Текст книги "Звезда цесаревны. Борьба у престола"

Автор книги: Надежда Мердер

Соавторы: Федор Зарин-Несвицкий
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 47 страниц)

– Мы знаем. Жену привёз в Москву трёхлетним младенцем человек оттуда, Грицко, – вставил Праксин.

– Знаю я вашего Грицка; он мне первый, раньше других, про хохлов рассказывал; с его слов я и стал о Малороссии помышлягь да туда стремиться, а уж как познакомился я с тёзкой, Хвёдором Бунчаком того мальца звать, который в монастыре-го у нас гостил, сплю и вижу на его родине побывать.

– Куда же он от вас отправился?

– К своим, в Питер. У него там много свояков в певчих при дворе. Голос у него богатейший, такой чистый да звонкий, заслушаешься. А начнёшь хвалить – обижается. «Такие ли у нас голоса! – говорит, – послушали бы вы нашего пастуха, Алёшку Розума, Розумихи сынка, так после него вам бы меня не захотелось и слушать». Мой Бунчак этой самой Розумихе дальним родственником доводится и наказывал мне непременно к ней в Лемеши зайти, когда я до их места дойду. «Она, – говорит, – вас уж устроит, если не у себя, так у которого-нибудь из соседей, все её у нас уважают; даром что бедная и на чужих ей часто приходится работать». По всему видать, что баба мозговитая, и если они там все такие, как она, стоит с таким народом поближе сойтись...

– При дворе теперь и окромя певчих хохлов много, – сказал Праксин. – Их Елизавета Петровна, цесаревна, возлюбила за голосистость. Сама петь мастерица.

– Знаем. У неё и духовник из хохлов. Не в мать она и немцев терпеть не может. Все мы про неё знаем, о ней есть кому рассказывать, за нею так крепко не присматривают, её так не сторожат, как Алексеева сынка...

– Меншиков, говорят, норовит на ней своего сына женить.

– Ну, этому не бывать! Ведь наши-то тоже не дремлют, – отрывисто проговорил Бутягин, злобно сверкнув глазами.

Узнав, что у них за гость, Лизавета вошла в комнату мужа, чтоб с ним повидаться, и, благословив их обоих, Ермилыч стал собираться в поход, не дождавшись крестника, который ещё спал крепким, сладким сном, вдоволь наплакавшись накануне вечером, прощаясь с матерью, перед тем как ложиться спать в последний раз в кроватку рядом с её постелью: по отъезде родителей он должен был жить с Грицком в мезонине.

– Пора, пора и вам отправляться, прикажите-ка запрягать лошадей, да и с Богом, пока не совсем ещё рассвело и некому на вас глазеть из окон, – говорил старик, поправляя сумку на плечах, надевая широкополую войлочную шляпу и беря поставленный в уголок толстый суковатый посох.

То же наставление повторил он и во дворе хлопотавшим у экипажей людям; затем, дружески кивнув вышедшим провожать его на крыльцо хозяевам, он, понурив голову, направился к воротам и вышел на улицу, затворив за собою калитку, в то время как выведенных из конюшни лошадей впрягали в карету, а Пётр Филиппович с женой вернулись в дом, чтоб в последний раз помолиться перед образами и обнять старушку Авдотью Петровну с Филиппушкой да поручить их обоих Грицку.

– Смотри же, если что, Боже сохрани, случится, заболеют или другое что, той же минутой присылай к нам нарочного в Петербург, – повторила в сотый раз тот же наказ Лизавета своему верному слуге.

– Да уж знаю я, не беспокойся, – угрюмо отвечал дрогнувшим от сдерживаемых слёз голосом Грицко. – Ничего у нас тут не случится, Бог даст, а вот как-то ты там!..

И, оборвав речь на полуслове, он, махнув рукой, отвернулся, чтоб не смущать свою возлюбленную паненку, как продолжал он называть Лизавету, несмотря на то что она уже десять лет была замужем и имела сына.

Солнце ещё не вставало, когда, вырвавшись наконец из объятий своего дорогого мальчика, Праксины выехали из дома по направлению к заставе.

Много людей в Москве в то утро тоже не спали и молились за них Богу перед образами с горевшими лампадами, в то время как они проезжали с мрачными мыслями и растерзанным сердцем по молчаливым и пустым улицам, мимо запертых ворот и домов с затворёнными ставнями. Разлука с сыном чуть было не поколебала в душе Лизаветы веру в Бога, и она спрашивала себя с тоскою, неужели она будет жить с таким тяжёлым гнётом на сердце? Не видеть дорогого мальчика, не знать, что с ним, что он думает, что делает... да это было для неё много ужаснее смерти! Не понимала она раньше, что он для неё, не могла себе представить, как будет пуста, скорбна и тяжела жизнь без него, как беспросветна! Хватит ли сил с нею бороться?..

III

Наступило лето; опал с деревьев красивый белый убор, и промеж потемневшей зелени уже кое-где краснелись ягоды и розовела на кустах смородина. Зацвели душистый горошек, шиповник и липа.

Демьяновна, высокая, стройная, смуглолицая женщина лет тридцати пяти, с красивым энергичным лицом и умными чёрными глазами, так увлеклась работой на огороде, что не замечала, как летело время.

Воздух был тяжёл и насыщен душистыми испарениями цветущих трав и деревьев, низко летали птицы, в соседнем пруду неистово квакали лягушки, куры беспокоились и тревожно сзывали цыплят, петух пел не вовремя, и по небу ползли тёмные тучи.

«Быть дождю... Надо бы до него убраться... Такой, может, польёт ливень, что до костей промочит того, кого застанет в поле... А в хате стекло выбито, писарь обещал принести бумагу заклеить, да и забыл, надо хоть тряпками заложить, чтоб горницу не залило по-намеднишнему», – думала Демьяновна, приставляя лестницу к старой развесистой яблоне, чтоб снять с неё замеченных накануне червей, с цветов на верхушке.

Но не успела она добраться до верхней ступеньки, как за плетнём, густо увитым повиликой и хмелем, раздался звонкий детский голос:

– Демьяновна! Демьяновна!

И кудрявая всклоченная головка маленькой девочки показалась над изгородью.

– Что тебе, Оксанка? – спросила Демьяновна, не слезая с лестницы и глядя сверху вниз на раскрасневшуюся от волнения девочку.

– Мамка приказала тебе сейчас к нам идти.

– Зачем? Я ещё детей обедом не кормила.

– Она говорит: до дождя не успеем убраться.

– Скажи твоей мамке, что у нас уговора не было в дождь к ней раньше назначенного времени приходить, да и не для чего: работа у вас – под навесом, не то что у меня, – заметила с присущим ей спокойствием и хладнокровием Демьяновна, не прерывая начатой работы и ловко снимая с листьев червей, которых она бросала в висевшую у неё на руке корзину.

Но девочка не унималась.

– Тятька серчает, всех разносит, мамка плачет... приди, Демьяновна, я одна боюсь идти в хату, – жалобно протянула она, не слезая с плетня.

– Экая напасть, – вымолвила с радушной иронией Демьяновна. – Ну, что с вами делать, подожди меня здесь, оберу эту яблоньку и пойду с тобой, остальные подождут. Беда моя, что всю детвору из дома услала за хворостом да за грибами, хоть бы Дашутка осталась...

Оксанка скрылась, но долго спокойно работать в этот день Демьяновне было не суждено: с дерева, на которое она долезла почти что до самой верхушки, она увидела идущего по дороге незнакомца в порыжевшей рясе, подпоясанной ремнём, на котором у него висел кувшин, выдолбленный из тыквы, для воды, а за плечами была котомка, из-под которой выглядывали носки обитых гвоздями сапог. Шёл он в лаптях, опираясь на длинный посох, в широкополой шляпе на голове и с большой дороги свернул на тропинку, прямо к хате Розумихи.

– К Ермилычу, поди чай, – сообразила она и живо слезла в дерева, чтобы выйти навстречу посетителю.

Она не ошиблась: странник, оказавшийся при ближайшем рассмотрении совсем ещё юным малым, с нежным и безбородым, как у девки, лицом, был послан к её жильцу Божьему человеку Ермилычу, из Москвы, с письмами и новостями. Шёл он и ехал, как Бог пошлёт. И, спасибо добрым людям, меньше чем в две недели совершил свой долгий путь: кто подвозил встретившегося странника на фуре, кто в бричке на волах, а за двести вёрст отсюда ему посчастливилось добыть местечко на козлах богатой барской кареты, едущей почти порожняком за какой-то паненкой за Киев.

– Войди, войди, паренёк, в хату. Сейчас за Ермилычем пошлём, вот только детки мои из леса вернутся. Он в монастырь пошёл. Каковы вести ты ему из России принёс? – спросила Демьяновна, вводя гостя в чисто прибранную хату, пропитанную острым ароматом сушившихся трав, повешенных в таком множестве на сволоке, что нельзя было разобрать вырезанную на нём надпись.

Посланец, перекрестившись перед образами, снял с себя котомку, положил её в уголок за печкой, распоясался и, опустившись на место, указанное ему хозяйкой на лавке перед столом, накрытым белой, как снег, и местами заштопанной скатертью из грубого домашнего холста, богато расшитой разноцветным узором, степенно вымолвил:

– Императрица Екатерина Алексеевна скончалась.

Демьяновна вплеснула руками.

– Да неужто ж? – вскричала она. – Ну, ты тут посиди да пожди меня, а я пошлю за Ермилычем... Такую ты принёс новость, что, чем скорее он про неё узнает, тем лучше будет... На беду, детки-то мои загуляли в лесу...

– Оксанка! Оксанка! – закричала она, выбегая на крыльцо. – Беги, моя золотая, в лес, скажи моим деткам, чтоб скорее который-нибудь из них бежал в монастырь за Ермилычем...

– Ермилыч с писарем у Филиппенка калякает. Писарь-то пришёл к Филиппенку за горилкой...

– Вот и ладно! Я сама за ним сбегаю, а ты скажи мамке, чтоб шла сюда мне подсоблять обед для гостя готовить... Завтра вам всё отработаю, а уж сегодня недосуг, не прогневайтесь.

Последние слова она прокричала уже с тропинки, на которую так поспешно выбежала, что не прошло и пяти минут, как всё местечко знало о смерти императрицы, и Ермилыч почти бегом бежал по узким тропинкам промеж изгородей, с утопавшими за ними в зелени и в цветах беленькими низенькими хатками, к хате Розумихи.

Сама же она, передав ему услышанную новость, оставила его на пути, чтоб бежать за провизией на обед гостю. В хате, кроме полкраюхи хлеба, ничего не осталось: всё детки подъели перед тем, как идти в лес. Приходилось побираться у соседей: у кого яиц выпросить, у кого мучки, у кого маслица за грибы и за хворост, который принесут дети, да в счёт за работу, которую она справит соседям, как только немножко управится. В долгу Демьяновна не останется, это все в округе знали, и нигде ей отказа не было. А пока она бегала за провизией и, вернувшись домой, топила печку, ставила борщ да месила галушки с помощью прибежавшей соседки, Оксанкиной матери, Ермилыч беседовал с посланцем, оказавшимся послушником монастыря преподобного Саввы, близким его знакомцем и отчасти учеником.

Хорошие вести услышал он от него: желание русских людей исполнилось, на престол взошёл сын замученного за православную веру царевича Алексея.

Услышав это, Ермилыч как подкошенный упал на колени перед образами и несколько минут кряду повторял прерывающимся от радостных слёз голосом:

– Слава тебе, Господи! Сжалился над Россией! Слава тебе!

– У меня к тебе письма есть, – объявил посланец, разворачивая котомку и роясь в ней, чтобы найти далеко запрятанные письма.

Их было два, оба из Москвы: одно от опального боярина Угринова, проводившего большую часть жизни в Троицкой лавре, а другое от Авдотьи Петровны, в котором заключалось письмо на его имя от Праксина из Петербурга.

Из-за этого-то письма и снарядили послушника Саввинского монастыря Константина в дальний путь. Содержание его охладило восторг Ермилыча. Пётр Яковлевич описывал ему придворные интриги, раздиравшие столицу, и подтверждал уже ранее пронёсшийся жуткий слух о намерении проклятого проходимца утвердить свою власть над Россией женитьбой нового государя на его дочери. Они были объявлены женихом и невестой.

– Ну, что? – спросила Демьяновна, входя в горницу с миской горячих галушек, которую она поставила перед гостем.

Но вместо ответа Ермилыч обратился с вопросом к последнему:

– Ты, паренёк, сюда надолго?

– Какое надолго! Мне приказано тотчас же назад идти с тобою, Фёдор Ермилыч. Сам отец настоятель наказывал не мешкать. Скажи, говорит, Ермилычу, что место его теперича не в далёких странах, а с нами в Москве.

– Сегодня же вечерком, значит, и пустимся в путь.

– Дай ты ему хоть в баньке попариться, ишь ведь пыли-то да грязи на нём сколько накопилось! – заметила Розумиха, посматривая с улыбкой на парня, с аппетитом уплетавшего галушки.

– Топи баню: успеет до вечера и помыться, и отдохнуть. Выйдем ночью: любо по холодку-то в поход выступать.

– Ладно, вот как придут детки, прикажу им баню топить. Да и тебе не мешало бы, Ермилыч, отдохнуть перед дорогой-то, схоронился бы ты в сарайчике, право, глянь-ка, сколько к тебе народу валит, – указала она на мужиков с высоким худым стариком во главе, шагавших со всех концов местечка к её хате. – Дозволь сказать, что ты в монастырь ушёл, замучат тебя разговорами. Ведь у нас, сам знаешь, как заведут беседу, готовы день и ночь калякать... И Сергач с ними! От этого скоро не отделаешься.

Но ведь Ермилыч сюда для того и пришёл, чтоб со здешним народом калякать, и жил он здесь шестой месяц, чтоб единомышленников себе найти, как же было ему не поделиться радостным известием с теми, с которыми делил горе и в которых находил сочувствие?

А с Сергачом у него чаще, чем с прочими, были разговоры. Человек этот был очень умён, невзирая на репутацию «блаженного», повидавший на своём веку много всего, побывавший в далёких странах и соединявший в себе философский ум с юношескою восторженностью воображения, имел большое влияние на своих земляков. До появления в Лемешах Ермилыча народ верил Сергачу слепо и принимал его фантастические рассказы за чистейшую и святейшую правду, но мало-помалу авторитет этот был поколеблен здравомыслящими речами розумихинского жильца, и всё чаще и чаще люди, напуганные или озадаченные страшными предсказаниями своего доморощенного пророка, шли за успокоением и разъяснением к новому учителю.

Таким образом удалось Ермилычу рассеять утвердившуюся здесь легенду о том, будто вместо настоящего царя Петра царствовал и неистовствовал под его личиной чёртов сын, до такой степени похожий на него обличьем, что одна только царица узнала оборотня, когда он вошёл к ней в опочивальню вместо настоящего царя, задержанного в плену у шведов, и будто она именно за это и была заключена в монастырь. Откуда принёс эту легенду Сергач, неизвестно, но он и сам в неё верил, и так сумел уверить в её справедливости земляков, что, когда Ермилыч сюда пришёл, все от мала до велика находились под обаянием этой чудной сказки. Когда по околотку разнеслось, что в Лемешах живёт человек из-под Москвы, по всему видать, дошлый, который самому Сергачу в глаза говорит, что слух об оборотне, царствовавшем много лет заместо царя Петpa, – выдумка, к нему стали стекаться люди издалека, и он этим пользовался, чтоб располагать эти чистые, невинные сердца к законному наследнику престола, сыну замученного царевича Алексея. Удалось ли ему убедить и самого Сергача в нелепости распространяемого им рассказа – на вопрос этот некоторое время ответа не находилось: побеждённый пророк после неудачных попыток подействовать силою убеждения на своего счастливого соперника куда-то скрылся, и в народе говорили, что он ушёл с наступлением весны в Иерусалим, однако предположение это оказалось ошибочным. Где именно пребывал он последние три месяца, неизвестно, но в тот день, когда Ермилыч вышел к народу на крыльцо, первое, что бросилось ему в глаза, было возбуждённое лицо Сергача со сверкающим взглядом.

Беседа завязалась такая оживлённая, что даже поднявшийся ветер с дождём не загнал ни одного из мужиков под навес: вся громада стояла с обнажёнными головами под ливнем, не замечая его, в страстном возбуждении, с минуты на минуту возраставшем, по мере того как Ермилыч рассказывал про нового царя, про его ум и доброту, про его преданность православию и всему русскому, про то, как он кинулся в пламя во время пожара, чтобы спасать людей, про его дружбу с благочестивой великой княжной, его сестрой, про его пристрастие к малороссам...

Слушая эти рассказы, народ плакал от умиления и крестился, однако, когда Ермилыч дошёл до надежд, которые такой царь должен возбуждать в сердцах каждого православного христианина, будь то русский или казак, безразлично, стали тут и там раздаваться сомневающиеся возгласы:

– Молоденек – ему без советчиков не обойтись...

– А главным-то советником – известно кто.

– Пирожник растреклятый, антихрист...

– Как царицей верховодил, с немцами заодно, так и теперь...

– Таперича надо появления царя Петра ждать из плена, – объявил Сергач таким уверенным тоном, что часть громады шарахнулась в его сторону.

– Царь Пётр умер, и ты это знаешь так же хорошо, как и все, зачем же людей морочишь? – строго возвышая голос, возразил Ермилыч. – Не слушайте его, ребята, сам дьявол учит его вас путать в такое время, когда надо о деле перетолковать, как нам нашего природного царя, сына замученного за православную веру царевича, на прародительском престоле удержать да от злых советников спасти!

В толпе произошло новое движение, на этот раз в сторону Ермилыча, на помощь которому вышла из хаты и сама Розумиха.

– Вся Россия верит, что царством с лишком двадцать лет правил оборотень, – один только ты этот слух замолчать хочешь, – снова возвысил было голос Сергач, но Розумиха заставила его смолкнуть.

– А хоша бы и правда, что настоящий царь к нам вернётся – из плена ли, из гроба ли, всё равно, на кого же тогда гнев-то его обрушится: на тех, кто за погубителя его, Меншикова, стоял, или на тех, кто об его отродье заботился, чтоб от зла его оградить? – вскричала она так громко, что голос её покрыл все прочие голоса. – А ты, смутьян, на кой шут сюда пожаловал? – обратилась она к смущённому Сергачу. – Сколько мне раз тебе повторять, чтоб ты и дорогу забыл на мой двор! Чего вы, глупые дурни, уши-то развесили на его сказки? В первый, что ли, раз он вас морочит? Божий человек хочет с вами про дело перетолковать, нам великую радость Господь послал, над сиротством нашим сжалился, дал нам настоящего царя от царского корня...

– Хорошо бы, кабы без Меншикова: он, бисов сын, и этого закрутит, как прежних...

– А вот мы с вами для того и совет держим, чтоб не дать тому бисову сыну нашим новым царём править, – возразил, энергично возвышая голос, Ермилыч.

– Что же мы можем отсюда поделать? Ты скажи, чтоб нам знать.

– А вот что: у многих из вас есть свои люди в столице и между служилыми людьми, и в войске...

– Как не быть, есть. Да бес их знает, в каких они таперича мыслях...

– Как мы им наказывали про наши вольности, что у нас отняли немцы, царице словечко замолвить, и вот до сих пор не слыхать что-то, чтоб их послушали...

– Мы, как отпускали их, строго-настрого им наказывали немцам не передаваться и душу свою всячески беречь от соблазна.

– Мы, когда москалям передавались от поляков, нешто мыслили, что к немцам под пяту попадём...

– Ведь это выходит: из огня да в полымя...

– Нам Долгоруков Михаил все наши вольности обещал вернуть...

– Всё у нас отняли и нашего Полуботка в темнице сгноили...

– Мы на слово царское понадеялись, а он нас обманул...

– Выпустили послов-то наших, да без Полуботка: его заморили...

– Нам такую обиду век не забыть!

– Мы потому и оборотню поверили, что в Петра изверились...

– Ты вот Сергача-то дурнем обзываешь, а он нам по сердцу речи держит...

– Мы царю Петру передавались, на его царское слово полагаючись...

– Он, царь Пётр-то, могуч был, в него вера была...

– Жестокий да сильный: с ним жить можно было...

– Мы на силу его надеялись...

– Мы бабьего царства не мыслили...

– У него был наследник, когда мы ему передались и на слово его царское полагались, что вольности наши порушены не будут...

– Так вот вы нам и помогите сына этого самого наследника Петрова поддержать!

Чтоб вставить эти слова в поднявшийся гомон, Ермилычу пришлось до крика возвысить голос.

– Да ведь младёшенек он, Ермилыч...

– Не царь, а царёнок...

– Нешто нам на такого полагаться можно?

– Кто его знает, что из него выйдет?..

– Может, совсем будет плох...

– Может, Меншиков уж и обвести его успел...

– Сам же сказывал, что на родной своей дочери задумал его женить.

Долго толковали они в том же духе, друг друга не слушая, и конца не предвиделось этому словоизлиянию. Не полдня, а целый год, может быть, надо было их слушать и осторожно наводить их мысли на дело, раньше чем добиться благоприятных результатов, и уже Ермилыч начинал отчаиваться, когда ему явилась на помощь Розумиха.

– Чего галдите без толку, дурни? С вами толком говорят, от вас совета да помощи ждут, а вы все вразброд: кто в лес, кто по дрова! – раздался её звонкий голос с крыльца, на которое она вышла и встала рядом с Ермилычем, который поспешил отойти в сторонку, чтоб дать ей одной беседовать с соседями.

– Да мы что? Мы не прочь ему помогать...

– Мы его узнали и верим ему, да только...

– А верите, так вместо того, чтоб без толку галдеть, обещайтесь во всём его слушаться и на земляков понасесть, которые в столице на царской службе, чтоб тоже ему верили... Ну, ты, Ханенко, ведь у тебя сын на царской службе? – обратилась она к одному из толпы.

– Как же, в драгунах, писал, что Фёдорыч, Котляревский, что при дочери Петра старшим лакеем, к нему очень милостив...

– А у меня брат – с самим батькой Констанцием в дружбе...

– А меня Филиппенко просил сынка на службу к царевичу Петру Алексеевичу отпустить...

– Так вот, пусть каждый из вас даст памятку Ермилычу, чтоб он разыскал ваших свойственников и ближних в Питере да знакомство бы с ними свёл... Покланяйтесь писарю, чтоб грамотки им отписал за вас, и пошлите гостинца какого ни на есть, потому как сухая ложка рот дерёт, а на чужбине и ржаная галушка покажется вкуснее медового пряника.

– Что ж, мы, пожалуй, напишем и скажем бабам, чтоб полотенцев да плахт получше из сундуков вынули... Ермилыч – нам человек знакомый, всю зиму мы с ним калякали о наших нуждах...

– Вот он с вашими земляками об этих самых нуждах ваших и поговорит и посоветуется, как при случае сделать, чтоб нашу беду повыше донести, чтоб знали те, кто помочь нам может... Новый царь у нас, слышь, теперь, и Ермилыч правду говорит, что быть переменам. Хоть и младенек, а всё же, поди чай, новых людей за собой к престолу потянет, а новые птицы – новые и песни.

– Какие же новые песни, когда Меншиков метит женить его на своём отродье? – заметил угрюмо один из стариков.

– Эх, старина, когда-то это ещё будет! Раньше шестнадцати лет нет закона венчать хлопцев, будь то из простых или сам царь, всё равно, а за четыре-то года много воды утечёт: царю может другая девица приглянуться, из более знатного рода, мало ли что может случиться! – возразила Демьяновна.

– Оно так-то так, – согласились, почёсывая затылки, слушатели.

– А если так, то и расходитесь с Богом. Готовьте посылки к землякам, да поторапливайтесь... Ведь ты думаешь сегодня в ночь, до зари, в путь пуститься, Ермилыч? – обратилась она к Бутягину.

– Да уж никак не позже, хорошо бы пораньше, если Господь поможет собраться.

Народ, обмениваясь впечатлениями, разошёлся по хатам, а Демьяновна с Ермилычем вошли в горницу, где раздавался храп уснувшего за печкой монастырского посланца, а хозяйские дочки, вернувшиеся из леса, обедали с трёхлетним братишкой.

– Идите, деточки, в огород. Нам тут надо с Ермилычем на прощание покалякать, – объявила им мать.

Девочки собрали остатки трапезы и увели Кирилку на двор, оставив Розумиху вдвоём с Ермилычем.

– А привыкла же я к тебе, Ермилыч, и скучно мне с тобою расставаться, – говорила она, облокотившись на стол против приятеля и, опираясь подбородком на ладони, пристально глядя на его худощавое, обросшее седой бородой лицо с умными глазами, точно ей хотелось покрепче запечатлеть в памяти черты этого лица. – Без лести скажу тебе, что такого, как ты, разумного и сердцем доброго мне ещё не доводилось встречать на земле. Никто мне таких ладных советов, как ты, отродясь не давал.

– Сама не без разума и без меня до всего додумалась бы, – заметил Ермилыч, тронутый до глубины души излияниями этой всегда сдержанной, как на словах, так и на деле, женщины.

Раз только видел он её растерявшейся от горя. Случилось это вскоре после его прихода сюда, когда любимый её сын, кроткий, трудолюбивый и не по летам смышлёный Алёшка, бежал к учителю своему, дьячку соседнего села, от рассвирепевшего пьяного отца, объявив, что домой ни за что не вернётся.

Фёдор Ермилович уже успел тогда оценить сильную душу и золотое сердце этой простой женщины, так терпеливо и мужественно сносившей тяжёлую судьбу свою, поднимавшей, без всякой посторонней помощи, многочисленное семейство. От вечно пьяного и изленившегося мужа она, кроме горя, ничего не видела и, чтоб накормить семью, работала на людей, причём держала себя с таким достоинством и выказывала так много ума и благородства в мыслях и правилах, что пользовалась всеобщим уважением не в одних Лемешах, а также и во всём повете. Издалека приходили к ней за советом. Ермилыч принял живое участие в её горе и отправился в село, где приютился беглец, чтоб лично познакомиться с его учителем и переговорить с самим Алёшкой. Убедившись, что юноша не из озорства покинул родительский дом, а потому, что ему было не под силу терпеть несправедливое гонение от родителя за непреодолимое влечение к грамоте, к письму и к церковному пению и что самое это учение он имеет твёрдое намерение употребить на пользу своим и себе, новый приятель Розумихи уговорил её не мешать сыну идти по избранному им пути.

Розумиха последовала этому совету, и с тех пор их дружба упрочилась с её стороны чувством благодарности и глубокого уважения.

Мало было людей, которых она считала умнее себя.

– Нет, Ермилыч, – отвечала она на его замечание, что в советах она не нуждается, – не со всякой бедой умею я справляться. С Алёшкой совсем бы я без тебя в отчаянье впала и, кто знает, может, сдуру совсем бы загубила судьбу моего хлопца. Кабы не ты, веки вечные ему бы стада пасти, а теперь он, может быть, поветовым писарем сделается, и уж тогда мне не для чего будет над чужой работой убиваться, как теперь. А что тяжело мне без него – это что говорить: дня не пройдёт, чтоб золотого хлопчика не вспомнила – таким он был мне подспорьем в хозяйстве, – прибавила она со вздохом.

– А ты, как уж больно засосёт тебе сердце по нём тоской, Богу молись да такими мыслями себя рассеивай, что терпишь ты для него же, для твоего дорогого мальчика, чтоб ему потом легче жилось. Кто знает, какую ему Господь судьбу готовит, он уж и теперь так ладно поёт на клиросе, что многие ходят в храм, чтоб его послушать. А службу-то церковную он не хуже самого батюшки знает. Из него не то что дьякон либо поп, а и архиерей может выйти отменный, его преосвященство, важные паны и пани у твоего Алёшки будут руку целовать, Демьяновна! – сказал он с добродушной улыбкой.

– Уж ты скажешь! – краснея от приятного смущения, вымолвила Розумиха, польщённая этой шуткой. – Шутник, право, шутник! И откуда у тебя такие мысли забавные берутся, что с тобою ни о чём и горевать-то нельзя?

– Ну, это я, действительно, пошутил, а что сущая правда, так это то, что хлопчик твой крепко тебя любит и спит и видит скорее доучиться и получше местечко в повете найти, чтобы помощь тебе оказывать. Как он про тебя расспрашивал, когда я к нему намедни приходил, как плакал, узнав про вашу нужду!

– Родимый! – чуть слышно проговорила сквозь слёзы Демьяновна.

– Ладный он у тебя хлопчик, скромный, умный, благочестивый. И другие дети у тебя добрые...

– Далеко им до Алёшки! – с досадой прервала она. – Один только он у меня такой вышел, всему свету на диво!

– И Кирилка у тебя добрый малыш. С земли не видать, а какой шустрый да понятливый.

– Ну, что про такого говорить? Совсем крошка, долго ещё от него помощи в хозяйстве не дождёшься. Да и девчатам до Алёшки далеко, выросли дылды дылдами, скоро надо замуж отдавать, а как вороны глупые, на всё их наставлять надо, сами ни о чём не догадываются. Вон целое утро по лесу шлялись, а много ли грибов принесли, посмотри-ка! – указала она на лукошки с грибами, стоявшие на лавке у двери. – У меня Алеханчик один столько-то набирал, а их целая орава по грибы ходила, и всего только грошей на шесть набрали. Я, бывало, когда он передо мною свой кузов высыплет, даже скажу: да к тебе грибы-то сами лезут в кузов, мой хлопчик! Пошлёшь за орехами – тоже нанесёт пропасть.

– Вот и Кирилка так же будет тебе служить. Помяни моё слово, что не хуже брата отличится.

– Зайдёшь, что ли, в Чемеры-то, отсюда идучи? – спросила она.

– Непременно зайду, не покину ваших мест, с Алеханчиком не попростившись и не подарив ему грошей на книжки. Вы ещё про меня услышите, если Господь по мою душу не пошлёт раньше, чем до Питера добреду. Я вашей ласки не забуду, не беспокойтесь, и вы меня не поминайте лихом, – прибавил Бутягин, поднимаясь с места и низко кланяясь своей собеседнице.

– Как тебя, Божьего человека, забыть! – проговорила она, не без труда сдерживая слёзы, подступавшие к горлу.

– Не забывай при случае мне весточку о всех вас посылать, куда – ты знаешь, можно и в Москве от боярыни Лыткиной Авдотьи Петровны обо мне узнать, и в Петербурге от Петра Филипповича Праксина, что при царе старшим камер-лакеем состоит.

– Знаю я, а уж теперь, как со всеми нашими там сойдёшься, можно и через них тебе о нас дать знать. Кто знает, может, так случится, что выхлопочешь местишко нашему Алёшке! Он – грамотный, а уж про его смышлёность и говорить тебе нечего, сам знаешь, какой он у меня хлопчик ладный. Ну, так куда-нибудь, хоть в писарьки, что ли, поближе бы только к нашему красному солнышку, сынку мученика царевича. Верный ему слуга будет, весь наш корень настоящим русским царям предан, и деток в таких чувствах ростам, чтоб немцев наравне с ляхами ненавидеть, а москали ведь одной с нами веры, и царь Пётр нас от мучительства папистов ослобонил...

С закатом солнца стали люди из Лемешей и из ближайших местечек приходить с узелками и с цыдулками для земляков в Питере.

И опять пошли разговоры про нового царя и про его деда, которого многие из присутствующих лично знали и не только видели, но и говорили с ним. Уже и тогда Меншиков (чтоб ему пусто было!) постоянно между царём и народом втирался. Бывало, такой минутки и не выищешь, когда бы его при государе не было: всё подсматривает, подслушивает да на ус себе мотает, а там, глядишь, по-своему решает, и выходит так, что царь милует, да псарь не жалует.

– Вот и таперича, поди чай, так же будет, – упорно твердили хохлы, озабоченно кивая чубами.

Тем не менее все соглашались, что не попытаться облегчить свою горестную судьбу было бы даже грешно. Чем чёрт не шутит, может, Ермилыч им выхлопочет то, чего они уже совсем отчаялись добиться, кто знает?

– Вот мы написали прошение царю, но ты постарайся на словах ему первым делом про обещание его деда напомнить, – сказал седой старик, старшина, подавая Ермилычу вчетверо сложенную бумагу с печатью, тщательно написанную поветовским писарем. – И объясни ты ему, малышу, что царское слово должно быть нерушимо. Мы деду его верили, мы на его силу надеялись, а он нашего Полуботка в тюрьме сгноил: это нам была обида горькая, так и скажи ему, новому-то, Петру Алексеевичу. Нам надо своего гетмана выбрать, и чтоб он утвердил, понимаешь?