Текст книги "Развод с императором. Исцелить дракона (СИ)"

Автор книги: Морвена Рейвен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 13 страниц)

Глава 4
Белые розы

После обеда я не вернулась в свои покои. Я не смогла бы сейчас сидеть в четырёх стенах, слушать тиканье каминных часов и считать минуты до того, как жизнь окончательно превратится в пепел. Арлена я отправила в его комнаты, взяв с него слово, что он не выйдет оттуда до ужина. Он подчинился, хотя я видела, как тяжело ему оставлять меня одну.

Я с грустной улыбкой поблагодарила богов за то, что они подарили мне такого чудесного мальчика. Я накинула тёплую шаль из серой шерсти, обмотала волосы простым платком, как делала давным-давно, в первые годы замужества, когда хотела пройти по дворцу незамеченной. В то время мы с Рейнаром часто так делали. Сбегали от советников в нижний город, покупали горячие лепёшки у уличных торговцев, сидели на парапете у реки, ели, обжигаясь, и хохотали. Я тряхнула головой, отбрасывая грустные мысли. Не позволяя себе вспоминать то, что причиняет мне столько невыносимой боли.

Как оказалось, воспоминания были ценными только для меня. Для моего драгоценного мужа они оказались шелухой.

Я спустилась по боковой лестнице, которой пользовались только слуги, и прошла через галерею к зимнему саду. Это было моё любимое место во всём дворце. Я всегда шла сюда, когда нужно было подумать и остаться наедине со своими мыслями.

Внутри всегда было тепло, пахло влажной землёй, цветущим жасмином и чуть-чуть сырым камнем от фонтана в центре. Там росли южные розы, которые цвели круглый год. Там стояли скамьи из белого мрамора, где я любила читать зимними вечерами.

Сегодня я тоже надеялась найти там успокоение. Я толкнула тяжёлую стеклянную дверь и шагнула внутрь. Меня окутало тёплым влажным воздухом, и я на мгновение прикрыла глаза. Запах цветов вновь стал острой булавкой, всаженной в самое сердце. Потому что этот запах ассоциировался у меня с счастьем, которое исчезло по щелчку пальцев.

Я устало провела ладонью по лицу, сбрасывая усталость. Пальцы дрожали. Я порадовалась тому, что здесь никого нет, а я могу позволить себе быть слабой.

Я пошла по главной дорожке, выложенной светлым камнем, не торопясь. Дышала прохладным воздухом и прятала озябшие пальцы в длинных рукавах платья. Гнала от себя воспоминания о горячих руках императора, бережно обхватывающих мои вечно холодные пальчики и согревающие в обжигающих ладонях.

Я свернула на боковую тропинку, которая вела к дальней оранжерее с белыми розами, где обычно не бывало никого. Я уже почти подошла к ней, когда услышала смех.

Женский смех. Я замерла на тропинке, скрытая от взглядов беседующих кустами цветущей камелии. Густые тёмно-зелёные листья и крупные розовые бутоны надёжно укрывали меня от любого взгляда. Поняв, что побыть одной не выйдет, я уже хотела развернуться и уйти, но тут до меня долетел первый голос. Я узнала его мгновенно, и у меня подкосились ноги.

Леди Аделина. Моя фрейлина. Внучка старого графа Морани. Я лично упросила Рейнара оставить её при дворе. Я привезла Аделину во дворец восемь лет назад, когда ей было пятнадцать лет и она была застенчивой, нищей и запуганной. Одевала её за свой счёт. Искала ей жениха. Два года назад сама стояла рядом на её свадьбе, благословляя на счастливый брак. У неё родилась дочь, которую назвали в мою честь.

– … а я вам говорю, что император всё рассчитал правильно, – мягкий, с кошачьими нотками голос Аделины царапал сознание, как скрежет когтей по стеклу. – Двадцать лет терпеть эту ледышку, которая даже понести толком не смогла, это надо иметь ангельское терпение.

– Аделина, ну что ты в самом деле, – второй голос был хоть и тихим, в нём слышался смех. Маркиза Катрина Дорелли. Восемнадцать лет при мне. Её мать умерла родами, и я заменила ей мать. – Она один раз родила мёртвого ребёнка, это не её вина.

– Один раз, милая. Один! – наигранно возмущённое восклицание. – А потом двадцать лет пустоты. Ни одного наследника. Ни одной беременности. Мужчине нужен сын от собственной жены, а не приёмыш от какой-то безымянной наложницы. И неизвестно, чей это на самом деле сын.

– Тише ты, – фыркнул третий голос, и у меня потемнело в глазах. Мирена. Моя старшая камеристка. Моя преданная Мирена, которая утром скреблась в мою дверь, спрашивая, как я. – Хотя между нами, девочки, об этом давно все шепчутся. Двадцать лет на императорском ложе, и ни разу и не родить наследника… Ну вы и сами всё понимаете.

Они тихо засмеялись. Втроём. И их смех был новым ударом в спину. Казалось, что моё сердце кровить больше не может. Ошибалась.

Я стояла, вцепившись пальцами в ствол камелии так, что под ногтями хрустнула кора. В ушах стоял звон. Я не узнавала своё собственное тело. Руки и ноги онемели.

Только в груди, в том месте, где ещё утром билось сердце, тлели угли моего сердца.

Мёртвый ребёнок. Мой мальчик. Мой единственный мальчик, которого я носила пять месяцев и которого похоронила в маленьком гробу в семейном склепе Аргендалов. Я никогда никому не говорила, что это был сын. Никогда. Только Рейнар и дядя Гастон знали.

– А истинная императора, – снова Аделина. – Вы её видели? Я столкнулась с ней в коридорах, когда её проводили к покоям. Ей лет восемнадцать, не больше. Свежая, как яблочко.

– Худенькая больно, – протянула Катрина. – Как только душа в таком тельце держится?

– Зато молодая и точно выносливая. Ей рожать и рожать. Император, говорят, хочет сразу троих, если получится. А я его понимаю. В его-то возрасте пора уже замок детишками заполнять и растить настоящих наследников, а не подкидыша. И не тащить до седых волос на себе холодную бабу, которая даже в постели, по слухам, как рыба.

– Это кто тебе сказал? – хихикнула Мирена.

– А вот сказали, милая. Сама же знаешь, что у стен есть уши. А последний год он к ней и не ходил почти. Все видели, как он в своих покоях ночевал. И правильно делал. Зачем мучиться с бесплодной, когда боги послали истинную?

– Ты-то откуда знаешь, что истинную послали боги?

– А кто же ещё? Пророк Аскольд, святой человек, видение видел. Так и сказал, что империю спасёт только истинная. А эта Валенсия, по сути, всю жизнь просто была на чужом месте. И на роли жены, и на роли матери. Родители её продали за титул, вот и весь разговор. Если по-честному, император с ней и не должен был жениться. Это ему отец навязал.

– Господи, Аделина, ну зачем ты так жёстко?

– А что жёстко, Катрина? Я же правду говорю. Вот ты мне скажи, положа руку на сердце, за что её любить? Что она такого сделала? Сидит, вышивает, улыбается своей вечной улыбочкой. В лаборатории своей вечно пропадает. Ни огня, ни страсти. Такую и бросить не жалко. У меня к ней, между нами, вообще ни капли сочувствия. Сколько она нам крови попила своим этикетом, сколько нравоучений.

– Ну это уж ты брось. Она к нам всегда была добра.

– Добра, – протянула Аделина с нажимом, и я услышала, как звякнула ложечка о чашку. – Добра, как хозяйка добра к своим собачкам. Погладила, покормила, отпустила гулять. Только собачки давно уже не маленькие и прекрасно понимают, что доброта кроет в себе выгоду. Помнишь, как она моего двоюродного брата не пустила на конкурс гвардии? Мол, ты не достоин. А кто она такая, чтобы решать?

– Так он же провалил испытания…

– Он провалил, потому что она его с порога не приняла. Всегда заносчивая, холодная и высокомерная. Пожалела меня. Как же. Играла на публику, чтобы в империи ползли слухи о её доброте. Вот и всё. Мне лично новая хозяйка нравится куда больше. Тихая, нежная, напугана как котёнок. Я, например, уже подумала, что хорошо бы ей подарить что-нибудь милое. Может, свой жемчужный гребень, помните, с розой? Она такая юная, ей подойдёт. А мне он давно надоел.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно. Девочки, пора уже думать о завтрашнем дне. Старая императрица сегодня к обеду ещё жена, а к вечеру уже пустое место. Зачем нам с ней вместе тонуть? Новая уже завтра будет раздавать милости, и я намерена оказаться в первых рядах. Советую и вам поторопиться, пока никто другой не занял наши места.

– А ты не боишься, что она всё-таки вернётся? Император вспыльчивый…

– Не вернётся.

Они засмеялись снова. А я стояла, как вкопанная, и смотрела перед собой на большой белый бутон камелии, усыпанный каплями от недавнего полива.

Восемь лет. Аделина была рядом со мной восемь лет. Мирена – восемнадцать. Катрина – шестнадцать. Я помнила, как каждая из них пришла ко мне. Помнила, какие платья на них были надеты. Какие у них были глаза, когда я впервые протягивала им руку. Помнила, как Катрина плакала у меня на плече после смерти мужа, три года назад. Как Мирена ночью дежурила у моей постели, когда я болела горячкой. Как Аделина обнимала меня в день своей свадьбы и говорила о том, что ближе меня никого нет.

У меня сжалось горло. Так, что стало нечем дышать. Ложь. Каждый день в этом замке был пропитан ложью.

Я сделала медленный, осторожный шаг назад, чтобы не хрустнула под ногой ветка. Потом ещё один. Я медленно отступала, намереваясь бесшумно уйти.

Я не могла сейчас выйти к ним. Если они увидят меня, если поймут, что я всё слышала, а у меня не хватит сил сохранить лицо. Я сделала третий шаг назад и натолкнулась спиной на что-то тёплое и живое. Я резко обернулась, зажав рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.

Передо мной, на узкой тропинке между кустами камелии, стояла Светлана. В том же самом светло-сером платье. С большими серо-голубыми глазами, полными слёз. И по её щекам, тихо и беззвучно, катились две дорожки.

Она всё слышала.

Она стояла здесь, рядом со мной, за этими же кустами, и слышала каждое слово. О подстилке. О пустышке. О бесплодной. О жемчужном гребне, который уже завтра утром ляжет на её туалетный столик.

Мы смотрели друг на друга в упор, в двух шагах, и я не могла отвести от неё взгляда. А она от меня. И в её глазах не было ни торжества, ни насмешки, ни превосходства. В её глазах был ужас. Такой чистый, такой детский, такой неподдельный, что у меня внутри что-то дрогнуло.

Она открыла рот.

Глава 5
Тот, кому нельзя верить

Я вскинула руку и прижала указательный палец к её губам, не давая произнести ни звука. Кожа у Светланы оказалась тёплой и мокрой от слёз. Она замерла, не дыша, глядя на меня округлившимися глазами.

Оленёнок. Большеглазый и испуганный.

За кустами камелии звенел смех. Насмешливый, громкий и бьющий мне в сердце острыми иглами. Каждая нотка смеха уничтожала меня.

Я медленно покачала головой и одними глазами показала Светлане на дальнюю тропинку, уводящую из оранжереи в противоположную сторону. Она едва заметно кивнула, давая понять, что будет молчать. Я опустила руку, подобрала подол платья, чтобы тот не шелестел о камни дорожки, и двинулась первой, стараясь ступать мягко, как в детстве, когда мы с братом подкрадывались к отцовскому кабинету подслушать взрослые разговоры.

Светлана шла за мной, почти след в след. Я слышала её частое и испуганное дыхание за спиной. И лёгкий шорох юбки, которую она приподняла точно так же, как я. Мы миновали заросли камелии, прошли мимо фонтана, где журчала вода. Только у дальней стеклянной двери, выходящей на крытую галерею, я позволила себе выдохнуть и немного расслабить напряжённые плечи.

Я толкнула дверь и первая вошла внутрь. Нас обдало холодным воздухом, от которого Светлана вздрогнула всем телом, зябко обхватив себя тонкими руками за плечи. На ней не было ни шали, ни накидки. В моём платье, в одном тонком шёлке, она стояла на сквозняке и мелко и часто дрожала, как осиновый лист. Я машинально сняла с себя серую шерстяную шаль и набросила ей на плечи. Руки сделали это раньше, чем голова успела сообразить. Девчонка подняла на меня свои глаза, а я в раздражении отвернулась.

– Ваше Величество, – прошептала она, и её голос дрогнул. – Послушайте меня, пожалуйста. Я должна вам сказать. Это не то, что вы думаете. Я сама не понимаю, как сюда попала. Меня привели, там был свет, и круг на полу, и они что-то говорили на незнакомом языке, а потом я очнулась уже в покоях, и пророк стал мне объяснять, что я чья-то истинная, и я пыталась…

– Не здесь.

Я двинулась по галерее в сторону дворца, и она засеменила рядом, спотыкаясь и путаясь в подоле платья. Меня злило и то, что этот оленёнок вызывал неуместные материнские чувства.

Каменные плиты под ногами были выстужены до ледяной корки. Мимо проплывали витражные окна с драконами старых императорских родов. Я знала эти витражи наизусть. Каждую линию, каждый цвет стекла, каждую свинцовую перемычку. Двадцать лет я ходила здесь. И счастливая, и грустная. Но ещё ни разу я не была разбита настолько. Ещё никогда моё сердце не стонало от такой невыносимой боли. Оно ещё ни разу в жизни не видело столько предательства. Будучи императрицей я не раз становилась невольной участницей дворцовых интриг, заговоров и ситуаций выход из которых казался неразрешимым.

– Пожалуйста, выслушайте меня… Я ничего плохого не хочу для Вас. Я…

Я резко остановилась посреди галереи. Она врезалась мне в спину и снова ахнула, отступив на шаг. Я обернулась. Мы стояли у узкого стрельчатого окна, сквозь которое падал серый свет зимнего дня. Её лицо при этом свете казалось ещё более юным, почти детским. На ресницах застыли крупные капли слёз.

Ей было восемнадцать. Меньше, чем нашему сыну.

Я смотрела в это лицо и чувствовала, как во мне борются две Валенсии. Одна рвалась выставить её прочь из дворца, выгнать с глаз долой, вернуть обратно в мир, откуда она взялась. Другая Валенсия молча смотрела на дрожащие плечи под моей шалью и вспоминала, как пророк одним тихим словом обрывал её голос. Как она испуганно косилась на него за обедом. Как моё платье висело на её тонких плечиках, и как кто-то в спешке подколол его булавками на талии, потому что своего у неё ничего не было. Для меня она была ребёнком, с которым я просто не знала, как себя вести. Злость и ревность боролись с жалостью и желанием защитить.

Но ревность оказалась сильнее. Я ещё не знала, насколько хорошо может играть этот оленёнок. Я восемнадцать лет не видела, что пригрела на груди змею. Каждая из этих троих тоже смотрела на меня так. Преданно. Открыто. Они заглядывали мне в рот с восхищением.

Это отрезвило.

– Светлана, – наконец произнесла я, и сама удивилась, как ровно прозвучал мой голос. – У меня разболелась голова. Я не в состоянии сейчас разговаривать. Ни с вами, ни с кем-либо ещё.

– Но я должна…

– Ничего вы мне не должны.

Я произнесла это тише, чем собиралась. Она замолчала, прикусив нижнюю губу. По щеке скатилась ещё одна слеза, и она торопливо, по-детски, смахнула её ладонью. Моя шаль на её плечах показалась мне огромной, как на девочке, надевшей мамин платок.

Я сделала шаг в сторону. Ещё один. Я уже почти дошла до поворота в главный коридор, когда поняла, что не могу уйти вот так. Я обернулась через плечо. Она стояла на том же месте, где я её оставила, прижав руки к груди, и смотрела мне в спину, продолжая плакать.

– Светлана.

– Да? – спросила девчонка с надеждой в голосе и шагнула ко мне.

Я поколебалась. Потом произнесла, тщательно подбирая каждое слово.

– Я дам один-единственный совет. В этом замке не верь никому. Никому, слышишь? Ни тому, кто подаёт воду, ни тому, кто шнурует корсет, ни тому, кто улыбается в лицо. Здесь все лгут.

Она смотрела на меня, и губы у неё дрожали. То ли от холода, то ли от слёз.

– А вам? – прошептала она. – Вам можно верить, императрица?

Я чуть не рассмеялась её наивности. Но вместо этого ровно ответила:

– Мне верить нельзя, девочка. Потому что я стою первая в числе тех, кто жаждет тебя убрать.

Она вздрогнула. Распахнула глаза ещё шире и прижала ладони к груди. Я напугала её. Но в моих словах крылась правда. Ревнивая женщина способна на многое. Я отвернулась и пошла прочь, больше не оглядываясь.

Глава 6
Дядя Гастон

До покоев я шла долго. Выбирала самые тихие коридоры, те, которыми пользуются только слуги и которыми я редко ходила раньше. Я позорно пряталась. Потому что я чувствовала, что если сейчас услышу ещё один подобострастный голос, увижу ещё один почтительный поклон, то не выдержу. Что у меня задрожат губы, и я сделаю то, чего не делала с похорон нерождённого сына. Заплачу при свидетелях.

Я свернула в последний коридор и едва не налетела на человека, стоявшего у высокого окна.

– Валечка, дитя моё.

Дядя Гастон. Герцог Вайре собственной персоной, в тёмно-синем бархатном камзоле с серебряной вышивкой, с белоснежными прядями волос, падающими на лоб. Его тёплые глаза смотрели с грустью и любовью, от которой последние барьеры, сдерживающие слёзы, рухнули. Мужчина протянул ко мне обе руки, и я шагнула к нему, не думая.

Он обнял меня так, как обнимал с моих семнадцати лет. Крепко, по-отцовски, положив одну ладонь мне на затылок, как маленькой, начав поглаживать. От него пахло, как всегда, сандалом и морем. Этот запах был запахом безопасности. Запахом дома. Запахом тех лет, когда мой настоящий отец был уже тяжело болен, а свёкор ещё не оправился от гибели жены, и по дворцу меня, перепуганную молодую императрицу, водил именно он. Объяснял этикет. Подсказывал на советах, когда промолчать, а когда вставить слово. Показал тайную дверь из моих покоев в библиотеку, чтобы я могла сбегать от назойливых фрейлин и погружаться в мир книг.

Он был рядом двадцать лет. Двадцать лет он был мне как отец.

– Ну, ну, – тихо проговорил он, гладя меня по спине. – Ну, не плачь, девочка моя. Я всё понимаю. Я узнал обо всём сегодня утром. Мне мальчик сразу прислал письмо.

– Арлен?

– Арлен. Просил меня быть рядом с тобой сегодня. Я весь день тебя ищу, Валечка. Сначала был у тебя под дверью. Потом мне сказали, что ты куда-то пошла. Я очень волновался, доченька.

– Я ходила в зимний сад, – я шмыгнула носом, чувствуя себя рядом с мужчиной глупой и разбитой девочкой.

– И правильно сделала. Там хорошо. Этот всегда был местом, где можно привести мысли в порядок. Помнишь, как мы любили ходить туда? – спросил с тёплой улыбкой в голосе.

Я кивнула, уткнувшись лбом ему в плечо. Помнила. Он водил меня туда в первый год замужества, когда я тосковала по дому и плакала от одиночества. Показывал каждый цветок, рассказывал, откуда его привезли, какая у него легенда. Научил меня названиям всех южных роз по-староимперски.

– Пойдём, – он мягко высвободил меня, взял под локоть и повёл по коридору. – Пойдём в твои покои. Я распоряжусь, чтобы принесли чаю с мятой. Ты ела что-нибудь после обеда? Нет? Вали, так нельзя. Я велю принести бульон.

– Я не смогу.

– Сможешь. Пару ложек. Пару ложек ради меня, старика. Ты же мне обещала, когда тебе было восемнадцать, что будешь меня слушаться во всём, что касается твоего здоровья. Помнишь этот уговор?

Я слабо улыбнулась. Он ответил такой же слабой улыбкой. Грустной и отеческой. В уголках его серых глаз собрались знакомые морщинки.

Мы дошли до моих дверей. Он открыл передо мной створку, пропустил меня вперёд, вошёл следом. Сам прошёл к камину, подкинул поленьев, поворошил угли медной кочергой. Я смотрела на его широкую, ещё крепкую для шестидесяти пяти лет спину, и чувствовала, как оттаивает что-то замёрзшее внутри. Хотя бы один. Хотя бы один человек в этом огромном холодном дворце остался рядом, не считая сына.

– Садись, – он кивнул на кресло у камина. – Садись, детка, и отогревайся. У тебя руки ледяные, я почувствовал. Ты же знаешь, что зимой нельзя ходить без перчаток по этим галереям. Вечно ты забываешь.

Он опустился в кресло напротив, не спрашивая разрешения, как делал всегда. Вытянул длинные ноги к огню. Помолчал. Я смотрела на его профиль, на благородную линию носа, на седую бородку, аккуратно подстриженную, и думала, что вот это лицо я помню лучше, чем лицо собственного покойного отца. Отца я помнила смутно и то больным и лежащим в постели. А дядя Гастон был всегда здоровым, бодрым, смеющимся. Каждый день на протяжении этих двадцати лет. Воспитывал с нами Арлена.

– Вали, – он заговорил не глядя на меня. – Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Но я хочу тебе сказать одну вещь. Даже не сказать. Попросить.

– Что?

Он поднял на меня глаза. В них была печаль и тоска, которые он разделял со мной.

– Не держи на Рейнара зла. Я знаю, сейчас это звучит невозможно. Я понимаю, как ты сегодня ранена этими новостями о разводе и истинной. Но и ты пойми, дочка, что он не в себе. Ты должна это понять. Истинность для дракона, это не то же, что влюблённость для человека. Это зов крови, зов древнего существа, зов зверя, который сильнее его самого. Он сейчас как отравленный. Он говорит слова не обдумав. За него говорит зов крови и тяга к истинной. Рей делает жесты, которые потом сам не сможет себе простить. Если бы ты знала, каким я увидел его сегодня утром в кабинете, когда он попросил меня заняться вопросом о разводе… Валя, он не находил себе места. Клянусь тебе теми, кого я больше всего люблю, а это вы все трое.

Я опустила глаза. От слов дяди Гастона легче не становилось. Всё так же сильно боль драла грудную клетку.

– Я никогда не видел его таким с тех пор, как ты потеряла ребёнка. Он повторял, что сожалеет. Рейнар не хотел, чтобы всё так вышло, но пророк Аскольд объяснил ему, что у него нет выбора. И у империи нет выбора. Валечка, девочка моя драгоценная, ты же знаешь, что на границах творится. Северные кланы напирают. Казна пустеет. Если Рейнар не получит силу истинной пары, через полгода от нас ничего не останется. Он выбирает между одной раненой женщиной, которую любил двадцать лет, и двумя миллионами подданных. Ты бы что выбрала, будь ты на его месте?

Я молчала. Он взял мою руку в свои сухие тёплые ладони и мягко сжал.

– Я не прошу тебя его простить. Это слишком тяжело. Но я прошу только одного – не ненавидь его. Ненависть сожжёт тебя, девочка. А мне будет невыносимо смотреть, как выгорает моя Валечка. Ты для меня как дочь, ты же знаешь.

– Знаю, дядя.

– И мальчик наш. Арлен сегодня за обедом чуть не наделал беды. Я испугался за него. Он слишком горяч, слишком похож на отца в молодости. Ты поговори с ним, Валечка. Он тебя послушает, а меня уже нет, он взрослый. Объясни ему, что нельзя сейчас делать глупости. Империя на краю. Если Арлен поссорится с отцом, если сделает что-то непоправимое, всё рухнет.

– Я уже говорила с ним, – я обхватила себя руками за плечи и отвернулась к камину.

– Поговори ещё. Ты же знаешь, какие они, мужчины Аргендалы. Упрямые как скалы.

Он улыбнулся. Такой знакомой, чуть лукавой улыбкой. И я, неожиданно для себя, улыбнулась в ответ. Впервые за этот невозможный, бесконечный день.

– Вот и хорошо, – он легонько похлопал меня по руке. – Вот и умница. А теперь я пойду распоряжусь насчёт бульона, и велю Мирене приготовить тебе ванну.

– Только не Мирене.

Это вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Он удивлённо поднял бровь и внимательнее стал смотреть на меня.

– Почему?

– Голова болит. От её болтовни ещё хуже будет. Пусть пришлют кого-нибудь потише, кто не будет щебетать так много.

– Как скажешь, девочка. Как скажешь.

Он поднялся, наклонился, поцеловал меня в лоб, как делал всегда, и направился к двери. У самого порога обернулся.

– Вали.

– Да, дядя? – я вновь постаралась улыбнуться, чтобы не выдать истинных эмоций.

– Если тебе будет совсем плохо ночью, ты приходи. Ты знаешь, где мои покои. Я плохо сплю в последние годы, до утра всё равно сижу с книгой. Приходи поговорить.

– Спасибо, дядя Гастон.

Он кивнул, ещё раз улыбнулся той самой печальной отеческой улыбкой и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я осталась сидеть в кресле, глядя в огонь. Горячие слёзы, которые я копила весь день, вдруг тихо покатились по щекам. Я их не вытирала. Пусть катятся. Здесь, одна, я могла себе это позволить.

Я думала о Рейнаре. Железном, гордом, не показывающем никому своей слабости. Значит, там, под ледяной маской, он ещё был моим мужем. Мой Рей. Значит, я не всё придумала за эти двадцать лет.

Я прижала ладонь к груди и прикрыла глаза. Впервые за сегодняшний день сердце билось чуть ровнее. Впервые появилась крошечная, тёплая, жалкая надежда.

Я поднялась с кресла и подошла к окну, когда дверь в мои покои с грохотом распахнулась. На пороге стоял Рейнар.