. После довольно продолжительного блужданья Ариальд привёл его в глубокий подвал, тёмный и сырой, слабо освещённый одинокой свечой. Сумарокову невольно стало жутко. Мрачные, нависшие своды, с которых гулко падала, капля за каплей, вода на каменные плиты пола. Убогая койка, деревянный стол и скамья передним.

У стола сидела странная фигура. Маленький карлик с двумя горбами. Густые, длинные, чёрные волосы в беспорядке лежали на спине горбуна и закрывали его лицо.

– Авессалом! – громко крикнул Ариальд. – Принимай гостя.

Карлик, не торопясь, откинул нависшие на лицо волосы, медленно поднялся с места и уставился неподвижным взглядом больших чёрных глаз на пришедших. Сумароков поклонился странной фигуре. Карлик кивнул головой.

– Так ждите здесь господина Бирона, – крикнул Ариальд, – а я бегу!

Он послал рукой привет Сумарокову и скрылся за дверью.

Сумароков сел на скамью. На лице горбуна было сосредоточенное, угрюмое выражение. Сумароков чувствовал себя неловко.

– Скажите, кто вы? – спросил он.

– Шут, – коротко ответил горбун.

– А ваше имя?

– Авессалом, – последовал короткий ответ.

– Я бы хотел знать ваше настоящее имя, – мягко заметил Сумароков.

– Я забыл его, – ответил горбун.

Разговор прервался. Маленький горбун полез в угол, стал на колени, долго копошился, наконец встал, дерзка в руках две бутылки и две серебряные чарки. Он молча поставил их на стол, потом опять полез в угол и достал оттуда ветчину и какое‑то печенье. Всё это он поставил на стол.

– Вот, – коротко произнёс он, – ешьте.

Сумароков не ел целые сутки.

– Благодарю вас, – сказал он.

– Пейте же, – нетерпеливо повторил карлик, наливая чарки.

Сумароков с истинным наслаждением выпил за здоровье гостеприимного горбуна большую чарку крепкой настойки и приступил к еде. Горбун тоже пил и ел, но его лицо продолжало сохранять мрачное выражение. Чтобы начать разговор, Сумароков спросил:

– Вы давно здесь?

– С детства, – ответил горбун. – Скажите, – продолжал он, – ведь при русском дворе тоже есть шуты?

– Есть, – кивнул головой Сумароков.

– Я слышал про шута Балакирева, – угрюмо продолжал горбун.

– Пётр Великий очень любил его, – ответил Сумароков, – но потом разгневался на него. Его пытали, били батогами и сослали в Рогервик в крепостные работы.

Авессалом тихо покачал головой.

– Шуты часто кончали плахой, – произнёс он. – За что его сослали и где он теперь?

Сумароков всё более и более удивлялся странному тону и расспросам горбуна.

– Балакирев, – ответил он, – не был только шутом. Он исполнял некоторые поручения императрицы, которые не понравились её мужу – императору. Когда умер император, императрица вернула его и определила рядовым в Преображенский полк.

– Да, это вечная история шута. Угождать одним, угождать другим, – голос горбуна звучал глухо под сырыми низкими сводами его подвала, – прикрывать интриги, носить любовные записки, караулить влюблённых, играть своей головой, отвлекать внимание подозрительного мужа или жены и потом погибнуть от удара ножом или отравы за то, что слишком много знаешь. – Он налил себе вина и залпом выпил.

– А что, – продолжал он, – шутов у вас тоже бьют, как собак?

– Нет, – возразил Сумароков. – Пётр Первый разве под сердитую руку… да всем равно попадало от него, даже светлейшему… Покойный император не занимался шутами.

– Да, – произнёс горбун, вставая, – а у нас смотри, – визгливым голосом продолжал он. С этими словами он обнажил свои руки и показал Сумарокову сине – багровые рубцы. – Шут, шут… – визгливо кричал он с налившимися кровью глазами. – Это забава господина Бирона… Теперь она императрица всероссийская… А он!.. Ха-ха-ха, – он расхохотался диким смехом. – Так у вас не бьют шутов? А?

– Не бьют.

На лице горбуна выступили красные пятна.

В своём сером кафтане с широкими рукавами он походил на гигантскую летучую мышь. Густые, длинные, чёрные волосы, в беспорядке падавшие ему на лицо, придавали ему дикий и зловещий вид.

Странный, суеверный ужас мало-помалу овладевал Сумароковым. Что‑то страшное чудилось ему за словами горбуна, как зловещее предсказание грядущих бедствий.

Но не успел он что‑либо сказать, как шумно отворилась дверь, и на пороге с хлыстом в руках показался Бирон. При виде его горбун издал злобный хриплый вой и забрался в угол.

– Пошёл вон, шут! – крикнул Бирон, подымая хлыст.

– Господин Бирон! – воскликнул Сумароков, весь бледный, порывисто вставая с места.

Бирон опустил хлыст.

– А-а! – произнёс он, глядя холодными глазами на Сумарокова. – Вы, кажется, мягкосердечны, господин камер-юнкер голштинского герцога.

Горбун, воспользовавшись удобной минутой, юркнул в двери. Бирон и Сумароков остались вдвоём.

XVII

– Императрица просила вас, – своим резким голосом начал Бирон, – сообщить мне дополнительные подробности.

Сумароков поклонился.

– Мне было поручено передать лично её величеству, – произнёс он.

Бирон угрюмо взглянул на него.

Это был первый русский, приветствовавший новую императрицу и привёзший ей важные вести. Под первым впечатлением, узнав, что Сумароков камер-юнкер голштинского герцога, чей сын является ближайшим наследником престола, Анна сухо и недоверчиво встретила этого гонца. Но, прочитав письмо графа Ягужинского, она была готова изменить своё отношение. Письмо Ягужинского придало ей много бодрости. Из этого письма она узнала, что против министров Верховного Совета существует партия тоже сильных родовитых людей – Черкасский, Барятинские, фельдмаршал Трубецкой, её родственники Салтыковы, духовенство в лице виднейшего члена Синода Феофана Прокоповича[33]33
  Прокопович Феофан (1681—1736) – русский церковный деятель, учёный, писатель. В 1704 г. принял монашество, был ректором Киево-Могилянской академии. В 1721 г. стал президентом Синода, с 1724 г. – архиепископ Новгородский. Один из сподвижников Петра I. Участвовал в организации Академии наук. После смерти Петра I стоял во главе так называемой «учёной дружины», которая объединяла прогрессивных писателей, отстаивавших петровские реформы.


[Закрыть], сам Ягужинский и много других, с которыми не очень‑то легко будет справиться верховникам. Под влиянием письма Анна хотела чем‑нибудь отблагодарить Сумарокова. Но этого не мог допустить Бирон. Он уже успел оценить стройную фигуру и красивое лицо русского капитана.

Не противореча Анне, он вместе с тем искусно заметил, что граф Ягужинский – одно, а его посланец – камер-юнкер голштинского герцога – другое, что надо быть осторожной, а все сведения лучше соберёт он, Бирон, и передаст императрице. Личное свидание излишне. Императрица всегда успеет наградить этого капитана, если его сведения и усердие заслужат того; Анна, по обыкновению, согласилась с Бироном и поручила ему поговорить с Сумароковым.

Ответ Сумарокова раздражил его. Ещё находясь сам в неопределённом положении и тревоге за свою дальнейшую судьбу, он уже злобно и ревниво относился ко всякой попытке приблизиться к Анне помимо его.

– Однако это приказ императрицы, – проговорил он. – Первый приказ первому своему русскому подданному, – с ударением добавил Бирон.

– Я повинуюсь, – сухо ответил, наклоняя голову, Сумароков. – Что угодно вам знать?

С едва скрываемой ненавистью глядел он в лицо дерзкого фаворита: чувство злобы и обиды росло в нём. Он видел себя не в положении верноподданного, принёсшего первым великую радостную весть, а в положении чуть ли не узника, допрашиваемого дерзким чужеземцем. Сумароков чувствовал себя глубоко униженным; кроме того, ещё в Москве он хорошо знал, что представляет собою этот сомнительный курляндский дворянин, но он видел теперь и понял, какую силу имеет этот Бирон при дворе герцогини и как будет трудно отделаться от него; и на одно мгновение, помимо своей воли, он пожелал удачи верховникам, требовавшим, чтобы Анна не брала с собой Бирона.

– Всё, что граф Ягужинский приказал вам словесно передать её величеству, – холодно ответил на его вопрос Бирон.

Этими словами Бирон ставил Сумарокова на место простого лакея, передающего слова барина.

Сумароков вспыхнул и резко сказал:

– Граф Ягужинский не приказывал мне, а как своего адъютанта и русского дворянина и единомышленника просил пренебречь опасностями и донести самодержавице всероссийской о том, что и от кого она ожидать может.

– Да? – с видимым равнодушием произнёс Бирон. – Так в чём же дело? Вы знаете, императрица ждёт: каждую минуту может приехать посольство Верховного Совета, а вы ещё ничего не сказали, – значительно добавил он.

Бирон словно играл с ним. Сумароков понял это, выпрямился и, слегка побледнев, ответил:

– Передайте её величеству, что верховники не хотят, чтобы вы ехали в Россию.

Бирон усмехнулся. Это он узнал из письма графа Рейнгольда. Сумароков заметил эту усмешку и, повинуясь злобному чувству, подумал: «Так я ж пройму тебя, бестия!» И громко сказал:

– Граф Ягужинский просил передать императрице, что в настоящее время, если не уступить верховникам, то ни он, ни его сторонники не поручатся за вашу голову, – медленно, с чувством глубокого удовлетворения закончил Сумароков.

И действительно, впечатление от этих слов могло быть приятно его униженному сердцу. Лицо Бирона позеленело, рот странно скривился, словно судорогой.

– Вас могут убить на дороге или казнить в Москве, – со злорадством продолжал Сумароков. – Вот что поручил передать мне граф Ягужинский.

– Это всё? – хрипло спросил Бирон.

У Сумарокова пропало всякое желание передавать детально все многочисленные советы Ягужинского. Он неопределённо махнул рукой. Бирон встал. Он уже овладел собою.

– А теперь, – начал он своим деревянным голосом, – от имени императрицы я должен сообщить вам, что в случае приезда министров императрица лишена какой‑либо возможности оказать вам покровительство… а они приезжают скоро… я бы советовал вам бежать сейчас же… Императрица ничего не будет иметь против этого. Со временем она наградит вас.

Он слегка поклонился и вышел, оставив в грязном, сыром подвале взбешённого Сумарокова.

«Бежать, – думал он. – Легко сказать! Но как? Где взять лошадей? Надо бы повидать Якова, да он остался на постоялом дворе».

Сумароков в волнении ходил из угла в угол по тёмному подвалу. Он чувствовал себя словно в западне. Недоброжелательное отношение к нему Бирона было очевидно, и Сумароков довольно верно истолковал эту недоброжелательность чужеземца – фаворита к русскому офицеру. Он видел также и безучастное отношение к нему новой императрицы.

«Какие тут награды! – с горечью думал он. – Унести бы только ноги. Знать, сильны верховники, что сама императрица боится их. Не проиграл ли граф Ягужинский?..»

Тревога за настоящее, опасения за будущее охватили Петра Спиридоновича. И действительно, положение его было из очень тревожных. Если бы он и убежал сейчас, он легко мог натолкнуться на посольство. Зная энергичный характер Василия Лукича, он мог ожидать не только унизительного ареста, но даже немедленной казни. Затерянный, одинокий, среди чужих людей, предоставленный самому себе, он, несмотря на своё мужество, почти упал духом.

В комнату вошёл Авессалом. Маленький горбун сел в угол, поджав под себя ноги, и блестящими глазами следил за Сумароковым.

– Что, хорош? – вдруг спросил он с тихим, злорадным смехом.

Сумароков остановился.

– Да, да, – продолжал горбун. – Вы ещё узнаете его, Россия не то, что Курляндия. Там есть где разгуляться его хлысту. Что шут Авессалом! Любая собака стоит его! То ли дело хлестать русских бояр.

Сумароков покраснел от гнева.

– Молчи, – закричал он, топнув ногой. – Ты забыл, что есть императрица!

Горбун злобно усмехнулся.

– А здесь его герцогиня Курляндская, – сказал он. – В чём же дело?

Сумароков понял, что горбун прав. В маленькой Курляндии герцогиня предоставляла Бирону делать всё, что было в её очень незначительной власти. В обширной империй Российской она предоставит ему то же…

Он стиснул зубы и замолчал. Если бы в эти минуты он мог вернуть недавнее прошлое, он отрёкся бы от Ягужинского и был бы на стороне верховников. А горбун продолжал:

– Она не оставит его. Она возьмёт его с собой… о, как попляшете вы!..

Сумароков хотел спросить его о многом, но не поспел. В коридоре послышались торопливые шаги, и в подвал вбежал Ариальд. Он был очень бледен. Глаза его сверкали, вся фигура выражала решимость и энергию.

– Господин камер-юнкер, – задыхаясь, произнесён он. – Вам надо бежать. Не спрашивайте меня ни о чём… Я знаю, что ваши враги близко, а здесь никто не защитит вас… Бегите!

Сумароков растерянно взглянул на него.

– Бежать, но как? – произнёс он.

– Авессалом, – повелительно произнёс Ариальд. – Ты должен помочь. Сейчас, – обратился он к Сумарокову, – к нам на двор прорвался ваш слуга. Его хотели схватить. К счастью, я увидел его и выручил. Я ведь немного понимаю русскую речь, я уже был при герцогине, когда здесь был резидент Бестужев. Ваш слуга остановился в предместье у старухи Ленд. Эту старую чертовку знает вся Москва. Вам надо только переменить костюм. Уже отдан приказ никого не выпускать из дворца.

Ариальд говорил торопливо, задыхаясь. Сумароков отступил на шаг и почти с ужасом глядел на этого смелого ребёнка.

«Никого не выпускать из дворца. Но ведь это прямое предательство», – пронеслось в его мыслях.

– Кто же отдал такой приказ? – глухо спросил он.

– Бирон, от имени герцогини, – коротко ответил Ариальд. – Но нельзя терять времени. Авессалом! – повелительно закончил он.

Но Авессалом уже копошился в углу.

Как ошеломлённый стоял Сумароков. Он едва верил своим ушам. Как! Его, привёзшего такую весть, его, предупредившего новоизбранную императрицу о кознях её врагов, его хотят отдать на жертву этим самым врагам! Этого он не мог ожидать.

Между тем Ариальд торопил его. Авессалом, видимо, охотно вытаскивал костюм из своего тайника. На минуту у Сумарокова мелькнула мысль отказаться от унизительного бегства с переодеванием, но он сейчас же подумал, что будет больше пользы, если он поторопится в Москву, всё передаст Ягужинскому, и, быть может, не будет ещё поздно начать действовать по-новому.

Авессалом вытащил тяжёлые меховые сапоги, кожаную куртку, подбитую собачьим мехом, плащ и шапку с наушниками.

Когда Сумароков переоделся, никто не узнал бы в нём блестящего офицера лейб-регимента. Он походил на бюргера средней руки, возвращающегося на свою мызу после деловой поездки в город.

– Благодарю, милый юноша, – произнёс он, крепка пожимая руку Ариальду. – Если встретимся в Москве – будем друзьями. Благодарю и вас, – продолжал он, протягивая руку Авессалому.

Горбун угрюмо подал ему руку. Сумароков положил на стол горсть золотых монет.

– Возьмите назад, – сурово сказал горбун. – Я не старьёвщик.

Сумароков несколько смутился, извинился, взял деньги и ещё раз крепко пожал руку горбуну.

– Я провожу вас, – сказал Ариальд. Они вышли.