Текст книги "Сказки Франции"

Автор книги: Морис Дрюон

Соавторы: авторов Коллектив,Жорж Санд,Шарль Перро,Марсель Эме,Жанна-Мари Лепренс де Бомон,Пьер Грипари
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Глава 6,
в которой рассказывается об уроке, посвященному саду, и о том, как Тисту вдруг обнаружил, что у него зеленые пальчики

Надев на голову соломенную шляпу, Тисту отправился на урок сада.

Господин Отец счел логичным начать испытание своей образовательной системы именно с этого предмета. Урок сада – это ведь по существу урок земли, земли, по которой мы ходим, которая родит потребляемые нами овощи и ту траву, что питает животных, пока они не становятся достаточно большими, чтобы быть съеденными…

– Земля, – заявил господин Отец, – лежит в основе всего.

«Вот только бы сон меня опять не сморил!» мысленно говорил себе Тисту, отправляясь ни урок.

Садовник Светоус, предупрежденный господином Отцом, уже ждал своего ученика в оранжерее.

Светоус был старым одиноким человеком, не очень разговорчивым и не всегда любезным. А из-под ноздрей у него рос прямо настоящий лес, лес цвета белого снега.

Ну как вам описать усы Светоуса? Они пред став л ял и собой истинное чудо природы. Было любо-дорого смотреть на него, когда садовник шел ветреным зимним днем с лопатой на плече: можно было подумать, что у него из носа выры ваются белые языки пламени и мечутся возле ушей.

Тисту любил старого садовника, хотя в то же время и немного побаивался его.

– Добрый день, господин Светоус, – произнес Тисту, приподняв над головой шляпу.

– А, пришел, – ответил садовник. – Ну хорошо! Сейчас посмотрим, что ты умеешь. Вот кучка перегноя, а вот цветочные горшочки. Насыпь в них земли, надави пальцем посредине, чтобы получилась ямка, и расставляй горшочки вдоль стены. Потом мы посадим в них те семена, которые нужно.

Восхитительные оранжереи господина Отца не уступали своим великолепием остальной части дома. Под сверкающими стеклами благодаря большому калориферу поддерживалась влажная, теплая атмосфера: там посреди зимы расцветали мимозы, там росли привезенные из Африки пальмы, там выращивали лилии за их красоту, туберозы и жасмин – из-за их запаха, а орхидеи, которые совсем не красивы и никак не пахнут, – из-за совершенно ненужного цветку свойства, из-за их редкости.

В этой части имения Светоус был единовластным хозяином. Когда госпоже Матери случалось показывать оранжерею своим воскресным приятельницам, садовник, облаченный в новенький фартук, встречал их у двери, любезный и разговорчивый, как мотыга.

При малейшей попытке какой-нибудь из этих дам дотронуться до цветка или хотя бы вдохнуть его аромат Светоус подскакивал к неосторожной посетительнице и восклицал:

– Нет, что вы? Вы, может быть, хотите их убить, хотите всех их задушить, хотите совсем лишить их воздуха?

Тисту, выполняя порученное ему задание, испытал приятное удивление: эта работа не усыпляла его. Напротив, она доставляла ему удовольствие. И запах перегноя ему тоже нравился. Пустой горшочек, полная лопаточка земли, ямочка от пальчика – вот и все дела. Можно переходить к следующему. Горшочков у стены становилось все больше и больше.

Пока Тисту продолжал заниматься своим делом, Светоус неторопливо обходил сад. И в тот день Тисту стало понятно, почему старый садовник так мало разговаривает с людьми: оказалось, что он разговаривает с цветами.

Вы же ведь понимаете, что после того, как найдешь приветливое слово для каждой глядящей с куста розы и для каждой украшающей цветник гвоздики, к вечеру у вас не останется голоса даже для того, чтобы просто сказать: «Спокойной ночи, сударь», или: «Приятного аппетита, сударыня», или: «Будьте здоровы», когда рядом с вами чихают, – не останется никаких сил на эти простые выражения, которые позволяю'!' сказать о человеке: «Какой же он все-таки вежливый!»

Светоус переходил от одного цветка к другому и у каждого интересовался его самочувствием.

– Так-так, чайная роза, все проказничаешь, припрятываешь, значит, бутоны, а потом, когда никто не ждет, они у тебя вдруг распускаются. Ну а ты, вьюнок, наверное, возомнил себя горным королем: взлетаешь так высоко над моими рамами! И что за прыть такая!

Потом он повернулся в сторону Тисту и крикнул ему издалека:

– Ну так что, сегодня закончишь или на завтра оставишь?

– Секундочку, господин учитель, мне осталось наполнить всего три горшочка, – ответил Тисту.

Он быстро закончил и пошел к Светоусу на другой конец сада.

– Вот я и закончил.

– Ладно, сейчас пойдем посмотрим, – сказал садовник.

Они вернулись не спеша, потому что Светоус то и дело задерживался: здесь ему нужно было похвалить огромный пион за то, что он так хорошо выглядит, там – посоветовать гортензии набрать побольше синевы… Вдруг они застыли ил месте, ошеломленные, потрясенные, изумленные.

– Постой-ка, постой, снится мне, что ли, все это? – произнес Светоус, протирая глаза. – Ты видишь то же самое, что и я?

– Ну да, господин Светоус.

Во всех стоявших перед ними вдоль стены горшочках, куда Тисту совсем недавно насыпал земли, за каких-нибудь пять минут выросли и распустились цветы.

Притом поймите, что мы хотим сказать: то были не робкие побеги, не хилые, бледненькие росточки. Вовсе нет! В каждом горшочке расцвели превосходные, яркие бегонии, которые все имеете образовали у стены настоящие багровые заросли.

– Я просто не верю своим глазам, – приговаривал Светоус. – Нужно по крайней мере два месяца, чтобы вырастить такие бегонии!

Что ж, чудо оно и есть чудо: сначала его видят, а уж потом пытаются понять.

Тисту спросил:

– Но раз семян мы туда не бросали, господин Светоус, то откуда же взялись эти цветы?

– Непостижимо… непостижимо… – повторял Светоус.

Потом он внезапно взял в свои натруженные руки маленькие ладошки Тисту и сказал:

– А ну-ка, покажи мне свои пальчики!

И стал внимательно разглядывать пальцы своего ученика – сверху, снизу, в тени, на свету.

– Ну, малыш, – сказал он наконец по зрелом размышлении, – ты, оказывается, об л ада ешь одним удивительным и очень редким свойством. У тебя зеленые пальчики.

– Зеленые? – воскликнул Тисту, очень уди вившись. – Мне кажется, они розовые, а сей час, скорее, просто грязные. Но они вовсе не зеленые.

– Ну конечно, конечно, ты же никак не можешь этого видеть, – сказал Светоус. – Зеленый пальчик невидим. Все здесь спрятано под кожей; это так называемый скрытый талант. Только специалист может его обнаружить. А я как раз и являюсь таким специалистом и уверяю тебя: пальчики у тебя зеленые.

– А зачем это нужно, зеленые пальчики?

– О! Милый мой, это чудесное свойство, – ответил садовник. – Настоящий божий дар! Понимаешь, вокруг нас разбросано много семян. Они лежат не только в земле, но и на крышах домов, на подоконниках, на тротуарах, на заборах, на стенах. Тысячи, миллиарды семян, которые лежат без всякой пользы. Лежат и ждут, чтобы какой-нибудь порыв ветра перенес их в поле или в сад. Часто они погибают, зажатые между камнями, так и не сумев превратиться в цветы. А стоит зеленому пальчику прикоснуться к одному из этих зернышек, и, где бы они ни находились, из них тут же вырастает цветок. Да ты же и сам видишь: доказательство находится прямо перед тобой. Твои пальчики обнаружили в земле семена бегонии, и вот что из этого получилось. Поверь мне, я так тебе завидую: это было бы так кстати при моей работе, иметь зеленые пальцы.

Однако Тисту это удивительное открытие вовсе не привело в восторг.

– Ну вот, теперь все опять будут говорить, что я не такой, как остальные дети, – прошептал он.

– Лучше всего, – ответил Светоус. – вообще ничего никому об этом не говорить. Зачем возбуждать у людей любопытство или зависть? Скрытые таланты всегда рискуют принести нам неприятности. У тебя зеленые пальчики, тут все ясно. Вот и хорошо! Знай это и помалкивай. Пусть это будет нашей с тобой маленькой тайной.

А в специальном дневнике для господина Отца, который Тисту должен был отдавать садовнику на подпись в конце каждого урока, Светоус, не мудрствуя лукаво, записал:

«У этого мальчика есть настоящая предрасположенность к садовому делу».

Глава 7,
в которой Тисту вверяют заботам господина Дырнадиса, и тот преподает ему урок порядка

Скорее всего, взрывной характер выработался у господина Дырнадиса от долгого общения с пушками.

Господин Дырнадис был доверенным лицом господина Отца. Он следил за многочисленными служащими завода и каждое утро пересчитывал их, чтобы убедиться, что никто из них не отлынивает от работы, заглядывал в стволы пушек, чтобы удостовериться, достаточно ли они ровные, а вечером осматривал запоры на воротах, лично убеждаясь в их надежности, и часто засиживался за полночь, дабы проверить все столбики цифр и толстых бухгалтерских книгах. Господин Дырнадис был человеком порядка.

Вот потому-то господин Отец и вспомнил о нем в связи с необходимостью продолжить на следующий день образование Тисту.

– Сегодня у нас урок города и урок порядка! – закричал, войдя в вестибюль, господин Дырнадис таким громким голосом, словно перед ним стоял целый полк.

Следует упомянуть, что до того как занятье и производством пушек, господин Дырнадис служил в армии, и хотя пороха он не выдумал, пользоваться им все же умел.

Тисту соскользнул вниз по перилам.

– Соизвольте подняться наверх, – сказал ему господин Дырнадис, – и спуститься по ступенькам.

Тисту так и сделал, хотя ему казалось неразумным подниматься, чтобы спуститься, когда он уже и без того был внизу.

– А что это у вас на голове? – спросил господин Дырнадис.

– Фуражка в клеточку…

– Ну тогда сделайте так, чтобы она сидела на голове прямо.

Не надо, однако, думать, будто господин Дырнадис был злым человеком: просто у него были красные уши и он любил сердиться по любому поводу.

«Я бы предпочел продолжать заниматься со Опетоусом», – подумал Тисту.

И отправился в путь вместе с господином Дырнадисом.

– Город, – начал господин Дырнадис свой хорошо подготовленный урок, – состоит, как вы можете в этом убедиться, из улиц, памятников, домов и людей, которые живут в этих домах. Что лее, по вашему мнению, является в городе главным?

– Ботанический сад, – ответил Тисту.

– Нет, – возразил господин Дырнадис, – самое главное в городе – это порядок. Следовательно, сейчас мы, прежде всего, посетим заведение, где поддерживают порядок. В отсутствие порядка город, страна, общество не могут существовать и превращаются в ветер. Порядок – это вещь необходимая, и, чтобы сохранять порядок, необходимо карать беспорядок!

«Скорее всего, господин Дырнадис прав, – подумал Тисту. – Но только почему же он так громко кричит? У этого взрослого не голос, а настоящая труба. Порядок порядком, но шуметь-то так зачем?»

Прохожие на улицах Прицелеса оборачивались в их сторону, и Тисту стеснялся этих взглядов.

– Не отвлекайтесь, Тисту. Что такое порядок? – суровым тоном спросил господин Дырнадис.

– Порядок? Это когда все довольны, – ре шил Тисту.

Господин Дырнадис сказал: «Гм!» – и его красные уши покраснели еще сильнее.

– Я заметил, – продолжал Тисту, сопротивляясь попыткам господина Дырнадиса смутить его, – я заметил, что, например, когда мой пони Гимнастик хорошо вычищен, хорошо расчесан, а в гриве у него блестят вплетенные серебряные бумажки, он больше доволен, чем тогда, когда стоит, испачканный в навозе. И еще я знаю, что садовник Светоус улыбается деревьям, когда они хорошо подстрижены. Разве не это порядок?

Ответ Тисту вроде бы не очень удовлетворил господина Дырнадиса, чьи уши покраснели еще сильнее.

– А как поступают с людьми, которые сеют беспорядок? – спросил он.

– Их нужно наказывать, конечно, – ответил Тисту, для которого выражение «сеять беспорядок» означало приблизительно то же самое, что «посеять домашние туфли» у себя в комнате или «посеять игрушки» в саду.

– Их сажают в тюрьму, вот сюда, – сообщил господин Дырнадис, махнув рукой в сторону ка– кой-то громадной и уродливой серой стены без единого окошка.

– Так это и есть тюрьма? – произнес Тисту.

– Это и есть, – сказал господин Дырнадис. – Это заведение, которое используется для того, чтобы был порядок.

Они прошли вдоль стены и оказались перед высокой черной решеткой из железных остроконочных прутьев. За черной решеткой виднелись другие черные решетки, а за мрачной стеной – другие мрачные стены. И над всеми стенами, над всеми решетками торчали острые шипы.

– А для чего же каменщик натыкал везде этих отвратительных шипов? – спросил Тисту. – Зачем они нужны?

– Чтобы помешать заключенным убежать.

– Если бы эта тюрьма была не такая уродливая, – сказал Тисту, – может быть, у них вообще не возникало бы желания убегать.

Щеки у господина Дырнадиса стали такими лее багровыми, как и уши.

«Надо же, какой странный ребенок, – подумал он. – Совсем еще невоспитанный».

А вслух произнес:

– Тебе следовало бы знать, что все заключенные – злые люди.

– Значит, их сажают сюда, чтобы вылечить от злости? – спросил Тисту.

– Их сажают сюда для того, чтобы помешать им вредить другим людям.

– Они наверняка вылечились бы быстрее, если бы это место было не такое уродливое.

«Эге! Да он упрямый!» – подумал господин Дырнадис.

Тисту заметил по ту сторону решеток заключенных, которые, опустив головы, молча шагали по кругу. Они выглядели ужасно несчастными, особенно из-за своих выбритых наголо голов, полосатой одежды и грубых ботинок.

– Что они там делают?

– Это у них такая перемена, – ответил господин Дырнадис.

«Вот как! – подумал Тисту. – Если у них перемена такая, то какие же тогда у них уроки! Нет, тюрьма все-таки слишком печальная штука».

Ему хотелось плакать, и на обратном пути он все время молчал. Господин Дырнадис принял это молчание за добрый знак и пришел к выводу, что урок порядка прошел успешно.

И все же в дневнике Тисту он написал:

«За этим ребенком нужно очень внимательно следить: он задает себе слишком много вопросов».

Глава 8,
в которой рассказывается о том, как Тисту приснился страшный сон и что из этого получилось

Конечно же, Тисту задавал себе слишком много вопросов, он задавал себе их даже во время сна.

Ночью, последовавшей за уроком порядка, его мучили кошмары.

Разумеется, сны – это всего лишь сны, и но нужно придавать им чрезмерного значения. Однако не можем же мы помешать себе видеть сны.

А между тем Тисту приснилось, что его пони Гимнастик, с наголо обритой головой, ходит по кругу среди высоких мрачных стен. А позади него шли, тоже с бритыми головами, одетые в полосатые костюмы, спотыкающиеся из-за своих нелепых тяжелых ботинок, чистокровные жеребцы смородинно-красной масти. Они шли и шли по кругу, и этому кружению не было конца. Внезапно пони Гимнастик посмотрел направо, потом наново, чтобы убедиться, что его никто не видит, сорвался с места, скакнул вверх, пытаясь перепрыгнуть через решетку, и упал прямо на острые железные зубцы. Повиснув на них, он размахи– мал в воздухе своими четырьмя копытами и жалобно-жалобно ржал…

Тисту вздрогнул и проснулся, лоб его был мокрым, а сердце учащенно стучало.

«К счастью, это был всего лишь сон, – поспешил он обрадоваться. – Гимнастик спит у себя на конюшне, да и чистокровные жеребцы тоже».

Но уснуть снова ему никак не удавалось.

«Если уж лошадям было бы невмоготу, то каково же там жить людям, – размышлял он. – Зачем делать все таким уродливым вокруг этих несчастных заключенных: лучше они от этого никак не станут. Я точно знаю, что, запри меня туда, я, если бы даже и не сотворил раньше никакого зла, там наверняка, в конце концов, стал бы очень злым. Что же можно попытаться сделать, чтобы они стали хоть чуточку менее несчастными?»

Он услышал, как на прицелесской колокольне пробило сначала одиннадцать часов, потом полночь. А он все задавал и задавал себе вопросы.

И вдруг где-то в дальнем уголке головы у него заскреблась мысль.

«А что, если вырастить для них, для этих людей, цветы? Порядок был бы тогда не таким уродливым, и, возможно, заключенные стали бы от этого более благоразумными. Если попробовать мои зеленые пальчики в деле? Я поговорю об этом с господином Дырнадисом…»

Однако он тут же сообразил, что у господним Дырнадиса сразу прильет кровь к лицу. И вспомнил совет Светоуса: никому ничего не говорить о своих зеленых пальчиках.

«Мне это нужно сделать одному, чтобы никто не знал».

Мысль, которая поселяется в голове, превращается в решение. А решение оставляет душу и покое лишь тогда, когда оно осуществляется. Тисту почувствовал, что до тех пор, пока он не вы– полнит задуманное, ему не уснуть.

Он слез с кровати и принялся искать свои домашние туфли: одна притаилась под комодом, а другая… другая… Другая туфля просто смеялась над ним, повиснув на оконной ручке. Вот что значит кидать туфли куда попало!

Тисту тихонько выскользнул из спальни; толстые ковры заглушали его шаги. Бесшумно подойдя к лестнице, скатился по перилам на животе.

Ночь была светлая, лунная. Луна надула, как только могла, свои щеки и выглядела благодаря этому очень молодо.

Обычно луне бывает приятно, когда люди гуляют по ночам. И стоило ей заметить Тисту, шествующего в своей длинной ночной рубашке по поляне, как она быстренько провела ближайшим облачком себе по лицу.

«Если за этим сорванцом не проследить, то он еще, чего доброго, свалится в канаву и разобьет себе нос».

Она появилась из-за облачка, сверкающая еще ярче, чем обычно, и даже попросила все звезды Млечного Пути, чтобы они тоже прислали самые светлые свои лучи.

Благодаря такому вот покровительству луны и звезд Тисту то шагом, то бегом, быстро и без неприятностей добрался до здания тюрьмы.

Нельзя сказать, чтобы у него было спокойно на душе. Оно и понятно, ведь это же была его первая попытка.

«Только бы меня не подвели мои зеленые пальчики! Только бы Светоус не ошибся!»

Тисту дотрагивался до чего только мог: до земли, до того места, где стена уходит под тротуар, до щелей между камнями, до основания прутьев железной решетки. Он трудился, не жалея сил. Не забыл при этом ни замков от входной двери, ни будку, где спал жандарм.

А закончив, вернулся домой и тут же крепко заснул.

Так крепко, что на следующее утро с Каролюса семь потов сошло, пока он его разбудил.

– Тишту, пошмотри, как шонце шветит!

Мы, кажется, уже говорили, что слуга Каролюс говорил с легким иностранным акцентом.

Тисту так хотелось задать ему один вопрос, но он не решился. Впрочем, новости не заставили себя ждать.

Дело в том, что тюрьма… Оля-ля! Даже если бы господин Дырнадис выстрелил из пушки им центральной площади Прицелеса, шуму было бы гораздо меньше. Представьте себе смятение, охватившее весь город при виде такого невероятного события! Представьте себе удивление прицелесцев, обнаруживших, что их тюрьма превратилась в цветочный замок, в настоящий дворец чудес!

Еще на колокольне не пробило десяти часов, а весь город уже облетела новость о фантастическом событии. В полдень все население города столпилось перед большой стеной, усыпанной розами, и решетками, похожими на зеленые садовые беседки.

Не было ни одного тюремного окна ни одного железного прута, которые не получили бы своей доли цветов. Стебли карабкались вверх, закручивались, ниспадали вниз, а на гребне стены вместо ужасных зубцов теперь везде возвышались кактусы.

Однако забавнее всего выглядела караульная будка, где жимолость разрослась так быстро, что находившийся на посту жандарм оказался связанным по рукам и ногам. Растения приняли его ружье за специально для них поставленную подпорку и загородили вход. Толпа оторопело глядела на смирившегося со своей судьбой жандарма, который, сидя в глубине увитой зеленью беседки, безмятежно покуривал трубочку.

Никто не мог понять этого чуда, никто… за исключением, разумеется, садовника Светоуса, который тоже пришел посмотреть, а потом ушел, не проронив ни слова.

Но когда днем Тисту, вновь водрузив на голову свою соломенную шляпу, отправился к нему на второй урок сада, Светоус встретил его словами:

– А, так это ты! Недурно, недурно получилось у тебя с тюрьмой. Для начала совсем неплохо.

Тисту засмущался.

– Если бы вы тогда не сказали мне про зеленые пальцы, я бы про них ничего и не знал, – сказал Тисту, выражая так свою признательность.

Однако Светоус не был большим любителем всяких там излияний.

– Ладно, ладно, – ответил он. – Только ты все-таки немного перестарался с жимолостью. А еще будь поосторожнее с кирказоном. У него листьев-то много, но они темноватые. В следующий раз поднажми немного на вьюнок: это внесет более веселую ноту.

Вот так Светоус сделался тайным советником Тисту.

Глава 9,
в которой говорится о том, как ученые ничего не открыли, но зато сделал одно открытие Тисту

У взрослых просто какая-то болезненная страсть во что бы то ни стало пытаться объяснить необъяснимое.

От всего, что их удивляет, они испытывают раздражение, а стоит в мире произойти чему-то новому, как они ожесточенно начинают доказывать, что это новое похоже на нечто другое, уже известное им.

Погаснет, например, вулкан, погаснет совершенно спокойно, как догоревшая сигарета, а уж глядишь, прилетела откуда-то целая дюжина ученых в очках и давай наклоняться над кратером, прислушиваться, принюхиваться; спускаются внутрь на веревках, царапают себе колени, снова поднимаются наверх, запечатывают воздух в какие-то трубки, делают зарисовки, пишут книги, спорят, вместо того чтобы просто отметить: «Этот вулкан перестал куриться, наверное, у него заложило нос».

Разве им удалось в конце концов объяснить нам, как же все-таки действуют вулканы?

Тайна прицелесской тюрьмы дала взрослым весьма удачный повод, чтобы посуетиться. Журналисты и фотографы прибыли первыми – такая уж у них профессия – и мгновенно заняли все номера в единственной в городе гостинице.

Потом чуть ли не из всех стран мира приехали – на поездах, самолетах, такси, а то и на велосипедах – ученые, которых называют ботаниками и которые сначала лукаво мудрствуют с цветами и присваивают им трудные имена, а потом высушивают их на промокашках и ждут, когда же они выцветут.

На ботаника нужно долго-долго учиться.

Когда ботаники собираются вместе, это у них называется конгрессом. Вот так и получилось, что в Прицелесе состоялся конгресс ботаников. На свете существует бесконечное множество разных цветов, а вот ботаников существует только три разновидности: видные ботаники, известные ботаники и ботаники выдающиеся. Встречаясь, они величают друг друга не иначе как «уважаемый мэтр», «господин профессор», «достопочтенный коллега»…

Поскольку гостиница была переполнена журналистами, которые отнюдь не собирались оттуда уезжать, то для ботаников на центральной площади Прицелеса срочно соорудили некое подобие кемпинга. Можно было подумать, что в город приехал цирк, только не слишком веселый.

Тисту переволновался.

– А если они вдруг поймут, что это я, – поделился он своими страхами с Светоусом, – вот получится история!

– Не беспокойся, – ответил ему садовник. – Это же люди, которые простого букета составить неспособны. Ни о чем они не догадаются, готов дать усы на отсечение.

Так все и получилось: по прошествии недели, в течение которой ученые с лупой в руках разглядывали каждый цветок и каждый листочек, дело у них не продвинулось ни на шаг. Они вынуждены были признать, что тюремные цветы оказались такими же цветами, как и все остальные; единственное их отличие от прочих цветов состояло в том, что они выросли за одну ночь. И тут ученые принялись спорить, обвинять друг друга во лжи, в невежестве и в мистификациях. Тут уж их кемпинг и в самом деле стал походить на настоящий цирк.

Однако любой конгресс должен заканчиваться сообщением о результатах проделанной работы. А раз так, ботаники придумали декларацию, и которую, чтобы никто ничего не понял, навставляли всяких латинских слов; там говорилось об особых атмосферных условиях, о маленьких птичках, уронивших семена, и об особом плодородии тюремных стен, связанном с тем, что их облюбовали прицелесские собаки. После чего ботаники уехали в другую страну, где вдруг обнаружились черешни без косточек, и Тисту, наконец, вздохнул свободно.

Ну а как же заключенные? Вам, конечно, хочется узнать, что думали обо всем этом заключенные.

Так знайте же, что недоумение ботаников, их суетня и волнение были просто пустяком по сравнению с восторгом заключенных.

Поскольку они уже не видели решеток перед своими камерами, поскольку взгляд их не упирался в колючую проволоку и в острые шипы на стенах, ни у кого из них теперь и в мыслях не было бежать из тюрьмы. Даже самые сварливые из ее обитателей перестали брюзжать, потому что получали удовольствие от созерцания окружавшей их красоты, а злюки утратили привычку сердиться и драться. Жимолость, прораставшая сквозь замки, не позволяла закрыть тюремные двери, но получившие свободу заключенные отказывались уходить: им полюбилось садоводство.

И прицелесскую тюрьму признали во всем мире за образцовую тюрьму.

Кто же больше всего радовался? Тисту, разумеется. В глубине души он просто ликовал.

Но хранить радость в глубине души – занятие утомительное.

Когда человек счастлив, ему хочется рассказать о своем счастье, мало того, хочется громко оповестить о нем буквально всех. Между тем у Светоуса не всегда было время выслушивать сокровенные мысли Тисту. И поэтому, когда мальчику становилось совсем уж невмоготу, он шел к пони Гимнастику и делился своим секретом с ним.

К ушам Гимнастика, покрытым нежной бежевой шерсткой, было очень приятно прикасаться губами. И Тисту, проходя мимо, не без удовольствия что-нибудь шептал в них.

– Гимнастик, – сказал Тисту однажды утром, встретив пони на лугу, – послушай, что я тебе скажу, но только ты никому не рассказывай об этом.

Гимнастик повел ухом.

– Я тут обнаружил одну необыкновенно интересную вещь! – продолжил Тисту. – Цветы перекрывают путь злу.