Текст книги "Развод с императором. Исцелить дракона (СИ)"

Автор книги: Морвена Рейвен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 34
Правда

Никто из нас не шелохнулся.

Дядя Гастон стоял на пороге. Улыбка его застыла. Он медленно, очень медленно поднял правую руку к груди, будто хотел поправить ворот камзола. Его пальцы скользнули под отворот и нырнули внутрь, к внутреннему карману.

– Арлен!

Выкрикнул Рейнар. Я не поняла, что произошло. Арлен рванулся через кабинет быстрее, чем я успела моргнуть. Он был драконом и умел двигаться быстро и бесшумно. Его рука перехватила запястье дяди Гастона в тот момент, когда из внутреннего кармана у того уже показались сухие пальцы, сжатые вокруг маленького, с ноготь, стеклянного флакончика.

Хруст.

Арлен сжал его запястье, и что-то там, зажатое в руке, треснуло. Дядя Гастон коротко, по-старчески вскрикнул, и флакончик вылетел у него из пальцев. Северин в два шага оказался рядом и поймал флакончик в воздухе.

– Держи его, – коротко бросил он Арлену.

Арлен уже держал. Второй рукой он перехватил дядю Гастона за воротник и поволок от двери к середине кабинета. Северин подскочил к одному из стражников:

– Верёвку. Любую. Шнур от портьеры снимите.

Стражник кинулся к окну. Шнур был толстым и шёлковым. Северин выхватил его, обернулся.

– Поставьте его на колени, принц.

Арлен надавил дяде Гастону на плечо. Старик осел, как подрубленный. Арлен заломил ему руки за спину, Северин быстро и ловко обмотал запястья шнуром. За двадцать секунд Гастон был полностью обездвижен.

Северин поднёс флакончик к свету, понюхал, не вынимая пробки. Хмыкнул.

– Тот же яд, что и в других случаях. У Вас был один запас, герцог? Или есть ещё?

Дядя Гастон молчал. Он тяжело дышал. Улыбка с его лица наконец сошла. Оно стало пустым и безразличным.

Рейнар сидел в кресле. На его виске билась жилка. Он смотрел на дядю Гастона долго, очень долго, и в этом взгляде не было ничего. Никакой ярости. Никакого удивления. Никакой боли. Только холодная пустота.

– Вали, – тихо произнёс он, не отрывая от дяди взгляда. – У тебя есть зелье правды.

– Есть.

– Принеси, пожалуйста. Сам он не заговорит.

Я вернулась в кабинет с флаконом в руках через пять минут. Я подошла к креслу Рейнара, поставила синий флакон на столешницу перед ним.

– Трёх капель будет достаточно, чтобы он сказал правду.

Рейнар взял флакон. Отмерил сам, глядя в лицо дяде.

– Арлен.

Арлен шагнул вперёд, запрокинул старику голову назад за подбородок. Северин помог разжать челюсти. Рейнар сам, своей слабой рукой, медленно влил зелье правды в раскрытый рот Гастона.

Тот проглотил, потом закашлялся. Потом его лицо исказилось, задёргалось, и на секунду мне показалось, что зелье сейчас его убьёт. Но он выдержал. Жилы у него на шее вздулись, потом опали. Глаза расширились. Зелье начало действовать. Рейнар подался к нему, сжав пальцами подлокотники.

– Имя, – зарычал, выдавая свои истинные эмоции, которые старательно прятал за маской безразличия.

– Гастон Вайре, – выдохнул дядя.

– Ты двадцать лет травил меня?

– Двадцать четыре года, – хохотнул Гастон, довольно улыбаясь.

У меня похолодели пальцы.

– Почему?

Дядя молчал. Мышцы на его лице дёргались, он боролся, я видела, как он борется. Зелье правды ломало язык. Но он старался ему противиться.

– Почему? – повторил Рейнар тише.

И тут дядю Гастона прорвало. Это было страшно.

Его лицо медленно, на моих глазах, превратилось в лицо другого человека. Того, которого я не знала. Я знала доброго старика, который водил меня по дворцу, когда я была молодой императрицей. Сейчас его лицо было искажено от ярости и ненависти.

– Почему? – прошипел он. – Спрашивай, щенок. Спрашивай. Я долго ждал, когда ты мне этот вопрос задашь.

Я увидела, как Арлен теряет контроль. Руки и лицо покрылись чешуёй. Я сместилась в сторону и накрыла его ладонь пальцами, успокаивая.

– Аргендалы должны были кончиться. На отце, которого я уговорил жениться на своей сестре. Это мой отец должен был носить корону, Рейнар. Мой дед. Мой прадед. Это наш род стоял у истоков империи, пока твой прадед не устроил пир и не подлил им того же яда, что я подливал тебе. Какая ирония. Двести лет. Двести лет моя семья ждала отомщения. И я ждал. С колыбели, Рейнар.

Он рассмеялся. Сухо, неприятно. Безумно.

– Я вошёл во дворец, когда твоему отцу было восемнадцать. Я играл мудрого юношу из хорошего рода. Я стал ему другом. Я познакомил его со своей сестрой. Моя сестра была хороша собой, а у меня был план. Моя сестра родила тебя. Твоя мать, Рейнар, моя сестра. Я твой дядя. Настоящий. Кровный. Потом твоя мать умерла в родах, и я её не жалел, потому что её главная задача уже была исполнена. Она смешала нашу кровь. Когда ты женился на Валенсии, – продолжал дядя Гастон, – я понял, что могу умереть, так и не отомстив. Эта девочка, – он мотнул головой в мою сторону, не глядя, – была слишком здорова. Слишком крепка. Слишком красива. Вы были слишком влюблены. Если бы вы двое родили троих-четверых детей, мои планы рухнули бы. Наследник у вас уже был, от случайной девки. И я его оставил, потому что он мне был нужен. А от тебя, Валенсия, не должно было родиться ни одного.

Он посмотрел на меня впервые за весь разговор. Он улыбался так безумно, что мне стало страшно.

– Поэтому я двадцать лет поил тебя отваром, который ты считала моим подарком. Мятный сбор для успокоения, помнишь? Ты пила его каждое утро, Валечка. Двадцать лет. В нём было тридцать трав. И одна из них, незаметная, но очень действенная. Корень бесплодника из северного болота. Медленный. Мягкий. Не отравляет, не ломает здоровья. Просто не даёт приживаться жизни.

Мне показалось, что пол ушёл из-под ног. Я закрыла рот ладонью, чтобы не закричать.

– Но ты, Валенсия, оказалась упрямой, – продолжал дядя Гастон, покачав головой. – Один раз ты всё-таки понесла. Помнишь? Вы скрывала ото всех беременность, я узнал только на пятом месяце. Ребёнок был крепкий. Слишком крепкий. И тогда я, милая, сварил тебе другой чай. Ромашка и малина. Я сам принёс его к тебе в постель, когда тебя тошнило. Я сам сидел у твоей кровати той ночью.

Я помнила. Я закрыла глаза. Я помнила, как я проснулась ночью от того, что ребёнок перестал шевелиться. И рядом со мной, на кресле у моей кровати, спал дядя Гастон с книгой на коленях. Я разбудила его, сказав, что не чувствую дитя. Он обнял меня, и кричал на слуг, чтобы те немедленно бежали за лекарем.

– Это был ты, – выговорила я. – Это ты. Мой мальчик.

– Я, Валенсия. Я! – ответил с гордостью. – Разве я мог допустить рождения этого ребёнка?

Арлен за его спиной издал низкий, горловой звук, от которого у меня задрожали кости. Северин у стены коротко бросил:

– Принц. Не сейчас. Пусть договорит.

Рейнар сидел в кресле как каменный. Только у губ его залегли две новые, глубокие складки.

– И истинная, – произнёс он ровно, не повышая голоса. – Истинная, Гастон. Рассказывай.

– Истинной не было, – тот рассмеялся. – Никакой. Эта девочка, эта Светлана, обычная девочка из другого мира. Ни капли драконьей крови, ни капли магической совместимости с тобой. Обычный человеческий ребёнок, которого мы выдернули из её мира.

– А метка?

– Нарисованная. Краска из панциря морского слизня. Держится на коже год, потом смывается. Она сама не знала, что у неё на коже метка, нарисованная нами.

– А я? – хрипло произнёс Рейнар. – Я видел метку. Я узнавал запах. Я физически не мог на неё не смотреть. Это не подделаешь.

– Подделаешь, милый мой племянник. Ещё как подделаешь.

Дядя Гастон улыбнулся. Так улыбаются учителя, когда объясняют что-то глупому ученику.

– Приворот на крови. Самой простой, самой старой рецептуры. Я брал у девочки кровь по капле и добавлял в твой чай. Каждое утро последнюю неделю до её появления. Ты пил и не замечал. Когда ты её увидел впервые, в тебе уже было столько её крови, что твой дракон посчитал её своей истинной. Дракона проще обмануть, чем ты думаешь. А простая травка способна отбить его способность чувствовать истинную. Запах медуницы с перцем. Я сушил её в своих покоях, потом окуривал спальни императора и императрицы по ночам, пока вы спали. Эта травка подавляет связь. Ту самую, которую вы, драконы, зовёте истинностью. Если она есть, её не видно. Она спит. Я глушил её у вас всех с рождения. Твои родители, Арлен, почти наверняка истинные друг другу. Если бы их связь проснулась, мой яд не взял бы Рейнара.

– Мы истинные? – шёпотом произнесла я.

– Почти наверняка. То, как ты всегда чувствовала, когда он ранен. Помнишь, ты всегда знала раньше, чем приносили весть?

– Дальше, – глухо сказал Рейнар. – Всё, что ты сделал. Всё. До конца.

И Гастон сыпал.

Он сыпал, и каждое его слово било меня молотом.

Северный набег в году, когда Арлену было двенадцать, который едва не стоил Рейнару жизни, оказался подстроенным. Гастон сам послал гонца к кочевникам.

Старший повар дворца, умерший два года назад из-за остановки сердца, был отравлен Гастоном, потому что начал замечать, что в чашку императора добавляется не та специя.

Моя любимая лошадь, которую я получила от свёкра в подарок и которая упала на охоте, сломав мне ключицу и чуть не убив, была отравлена Гастоном перед охотой.

Два выкидыша, которые я пережила после первого, потерянного, были его работой. Я даже не знала, что это были беременности. Они прерывались в первые недели, я считала их сбоями.

Аскольд, верховный пророк, был его человеком с юности.

Он продолжал и продолжал. Он говорил ровным, размеренным голосом, будто читал книгу. Зелье правды развязало ему язык, и теперь он не мог остановиться. Ему самому, я это видела, было уже сладко говорить.

Наконец он замолчал.

В кабинете стояла тишина, от которой звенело в голове.

Рейнар положил ладонь на стол. Пальцы у него дрожали.

– Уведите, – произнёс он тихо.

Северин шагнул ближе.

– Куда, Ваше Величество?

– В нижнюю темницу. Он будет жить там столько, сколько боги дадут ему жизни. Без света. Без звука. Один. Питание и питье раз в сутки.

– Рейнар, – подал голос дядя Гастон, и в первый раз я услышала в нём что-то похожее на страх. – Рейнар, убей меня. Не делай этого. Убей.

Северин кивнул стражникам. Те вошли, подняли Гастона за локти. Он упирался. Первый раз за всю эту ночь он упирался. Он шипел, и плевался, и выкрикивал последние проклятия.

– Аргендалы! Гнилой род! Вы все сгниёте! Твой мальчишка, Валенсия, от случайной бабы, я его терпел только потому, что он мне был нужен! Ваши дети, если боги вам их дадут, будут проклятыми!

Его голос затих в коридоре.

Хлопнула дверь.

В кабинете снова повисла тишина. Ещё более тяжёлая и удручающая. На душе было тяжело. Теперь нужно было учиться жить с этой правдой.

Глава 35
Сад

Прошло две недели. Две тяжёлые, невероятно долгие недели.

Утром я приходила в покои Рейнара с подносом зелий. Я знала наизусть все его дозы, их порядок и интервалы, с которыми стоило их давать. Сначала тонизирующее на шиповнике. Через четверть часа восстанавливающее с горицветом. Через полчаса мазь на рану, которая уже почти затянулась, оставив только розовый рубец. Ещё через час была растирка для ног мазью из вытяжки из красного перца и пчелиного воска. Я массировала ею его мёртвые мышцы от стопы до бедра по четверть часа на каждую ногу. Потом укладывала его на бок, разминала поясницу, простукивала вдоль позвоночника кончиками пальцев. Он глухо стонал. И порой мне казалось, что вовсе не от боли. Потому что муж старательно натягивал одеяло на бёдра.

Потом Арлен отвозил его в кабинет, где Рейнар проводил не больше двух часов. Он бы закопался в бумагах, но я запрещала напрягаться.

Я всё делала молча. Я не разговаривала с ним ни о чём, кроме лекарств. Он пытался. Он не бросал попыток поговорить со мной и вымолить прощение. По одному, по два слова в день. Тихо, осторожно.

– Вали, я…

– Прикрой глаза, пена попадёт, – прерывала его, намеренно сильнее вспенивая мыло.

– Вали, послушай…

– Повернись на бок. Я разомну поясницу, – резко рубила, надавливая на бок сильнее.

– Вали, дай мне одну минуту. Одну.

– У тебя пульс сегодня ровнее. Это значит, что сегодня я могу дать тебе половину дозы тонизирующего. Совсем скоро будем обходиться без него.

Я говорила спокойно. Без вызова. Без холода.

Он сдавался каждый раз. Откидывался на подушки, закрывал глаза, и я видела, как у него у виска бьётся жилка. Но он не настаивал. Он, кажется, понял, что я ещё не готова. Что если он станет дожимать, я уйду и не вернусь. Поэтому он ждал. Молча.

Ноги начали его слушаться через неделю. Но лишь к концу второй недели Рейнар мог пройти от кровати до окна, опираясь на меня или Арлена.

Дракон в нём спал.

Я поняла это в первую же ночь после разоблачения, когда села у его постели и положила ладонь ему на грудь, как делала часто в первые дни болезни, чтобы послушать, как бьётся сердце. Его внутренний зверь не смог пережить остановки сердца хозяина и лёг в самую глубокую спячку. Книги, которые я читала, обещали, что дракон проснётся через год иди два, когда будет уверен в том, что ему больше не грозит опасность.

На пятнадцатый день я пришла в зимний сад.

Я не была там с того дня, когда услышала за кустами камелий разговор трёх своих фрейлин. Я обходила сад стороной, будто боялась, что снова могу услышать что-то не то.

Сад меня встретил тем же запахом. Влажная земля, жасмин, сырой камень у фонтана. Я прошла по главной дорожке, мимо тех самых камелий, в которых пряталась месяц назад, до дальней оранжереи. Там за аркой, в нише у фонтана из белого мрамора, была моя любимая скамья. Я села на неё, положила руки на колени, опустила голову.

Фонтан журчал тихо и ровно. Сверху, через стеклянный купол, падал ровный зимний свет.

Я сидела так долго и не думала ни о чём. У меня впервые за месяц не было срочных дел.

Я услышала шаги и не обернулась. Я знала, кому они принадлежат.

Северин сел рядом. Не спрашивая. Он всегда так делал. Просто садился, молчал, ждал, пока я сама начну разговор, если захочу.

Какое-то время мы молчали.

– Я нашёл тебя по запаху жасмина, – наконец сказал он тихо. – Нея сказала, что ты здесь.

– Хорошая девочка.

– Очень.

Снова молчание.

– Как он сегодня? – спросил Северин.

– Ноги держат. Дошёл от кресла до окна сам. На совете просидел два часа, не устал. Совсем скоро вернётся к прежней жизни.

– Хорошо.

– Да, – я кивнула.

– Валенсия, – голос мягкий.

– Да?

– Я уезжаю.

Я подняла голову. Посмотрела на него. Он смотрел прямо перед собой на фонтан.

– Когда? – сердце сжалось, он стал мне хорошим другом, я не хотела с ним расставаться.

– Через три дня. И я хотел попросить тебя об одном, Валенсия.

– Попроси, – я мягко улыбнулась. – Я перед тобой в долгу.

– Поедем со мной.

Я медленно повернулась к нему. Он теперь смотрел. Глаза синие, спокойные, без жадности, что я ловила у него в южном городке. Просто усталые и честные.

– Северин.

– Дай сказать. Я всё обдумал за эти две недели, и я говорю тебе то, в чём уверен. Я знаю, что ты любишь своего мужа. Я никогда не думал, что эта любовь не уйдёт. Я не жду твоей любви. Я не настолько глуп.

Он помолчал.

– Я вижу, как тебе тяжело видеть его таким. Как ты страдаешь, пытаясь сохранить остатки достоинства.

Я хотела возразить. Я промолчала.

– Поедем на юг, Валенсия. На месяц. На два. Насколько захочешь. Я не буду тебе навязываться. Я просто буду рядом с тобой.

Я молчала несколько минут, а потом покачала головой:

– Не могу. Я не могу от него уехать.

Он медленно повернулся ко мне. Его глаза были так близко, что я видела в них золотые крапинки у зрачка, которых я раньше не замечала.

– Валенсия.

– Да?

– Позволь мне одно. Только одно. И я уеду спокойно.

Я не успела спросить, что.

Его рука поднялась и запуталась в моих волосах на затылке. Он подался ко мне, и я замерла, не понимая, что делать, и в ту самую секунду, когда его губы должны были встретиться с моими, он развернул мою голову чуть в сторону и прижался губами ко лбу.

– Прощай, Валенсия, – шепнул он мне в кожу. – Будь счастлива. Пусть даже не со мной.

И в этот момент снаружи, за стеклянной стеной зимнего сада, раздался рёв.

Низкий. Рвущий воздух. Такой громкий и ревнивый, что заложило уши. Северин не успел отстраниться.

Его оторвало от меня невидимой силой и отшвырнуло к фонтану.

Я обернулась.

И увидела разъярённого Рейнара, который стоял сам. Без кресла. И без опоры. В одной домашней рубашке и плаще, накинутом наспех. Волосы растрёпаны, будто он шёл очень быстро. Лицо белое. Зрачки вытянуты в вертикальные щели, и по виску бежала тонкая серебристая волна чешуи.

Его дракон проснулся.

И он смотрел на Северина так, что я поняла. Ещё одно движение, ещё один жест, и в этом саду прольётся кровь.

Глава 36
Метки

Рейнар смотрел на Северина, и в его серых глазах не осталось ничего человеческого. Только дракон. Только бешеная, голодная ревность мужчины, который едва не потерял своё сокровище.

– Я убью тебя, если ещё раз увижу – произнёс он низким, вибрирующим голосом, от которого задрожали стёкла оранжереи.

Северин медленно поднялся с мраморного пола. Он не отряхнулся, не поправил одежду. Посмотрел на Рейнара долго, прямо, без страха. Мужчина выдержал этот тяжёлый взгляд и слегка склонил голову.

– Рад, что Вы встали на ноги.

Северин перевёл взгляд на меня. В его синих глазах мелькнула тень горькой, усталой улыбки. Без обиды. Без сожаления. Северин отвернулся и широким шагом вышел из зимнего сада, не оглядываясь.

Я осталась сидеть на скамье, прижав пальцы к губам. Сердце колотилось где-то в горле. Я не успела ни крикнуть, ни остановить, ни объяснить. Я медленно перевела взгляд на мужа.

У меня отнялась речь, я забыла все слова. Рейнар стоил в пяти шагах от меня. Он пришёл сюда без кресла. Впервые с момента отравления он ходил без опоры. Сам.

Я видела, как дрожат у него колени, как он едва держится на ногах. Но не падает, потому что внутри него проснулся зверь, который дал ему силы.

Я поднялась. Хотела шагнуть к нему, чтобы он не рухнул прямо здесь, среди камелий. Но Рейнар двинулся на меня первым.

Мужчина пересёк сад в три широких шага, которые дались ему с видимой болью. Подошёл ко мне вплотную. Я задрала голову, чтобы смотреть ему в лицо, и у меня перехватило дыхание. Он дышал тяжело. Серые глаза всё ещё были драконьими, с вертикальными зрачками.

Ревность плескалась в его глазах. Такая обжигающая, что у меня подогнулись ноги.

– Рей, – выдохнула я, подняв руки, чтобы удержать его за плечи. – Тебе нельзя…

Он не дал договорить. Наклонился, подхватил меня на руки. Одним движением, как делал сотни раз за двадцать лет. Я ахнула, вцепилась пальцами в его плечо.

– Рейнар, опусти меня. Ты упадёшь. Ты же…

– Молчи, Вали. Молчи, пока я способен держать себя в руках!

Его голос был хриплым и низким. Он произнёс слова сквозь зубы, уже шагая к выходу из сада. Я видела, как у него на виске бьётся жилка. Видела серебристую чешую, которая появлялась и исчезала. Он упрямо нёс меня к замку.

– Рейнар, ты себе навредишь, – я положила ладонь ему на щёку, пытаясь заглянуть в любимые глаза. – Рей, поставь меня на ноги, я пойду сама.

– Нет.

Одно слово. Короткое, резкое. И я замолчала. Потому что поняла, что спорить сейчас с ним бесполезно. Проснувшийся дракон не отпустит меня до тех пор, пока не почувствует, что я в безопасности и рядом. Что я полностью принадлежу ему. Каждой клеткой тела.

Он донёс меня до императорских покоев.

Стражники у двери вытянулись, увидев меня на руках у императора, и быстро отвели глаза. Рейнар толкнул дверь плечом. Прошёл к кровати, опустил меня на шёлковое покрывало. И только тогда, после того, как моя спина коснулась мягкой ткани, он позволил себе опереться рукой о столбик балдахина.

Его грудь тяжело поднималась и опадала. Ноги заметно дрожали. По вискам скатывались капли пота.

– Рей, – я попыталась подняться, чтобы усадить его на кровать. – Тебе нужно сесть. Ты перенапрягся.

– Нет, Вали.

Он перехватил мою руку и снова мягко, но непреклонно опустил меня обратно на подушки. А потом сам, цепляясь рукой за столбик, сел рядом. Близко. Так близко, что его бедро прижалось к моему. Он поднял обе ладони и обхватил ими моё лицо.

– Посмотри на меня, персик.

Это давнее, домашнее, забытое обращение ударило мне в грудь так, что я задохнулась. Я посмотрела на него. И увидела, как зрачки у него медленно, неохотно возвращаются к человеческой форме.

– Я едва не убил его, – прошептал он. – Я так приревновал тебя, моя девочка.

– Рей…

– Когда я увидела, как он тянется к твоим губам… Ты позволила ему тебя поцеловать!

Он замолчал. Закрыл глаза. Я видела, как у него дёрнулась жилка на виске.

– Я бы убил его, Валенсия. Я бы сжёг его прямо там, среди камелий.

– Он и не собирался меня целовать в губы, – тихо сказала я. – Он просто прощался. Он уезжает, Рей.

– Только поэтому он ещё жив.

Он открыл глаза. Посмотрел в моё лицо долго, жадно, впитывая каждую черту.

– Вали. Я должен сказать тебе всё. Сейчас. Потому что я больше не могу молчать. Ты мне запрещала, и я молчал, потому что ты просила. Но теперь я прошу тебя. Дай мне говорить. Не перебивай.

Я хотела отвернуться. Хотела встать и уйти, как уходила эти две недели. Потому что слушать его было слишком больно. Но его ладони лежали на моих щеках, и его большие пальцы гладили мою кожу с такой осторожной нежностью, будто он боялся, что я сейчас растворюсь в воздухе. Я кивнула. У меня просто не осталось сил, чтобы возразить. Я устала бороться с собой. И со своими чувствами.

– Прости меня, Вали. Прости меня, мой персик.

Его голос дрогнул. У этого железного дракона, у этого императора, который ни перед кем не склонял головы, голос дрогнул, как у мальчишки.

– Прости меня за каждое слово, которое я сказал тебе за тем завтраком. Прости за руку, за синяки на твоих запястьях. За то, что я сказал про нашего сына, о котором не смел говорить вслух. За то, что посмел смотреть на другую женщину в твоём присутствии. За то, что ты плакала в этом замке одна, пока я был рядом и не мог тебя успокоить. И защитить. Я не прошу простить всё сразу, душа моя. Я прошу об одном. Позволь мне провести остаток жизни, доказывая, что я достоин тебя. Что я люблю тебя.

Я моргнула. По щекам покатились слёзы, и его большие пальцы тут же смахнули их.

– Я был не в своём уме, Вали. Это не оправдание. Я знаю. Но я должен сказать, чтобы ты услышала. Я не узнавал себя. Я раздражался на тебя без причины. Я избегал твоих прикосновений, потому что от них мне становилось физически плохо. Я не понимал, что со мной, и винил в этом тебя. Я уходил ночевать в свои покои, потому что в твоей постели я чувствовал, как что-то внутри меня ломается. Я боялся, что причиню тебе боль во сне. Я думал, что перестаю тебя любить. Я ненавидел себя за это. А он подливал мне эту дрянь в чай. И шептал на ухо, что империи нужна истинная.

Он прижался лбом к моему лбу. Глядел серыми глазами в душу, заставляя дрожать от любви, безграничной любви к нему.

– Ты была моей истинной, Вали. Я чувствовал это с первого дня, как увидел тебя. Ещё до свадьбы.

– Рей, – выдохнула я.

– Позволь, Вали. Позволь только сегодня. Я не прошу тебя простить сразу. Я прошу только одного, родная, – провёл кончиками пальцев по щеке, по которой никак не переставали катиться слёзы.

– Что? – шепнула.

– Позволь любить тебя. Позволь целовать тебя.

Я смотрела в его глаза и чувствовала, как последняя стена внутри меня, та самая, за которой я прятала эти две недели всю свою боль, всю свою обиду, всю свою гордость, начинает крошиться.

Потому что он был моим. Был с первого дня, как я впервые увидела его на том балу. И останется моим до последнего вдоха.

Я могла злиться на него. Могла обижаться. Могла не разговаривать с ним и отводить глаза, когда он шептал моё имя. Но не любить его я не могла. Никогда не умела.

Я подняла руки и положила ладони на его щёки, так же, как он держал в своих моё лицо.

– Целуй, – прошептала я. – Целуй, как в первый раз.

И он поцеловал.

Сначала осторожно, будто проверял, не отстранюсь ли я. Его губы коснулись моих губ мягко, едва-едва. Потом настойчивее. И я почувствовала, как внутри у него рушится вся та выдержка, на которой он держался две недели. Вся ревность, весь страх, вся любовь, которую он не смел больше сдерживать.

Он целовал меня жадно. Властно. Так, как целуют женщину, которую едва не потеряли навсегда. Его язык прошёлся по моей нижней губе. Я почувствовала знакомый, родной вкус.

Я тихо застонала ему в губы.

Как я скучала. По нему. По его вкусу. По его телу на моём.

Он вздрогнул. Обхватил рукой мой затылок, зарылся пальцами в волосы, второй рукой обнял за талию и прижал к себе.

– Вали, – хрипло шептал он между поцелуями. – Моя Вали. Моя маленькая. Моя единственная. Никому не отдам, слышишь?

Он целовал мой подбородок. Мою шею. Родинку у ключицы, которую знал наизусть. Я задрожала всем телом, когда его губы коснулись этой точки.

– Рей, – я обхватила его плечи, цепляясь за рубашку. – Рей, ты слаб. Тебе нельзя напрягаться. Ты не должен…

– Я должен.

Он отстранился на мгновение, и я увидела в его глазах такой огонь, что забыла, как дышать.

– Я столько ночей думал, что умру, так и не коснувшись тебя снова, Вали. Не запрещай. Не сейчас.

Я закусила губу и покачала головой. Не запрещать. Я и не хотела запрещать.

Его пальцы нашли шнуровку на моём платье. Он развязывал её медленно. Очень медленно. Так, будто не столько раздевал меня, сколько разворачивал драгоценный подарок, который боялся повредить.

Поцелуй в ключицу.

Поцелуй в ямочку между ключицами.

Поцелуй туда, где медленно билось моё сердце.

Поцелуй в плечо, когда ткань соскользнула вниз.

Я дрожала. Я двадцать лет знала его руки, его губы, его дыхание, но сейчас всё было иначе. Сейчас всё было как в первый раз. Как тогда, восемнадцатилетней девочкой, я лежала на огромной императорской кровати в нашу брачную ночь, а он склонялся надо мной и шептал, что будет самым нежным на свете.

Платье соскользнуло до пояса. Он смотрел на меня так, будто не видел годами. Хотя видел каждое утро, каждую ночь, сотни, тысячи раз.

– Моя, – шептал он, касаясь губами кожи между грудями. – Моя, Вали. Прости меня. Прости меня, душа моя.

– Молчи, – я обхватила ладонями его лицо и приподняла, заставляя посмотреть в глаза. – Молчи, Рей. Теперь я говорю. Я люблю тебя. Я любила тебя все эти недели, даже когда проклинала. Я любила тебя, когда уезжала. Я любила тебя, когда кормила с ложечки и не смотрела в глаза. Я не умею тебя не любить, глупый мой.

Он зажмурился. Я увидела, как у него по щеке скатилась одинокая слеза, и тут же прижалась к ней губами, слизывая.

– Вали… Моя хрупкая, любимая Вали.

– Тише. Тише, родной.

Я сама потянула его рубашку через голову. Осторожно, боясь потревожить заживающую рану на груди. Провела пальцами по розовому рубцу, который остался от клинка. Наклонилась и прижалась к этому рубцу губами. Он вздрогнул всем телом.

– Я так боялась тебя потерять, Рей, – шептала я в его кожу. – Так боялась. Когда ты перестал дышать в ту ночь, я чуть не умерла вместе с тобой.

Он запрокинул голову, зажмурился, и его пальцы сжались на моих плечах.

Платье скользнуло на пол шёлковой лужицей. Он уложил меня на подушки, лёг рядом, навис надо мной, опершись на локоть. Его вторая рука скользила по моему телу так, будто заново хотела узнать наизусть каждый изгиб. От виска к щеке, от щеки к шее, от шеи к плечу, от плеча к груди, от груди к талии, от талии к бедру.

Он прикасался крайне осторожно, бережно и без спешки. Как будто у нас была целая вечность впереди. А, может быть, так и было. И только от нас зависело, сможем ли мы сохранить эти чувства.

– Вали, – шептал он, уткнувшись носом в мою шею, туда, где сходились ключицы.

Он поднял голову и посмотрел на меня. В серых глазах плескалось столько любви, что у меня сжалось всё внутри.

– Моя жена, – прошептал он.

– Твоя, – ответила я.

Он целовал меня бесконечно. Каждую родинку, которую помнил. И находил новые, которые тоже целовал, будто знакомясь с ними впервые. Губы у него были тёплые, чуть дрожащие от сдерживаемой страсти.

А я плавилась. Я таяла под его руками, под его губами, от его шёпота. Двадцать лет страсти, горечи этих недель, слёз, потерь и ожидания сплелись во что-то такое острое, такое нежное, что я не находила этому названия.

Он двинулся медленно. Осторожно. Так, будто боялся причинить боль. И замер, прижавшись лбом к моему лбу, задыхаясь.

– Вали, – шептал он. – Вали, Вали, Вали…

Будто молитву читал. Я обхватила его лицо ладонями.

– Я здесь. Я с тобой. Я твоя. Не отпускай больше меня. Никогда.

Мы двигались медленно. Почти не отрываясь друг от друга. Его дыхание смешивалось с моим. Его рука держала мою. Пальцы были переплетены на подушке над моей головой. Он смотрел мне в глаза не отрываясь, и я смотрела в ответ. Я растворялась в нём. В его взгляде. Я купалась в его любви. В любви, которая не знала границ.

Это было как прощение, которое говорили не словами, а каждым вдохом и движением тел. Это было как возвращение домой после долгой зимы. Тоска. Любовь. Страсть. Боль. Все эти чувства были в каждом прикосновении.

Когда волна накрыла меня, я тихо вскрикнула в его плечо. Я прикусила его кожу. Он опустился рядом, тяжело дыша.

Потом мы долго лежали, не двигаясь.

Его голова была у меня на груди. Я гладила его по волосам, по затылку, по шее. Он дышал ровно, глубоко, всё ещё чуть запыхавшись.

– Вали, – прошептал он через какое-то время, не поднимая головы.

– Что, родной? – мой голос был сорван от стонов.

– Спасибо.

Я улыбнулась и лениво провела пальцами по его затылку.

– За что, глупый?

– За то, что ты вернулась. За то, что ты не дала мне умереть, даже когда у тебя было основание позволить мне уйти к богам.

Я засмеялась тихо, сквозь слёзы, которые снова полились по вискам. Как же сильно я его любила.

– Глупый, – вновь повторила я. – Я же тебе сказала, родной. Я просто не умею не любить тебя.

Он поднял голову. Посмотрел на меня. В его глазах была такая счастливая, такая безграничная нежность, что у меня снова всё сжалось в груди.

И в этот момент моё правое запястье запылало. Я ахнула, приподнялась на локте. Рейнар вскинулся, мгновенно напрягшись.

– Что? Тебе больно? Я был неосторожен?

Я смотрела на своё запястье.

На белой коже, там, где ещё месяц назад темнели следы от его пальцев, медленно проступал рисунок. Тонкий, серебристый, мерцающий, как чешуя дракона в полуденном свете. Рисунок был живой. Он мерцал в такт ударам моего сердца.

Рейнар замер.

Потом медленно, очень медленно поднял свою правую руку.

На его запястье проступал тот же рисунок. Зеркальный. Серебристо-чёрный, чуть крупнее, с теми же двумя крыльями вокруг того же пламени.

Мы смотрели на наши запястья. На проступающие метки, которых не было двадцать лет. Которые двадцать лет спали, пока зверь внутри моего мужа боролся с ядом, а моя любовь была единственным, что держало его в этом мире.