Текст книги "Сказки Франции"

Автор книги: Морис Дрюон

Соавторы: авторов Коллектив,Жорж Санд,Шарль Перро,Марсель Эме,Жанна-Мари Лепренс де Бомон,Пьер Грипари
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Морис Дрюон
Тисту, мальчик с зелеными пальчиками
Пер. В. Никитина

Предисловие

«Тисту, мальчик с зелеными пальчиками» – единственная детская сказка, которую я когда-либо написал и которая скорее всего так и останется единственной.

Как-то раз в интервале между двумя томами «Проклятых королей» мне вдруг захотелось забавы ради попробовать себя в новом литературном жанре, весьма далеком от остальных моих произведений. Приступив к работе, я понял, что различия связаны лишь с формой и способом выражения, тогда как проблемы, по сути, остаются теми же самыми.

Прежде всего потому, что нет таких детей, к которым нужно обращаться как-то по-особому. Есть просто будущие взрослые и еще есть бывшие дети. Никогда в обыденной жизни я не пытаюсь говорить с детьми каким-то особым детским тоном: я не считаю ребенка глупеньким и не считаю, что для того, чтобы он меня понял, мне следует говорить глупости. Когда я был маленьким и кто-нибудь вдруг начинал изъясняться со мной в подобной неприятной манере, меня это очень раздражало, и я думал про себя, не говоря, разумеется, этого вслух: «Какой глупый дядя: он прямо готов присесть на корточки. чтобы казаться одного со мной роста».

Тисту тоже принадлежит к числу тех мальчиков, которые не любят, когда взрослые объясни ют им мир с помощью избитых истин. А поскольку он смотрит на людей и на вещи свежим взглядом – такова основная добродетель детства, J то взрослые со своими рассуждениями постоянно испытывают замешательство. Ведь они со временем просто разучились правильно воспринимать то, что видят вокруг. Особенно ему трудно понять, почему люди, испытывая больше удовольствия от добрых чувств, чем от злых, от свободы – больше, чем от принуждения, от справедливости – больше, чем от произвола, от мира больше, чем от войны, а если проще, почему, испытывая больше удовольствия от добра, чем от зли, люди никак не могут договориться между собой, чтобы в жизни было только добро.

Что касается меня, то я тоже до сих пор еще не понял этого и не принял такого порядки, и, возможно, это единственное, что сохранилось у меня от детства.

Каждому ребенку не терпится сделать что-ни будь такое, от чего было бы хорошо всем, и потому он ждет не дождется, когда же, наконец, свершится чудо и он станет взрослым. А потом, став взрослым, обычно либо забывает, что же он собирается сделать, либо оказывается, что он уже передумал. И ничего не происходит. Просто становится одним взрослым больше, а чуда никакого не получается.

А вот Тисту повезло, и в его жизни возникают феерические события, потому что ему удается начать действовать, оставаясь ребенком. И он действует, используя цветы, которые, как и детство, многое обещают и несут в себе надежду.

Как же ему, этому маленькому человечку, этому будущему взрослому, удается с помощью цветов дать понять бывшим детям, каковыми являемся мы все, что их жизнь может стать более счастливой? Вот об этом-то и пойдет речь в моей сказке.

Однако совершенно очевидно, что Тисту мальчик необыкновенный, не такой как все.

Он доказывает это вот уже десять лет, завоевывая мне по всему свету друзей самых разных возрастов.

Глава 1,
в которой автор высказывает кое-какие соображения по поводу имени Тисту

Тисту – имя причудливое, и его не сыскать ни в одном церковном календаре, будь то во Франции или в какой-либо иной стране. Ведь святого Тисту никогда не было.

А вот маленький мальчик, которого все звали Тисту, был… Тут надо кое-что объяснить.

Однажды, сразу же после его появления ни свет, когда росточком он был не больше батона хлеба из корзины булочника, крестная мать и платье с длинными рукавами вместе с крестным отцом в черной шляпе отнесли этого маленького мальчика в церковь и заявили священнику, что хотят назвать его Франсуа-Батистом. И тогда этот маленький мальчик, подобно большинству младенцев, оказавшихся в такой же ситуации, попытался протестовать, стал плакать, весь рас краснелся. Однако взрослые, которые ничего не понимают в протестах новорожденных, настояли на своем, заверив кюре, что ребенка зовут Франсуа-Батист.

Потом крестная в платье с длинными рукава ми и крестный в черной шляпе отнесли его до мой и положили в колыбель. И тут случилось нечто странное: взрослые вдруг принялись называть его Тисту, словно язык у них не мог выговорить имя, которое они только что сами же дали ребенку.

Такое случается нередко, могут сказать нам. Сколько, еще на свете маленьких мальчиков и маленьких девочек, которых записывали в мэрии или в церкви под именем Анатоль, Сюзанна, Аньеса или Жан-Клод и которых все зовут не иначе как Толей, Зеттой, Пюс или Мистуфле!

Это говорит лишь о том, что взрослые, по сути, не знают даже нашего имени, как не знают они, кстати, вопреки их утверждениям, ни откуда мы беремся, ни почему мы появляемся на свет, ни что мы должны тут делать.

У взрослых на все есть готовые ответы, которые позволяют им говорить не думая. А между тем расхожие истины, из которых состоят готовые ответы, – это плохие истины. Они были придуманы давным-давно, теперь даже неясно кем; все они изрядно поношенные, но поскольку их много и поскольку есть истины на разные случаи жизни, то ими очень удобно пользоваться, так как их можно часто менять.

Когда мы родимся лишь для того, чтобы стать такими же взрослыми, как все остальные, расхожие истины легко устраиваются у нас в голове, по мере того, как она становится все больше и больше.

А вот если мы приходим на землю, чтобы сделать что-то особенное, такое, что требует умения внимательно смотреть на окружающий мир, то псе оказывается не так просто. Расхожие истины отказываются оставаться в нашей черепной коробке; едва успев влететь через правое ухо, они сразу же вылетают через левое и, упав на пол, разбиваются.

И тут уж мы начинаем доставлять самые неприятные неожиданности: сначала нашим родителям, а потом и всем остальным взрослым, которые так крепко держались за свои пресловутые истины!

Вот именно это и произошло с тем маленьким мальчиком, которого стали звать Тисту, даже не спросив его, как он к этому относится.

Глава 2,
в которой говорится о Тисту и его родителях, а также о Сияющем доме

Волосы у Тисту были белокурые, с завитками на концах. Представьте себе солнечные лучи, которые, касаясь земли, образовывали бы маленький локон. И еще у Тисту были огромные голубые глаза и розовые свеженькие щечки. Поэтому его часто целовали.

Ведь взрослые, особенно взрослые с широкими черными ноздрями, глубокими морщинами на лбу и торчащими из ушей волосами, то и дело целуют маленьких мальчиков в их свеженькие щечки. Они утверждают, что малышам это приятно – еще одна из их расхожих истин. На самом деле приятно это им, взрослым, а маленькие; мальчики со свежими щечками просто по доброте своей позволяют им доставлять себе удовольствие таким вот образом.

При виде Тисту все начинали восклицать:

– О! Какой очаровательный мальчик!

Но Тисту даже и в голову не приходило гордиться этим. Красота казалась ему чем-то совершенно естественным. Настолько естественным, что его удивляло, почему все остальные дети и все мужчины и все женщины не такие красивые, как его родители и он сам.

Дело в том, что, как мы должны тут же без промедления сообщить, родители его были очень красивы, и это глядя именно на них, Тисту привык считать красоту чем-то обычным, а уродливость – исключением или несправедливостью.

У отца Тисту, которого звали господином Отцом, были черные, тщательно приглаженные с помощью бриллиантина волосы; он был высок ростом и всегда отменно одет; на воротнике его пиджака никогда не было ни малейшей пылинки, и он душился туалетной водой.

Госпожа Мать была белокура и легка в движениях; ее щеки были нежны, как цветы, розовые ногти ее рук походили на лепестки роз, а когда она выходила из своей комнаты, вокруг разливалось несказанное благоухание.

Вот уж кому не на что было жаловаться, так это Тисту, поскольку кроме господина Отца и госпожи Матери, принадлежавших ему одному, он располагал еще и их несметным состоянием.

Ибо, как вы уже догадались, господин Отец и госпожа Мать были очень богаты.

Они жили в прекраснейшем многоэтажном доме с крыльцом, верандой, большой парадной лестницей и еще одной лестницей поменьше, с рядами высоких окон, по девять на каждом этаже, с башенками, увенчанными остроконечными шпилями, и с раскинувшимся вокруг дома великолепным садом.

В каждой комнате лежало по ковру, да такому толстому, такому мягкому, что нога по нему ступала совершенно бесшумно. А это так восхитительно, когда играешь в прятки и еще когда бегаешь босиком, что делать, конечно же, запрещалось, потому что госпожа Мать постоянно повторяла:

– Тисту, надень туфли, а то простудишься.

Но благодаря толстым коврам Тисту никогда не простужался.

А еще в доме были перила большой лестницы, медные, до блеска начищенные перила в виде огромной с выступами спирали, которая зарождалась в вышине дома и, словно золотая молния, стремительно неслась к медвежьей шкуре на первом этаже.

Стоило Тисту остаться одному, как он тут же садился на перила и с головокружительной скоростью мчался вниз. Эти перила были его личным тобогганом, его ковром-самолетом, его волшебной трассой, которую слуга Каролюс каждое утро с отчаянным рвением полировал и лощил, добиваясь ослепительного блеска.

Очень уж нравилось господину Отцу и госпоже Матери все, что блестит, и прислуга, чтобы им угодить, старалась изо всех сил.

Цирюльник благодаря бриллиантину, о котором мы уже упоминали, сумел превратить шевелюру господина Отца в некое подобие черного цилиндра, вызывавшего всеобщий восторг. Туфли господина Отца были начищены настолько хорошо, что при ходьбе казалось, будто от них в разные стороны разлетаются искры.

Розовые ногти госпожи Матери каждый день полировались с такой тщательностью, что сверкали, как десять маленьких окошечек, на которые упали утренние лучи солнца. На шее госпожи Матери, в ушах, на запястьях и на пальцах блесгели усыпанные драгоценными камнями ожерелья, серьги, браслеты и кольца, и когда вечером она отправлялась в театр или на бал, ночные звезды в ее присутствии тушевались.

Вы уже знаете, в какое бесподобное произведение искусства превратил слуга Каролюс перила лестницы. Для этого он изобрел некий специальный порошок, который использовал также для того, чтобы чистить дверные ручки, серебряные подсвечники, хрустальные подвески на люстрах, солонки, сахарницы и пряжки поясов.

Ну а что касается девяти автомобилей, стоявших в гараже, то смотреть на них можно было не иначе как в черных очках. Когда они, отправляясь одновременно в путь, проезжали по улицам, люди выстраивались вдоль тротуаров. Можно было подумать, что это вышла на прогулку сама Зеркальная галерея.

– Ну и ну, прямо Версаль! – восклицали наиболее просвещенные.

Рассеянные люди снимали шляпы, полагая, что это едет похоронная процессия. А кокетки пользовались моментом, чтобы полюбоваться на свое отражение в дверцах машин и попудрить себе носики.

На конюшне били копытами девять лошадей, одна другой краше. По воскресеньям, когда в дом приезжали гости, лошадей выводили в сад, чтобы придать пейзажу еще большее очарование. Вороной жеребец Исполин бродил под магнолией со своей подругой Красавицей. Пони Гимнастик держался ближе к беседке. А перед самым домом на зеленой траве выстраивали шесть лошадей смородинно-красной масти. Все они принадлежали к чрезвычайно редкой породе, которую разводили в имении господина Отца, и он ими бесконечно гордился.

Конюхи в жокейских костюмах перебегали со щетками в руках от одной лошади к другой, поскольку животные тоже должны были сиять, особенно по воскресеньям.

– Мои лошади должны быть похожи на драгоценные камни! – наставлял господин Отец своих конюхов.

Этот обожавший пышность человек был добр, поэтому все стремились выполнять его желания. Конюхи вовсю наглаживали щетками лошадей: девять волосков в одну сторону, девять – в другую, отчего крупы смородинно-красных лошадей походили на огромные, хорошо обработанные рубины. Ну а в гривы и в хвосты им вплетали ленты из серебряной фольги.

Тисту души не чаял во всех этих лошадях. Ночью ему снилось, будто он спит вместе с ними на светлой соломе, а днем он то и дело бегал их навещать.

Когда он ел шоколад, то никогда не забывал отложить в сторонку серебряную фольгу, чтобы отдать ее жокею, который ухаживал за пони Гимнастиком. Потому что Гимнастика он любил больше любых других животных, что и немудрено: ведь они с пони были приблизительно одного роста.

Так что, живя в Сияющем доме вместе с отцом, сверкающим мужчиной, и матерью, благоухающим букетом, живя посреди прекрасных деревьев, прекрасных автомобилей и прекрасных лошадей, Тисту был весьма счастливым ребенком.

Глава 3,
в которой читатель узнает о городе Прицелесе, а также о заводе господина Отца

Город, в котором родился Тисту, назывался Прицелесом, и он был славен и богат благодаря Сияющему дому, но еще в большей степени благодаря заводу господина Отца.

На первый взгляд Прицелес был городом, похожим на все прочие города, с церковью и тюрьмой, с казармой и табачной лавкой, с бакалеей и ювелирным магазином. Однако похожий на все остальные города Прицелес был известен во всем мире, прежде всего тем, что именно там господин Отец изготовлял пользовавшиеся большим спросом пушки, пушки самых разных калибров, огромные и маленькие, длинные и почти карманные, самоходные пушки на колесах и пушки, устанавливаемые на платформах поездов, авиационные пушки и танковые, корабельные и стреляющие поверх облаков, подводные пушки и даже такие сверхлегкие пушечки, которые можно перевозить на спинах мулов и верблюдов в странах, где люди все завалили камнями и никак не могут проложить дороги.

Одним словом, господин Отец был пушечным торговцем.

С того самого момента, когда Тисту научился слушать и понимать, он только и слышал:

– Тисту, сынок, у нас очень выгодное дело. Пушки – это не то что какие-нибудь там зонтики, которые в солнечную погоду никто не станет покупать, и не то что соломенные шляпы, которые в дождливое лето попусту залеживаются на витринах. Какая бы ни была погода, пушки все равно продаются.

В те дни, когда у Тисту пропадал аппетит, госпожа Мать подводила его к окну и показывали ему стоявший далеко-далеко, гораздо дальше беседки, у которой пасся Гимнастик, в самой глубине сада, внушительных размеров завод, принадлежавший господину Отцу.

Госпожа Мать предлагала Тисту пересчитать девять огромных заводских труб, которые все одновременно извергали из себя пламя, а потом вела его опять к его тарелке, приговаривая:

– А теперь ешь свой суп, Тисту, потому что тебе нужно расти. В один прекрасный день ты станешь хозяином Прицелеса. Изготовлять пушки – занятие очень утомительное, не для хилых бездельников, которых в наших семьях никогда не было и не будет.

Ведь никому и в голову не приходило сомневаться, что когда-нибудь Тисту сменит господина Отца и станет управлять заводом, подобно тому как господин Отец сменил господина Деда, чей портрет маслом – обрамленное блестящей бородой лицо и лежащая на лафете пушки рука – висел на стене в большой гостиной.

И Тисту, который не был нехорошим мальчиком, старательно глотал свой суп из маниоки.

Глава 4,
в которой говорится о том, как Тисту послали в школу, где он пробыл совсем недолго

До восьмилетнего возраста Тисту о школе ничего не знал и не ведал. Дело в том, что госпожа Мать решила сама учить его азам чтения, письма и арифметики. И надо сказать, результаты получились неплохие. Благодаря красивым картинкам, купленным специально с этой целью, буква А закрепилась в голове Тисту в образе Аиста, потом – Антилопы, потом – Ананаса; буква Б – в виде Белки, Паклажана, Булки и так далее. Научиться считать ему помогли сидящие на электрических проводах ласточки. Тисту научился не только складывать и вычитать, но иногда еще и делить. Например, семерых ласточек, сидевших на двух проводах… В итоге у него получалось три с половиной ласточки на один провод. Ну а то, каким образом половине ласточки удавалось держаться на проводе, это был уже другой вопрос, на который никакая арифметика пока еще не смогла дать ответа!

Когда Тисту исполнилось восемь лет, госпожа Мать сочла свою задачу выполненной и решила доверить сына настоящему преподавателю.

По этому случаю Тисту купили очень миленький фартучек в клетку, новые ботиночки, которые ему жали, ранец, черный пенал с нарисованными на нем японскими фигурками, тетрадь в одну линейку, тетрадь в две линейки и поручили слуге Каролюсу отвести его в прицелесскую школу, у которой была превосходная репутация.

Все надеялись, что так хорошо одетый маленький мальчик, у которого были такие красивые, такие богатые родители и который уже умел до лить ласточек на два и на четыре, все надеялись, что этот маленький мальчик сразу начнет про красно успевать по всем предметам.

Увы и ах! Школа подействовала на Тисту самым непредсказуемым, самым обескураживающим образом.

Когда на черной доске начинали свое медленное шествие буквы, когда развертывались в длинную цепочку все эти трижды три, пятью пять, семью семь, Тисту сразу ощущал легкое пощипывание в левом глазу и вскоре глубоко засыпал.

А ведь он не был ни глупым, ни ленивым мальчиком, и никакой усталости у него не было и в помине. Он был преисполнен самых добрых намерений.

«Я же не хочу спать, я же не хочу спать», – убеждал себя Тисту.

Он пристально всматривался в доску, вслушивался в интонации учительского голоса. Но тут же чувствовал пощипывание в глазу… И чего он только не делал, чтобы побороть сон! Например, пытался тихонько напевать миленькую песенку собственного сочинения:

 
Четверть ласточки, что это?
Лапка, перышки, крыло?
Было б легче разделить мне
Торта два, а может, сто…
 

Напрасные усилия. Голос учителя звучал в ушах Тисту как колыбельная, на черной доске наступала ночь; потолок шептал мальчику на ушко: «Ну иди же сюда, здесь такие красивые сны!» И прицелесский класс превращался в царство грез.

– Тисту! – вдруг раздавался голос учителя.

– Я не нарочно, господин учитель, – отвечал внезапно разбуженный Тисту.

– Меня это мало волнует. Повторите, что я только что сказал!

– Шесть тортов… разделить на двух ласточек…

– Кол!

В первый свой школьный день Тисту вернулся домой с целой охапкой колов.

На второй день его в наказание оставили на два часа после уроков, и эти два часа он тоже благополучно проспал.

Ну а на третий день учитель попросил Тисту передать отцу письмо.

Распечатав это письмо, господин Отец с огорчением прочитал следующие слова:

«Сударь, Ваш сын не такой, как все остальные дети. Мы не можем держать его в нашей школе».

Школа возвращала Тисту его родителям.

Глава 5,
в которой говорится о свалившейся на Сияющий дом заботе и о том, как было решено использовать для Тисту новую систему обучения

Забота – это такая печальная мысль, которая начинает сдавливать черепную коробку ранним утром и потом не дает покоя целый день. Она пользуется любым предлогом, чтобы проникнуть в помещение: притаившись меж листьев, залетает в окно вместе с порывом ветра, впархивает, оседлав песенку какой-нибудь птички, прибегает по телефонным проводам.

В то утро забота в Прицелесе звалась: «Не такой, как все остальные дети».

Солнце никак не могло решить, вставать ему или нет.

«Так не хочется будить этого беднягу Тисту, – мысленно говорило оно себе. – Откроет глаза и сразу же вспомнит, что его выгнали из школы…»

Солнце умерило свой пыл и бросало на землю лишь самые слабые из своих лучей, постаравшись при этом закутать их в туман, чтобы небо над Прицелесом осталось серым.

Однако у заботы немало своих маленьких хитростей, и ей всегда удается дать о себе знать. Она взяла да и забралась в самый громогласный заводской гудок.

И все в доме услышали, как гудок забасил:

– Не такой, как остальные-ные-ные! Тисту не такой, как остальные-ные-ные!

Так вот забота проникла и в комнату Тисту.

«Что же со мной будет?» – задумался мальчик. И опять спрятал голову в подушку. Однако заснуть уже не смог. Ну согласитесь, что за незадача: так легко засыпать в классе и страдать без сна в своей постели!

Госпожа Амелия, повариха, бурчала себе под нос, разжигая свои плиты:

– Не такой, как остальные дети, наш Тисту? А что, собственно, у него не такое, как у остальных? Руки такие же, ноги такие же… тогда что?

Слуга Каролюс, нещадно натирая лестничные перила, приговаривал:

– Не такой, как фще оштальные, Тишту! Пришли бы они мне так шкажали, мне!

У Каролюса, должны мы вам сказать, был небольшой иностранный акцент.

На конюшне перешептывались между собой конюхи:

– Не такой, как остальные дети, такой милый ребенок… Вы можете в это поверить, а?

А поскольку лошадям передаются заботы людей, то даже чистокровные смородинно-красные жеребцы и то, казалось, разволновались, застучали копытами по боковым перегородкам, стали натягивать поводья. На лбу же у кобылы Красавицы внезапно появилось три седых волоска.

Один только пони Гимнастик остался в стороне от этой суматохи: он стоял и спокойно жевал сено, обнажая свои прекрасные белые зубы, похожие на маленьких трефовых тузов.

Однако все остальные, за исключением этого пони, который делал вид, будто ему все безразлично, ломали себе голову над тем, что делать с Тисту.

Ну и, естественно, с особым беспокойством задавали себе этот вопрос родители.

Стоя перед зеркалом, господин Отец наводил блеск на свою бриллиантиновую голову, но делал это без особой радости, просто по привычке.

«Надо же, – размышлял он, – получается, что ребенка вырастить даже труднее, чем изготовить пушку».

Сидя в постели посреди розовых подушек, вся розовая, госпожа Мать уронила в чашечку кофе с молоком слезинку.

– Если он засыпает в классе, то как же мы сможем его чему-либо научить? – спросила она у господина Отца.

– Может быть, рассеянность поддается лечению, – ответил тот.

– Мечтательность все-таки не так опасна, как бронхит, – отозвалась госпожа Мать.

– И тем не менее Тисту нужно становиться мужчиной, – сказал господин Отец.

После обмена этими глубокомысленными замечаниями они немного помолчали.

«Что же делать, что же делать?» – мысленно спрашивали они себя.

Господин Отец отличался склонностью к быстрым и энергичным решениям. Руководство пушечным заводом закаляет душу. К тому же он очень любил сына.

– Я придумал, – заявил он наконец. – Все очень просто. Со школой у Тисту ничего не получается – ну и пусть! Ни в какую школу он больше ходить не будет. Это книги его усыпляют; книги, значит, отменяем. Мы проверим на нем новую систему воспитания… раз уж он не такой, как все! Он выучит то, что ему нужно знать, глядя непосредственно на вещи. Ему прямо на месте покажут, что такое камни, что такое сад или поля; ему объяснят, как функционируют город, завод и все остальное, все, что нужно, чтобы помочь ему стать взрослым. Ведь в конечном счете жизнь – это самая лучшая школа. Посмотрим, что из этого получится.

Госпожа Мать отнеслась к решению господина Отца с восторгом. Она чуть было даже не пожалена, что у нее нет других детей, на которых можно было бы тоже распространить столь соблазнительную систему воспитания.

Так что у Тисту навсегда отпала необходимость впопыхах проглатывать бутерброды, везде таскать за собой ранец, сидеть за партой, неумолимо притягивающей к себе его голову, и носить охапками колы; вот-вот должна была начаться новая жизнь.

А солнце в это время вновь засияло в полную силу.