Текст книги "Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом (СИ)"

Автор книги: Милана Лотос

Соавторы: Алена Скиф
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава 29. Ты всё это сделал… за два дня?

Сердце колотилось в груди, будто пыталось вырваться наружу, когда я открыла сообщение. Я только что закончила укладывать Катю, рассказывая пятую сказку про храброго звереныша Лабубу, и сдалась, когда Сережа наконец уснул у меня на руках, убаюканный монотонным покачиванием.

«Музей закрыт на реконструкцию. Открывается новая экспозиция под названием «Дом». Хочешь быть её первым посетителем прямо сейчас? И главным куратором – на постоянной основе».

Текст горел на экране. «Прямо сейчас».

Сейчас было почти десять вечера. Дети спят. Мама, уставшая после дня с ними, уже дремала в кресле. А мои мысли возвращались к холодному паркету, к стерильным стенам его лофта, к чувству потерянности, которое охватило меня там.

«Дом»? За два дня?

Пальцы сами потянулись к клавиатуре.

«Сейчас никак. Дети спят. Мама выдохлась. Но завтра после работы – обязательно. Обещаю».

Ответ пришёл мгновенно, будто он ждал, уставившись в экран.

«Я за тобой заеду. Привезу и отвезу обратно. Ничего, что поздно? Не могу ждать до завтра. Нужно показать».

Во мне боролись усталость и дикое, щемящее любопытство. Что он мог сделать за эти два безумных дня? Снести всё к чертям? Или… Или действительно попытаться что-то изменить? Голос разума твердил, что это безумие – ехать к мужчине ночью, даже к будущему официальному мужу. Но внутри горел маленький, упрямый огонёк. Огонёк надежды, которую зажгла мамина история про отца и линейку.

«Хорошо, – набрала я, чувствуя, как предательская улыбка трогает губы. – Но только посмотреть. И если дети проснутся, я сразу назад».

«Туда и обратно. Не переживай. Жду у подъезда через двадцать минут».

Двадцать минут пролетели в сумасшедшей спешке.

Я переоделась из растянутой домашней футболки в простые джинсы и свитер, наспех причесала волосы. Мама, проснувшись от шороха, только вздохнула и кивнула: «Иди, дочка. Я чутко сплю. Сережа проснется, я покачаю».

В её взгляде не было осуждения, только то самое тихое понимание.

Я поцеловала любимую мамочку в щеку, схватила сумку и вылетела из дома, словно влюбленная девица на свидание.

Его машина уже стояла у подъезда, тускло поблескивая в свете фонаря. Я скользнула на пассажирское сиденье.

– Не уснули? – спросил он, заводя двигатель. В его голосе слышалось напряжение, которое он плохо скрывал. Он был не в пиджаке, а в тёмной толстовке, и казался… моложе. Или просто более живым.

– Спят, как сурки. Мама присмотрит, если что, – сказала на выдохе и посмотрела на Ярослава.

– Хорошо, – кивнул он, – ну что, едем смотреть?

– Ну давай же, давай! Я еле сдерживаюсь, – честно призналась я. – Что ты там такого натворил, что не мог до утра подождать?

– Разрушил музей, – просто сказал он, не сводя глаз с дороги, – практически до основания и начал строить дом.

Когда лифт открылся прямо в квартиру, я замерла на пороге. Я ожидала увидеть следы ремонта, бардак, может, груды коробок. Но не это.

Первое, что ударило в нос, – запах. Не химии и не духов. Пахло деревом. Настоящим, теплым деревом, свежей краской и… землёй. Откуда земля? Я сделала шаг внутрь.

Пол…

Пол был другим. Не холодным бетоном, а тёплым, матовым ламинатом под дуб. Но я почти не смотрела на пол. Моё внимание притянул огромный, пёстрый, невероятно мягкий на вид ковёр посреди гостиной. На нём лежали разноцветные пуфы-груши. А у стены… у стены стоял мольберт. Рядом – открытая коробка с красками и карандашами. И палатка-вигвам. И полка для игрушек в виде раскидистого дерева. И лимонное дерево, которое тянулось до второго этажа.

Воздух перехватило.

Я медленно повернула голову.

Белого дивана-арт-объекта не было. Вместо него стоял огромный, глубокий диван цвета тёплой песка, заваленный десятками подушек всех размеров и текстур – вязаные, бархатные, в полоску и в цветочек. На нём лежали пледы. Рядом – два уютных кресла-мешка. Всюду – зелень. Большие, раскидистые растения в плетёных кадках, фикусы, какие-то пальмы. Они оживляли пространство, делали его… дышащим.

Я молча прошла дальше, на кухню. Столешница была новой, матовой, на ней уже стояла современная плита и духовка. Но главное – стол. Огромный, деревянный, массивный стол, за которым, кажется, могла бы собраться вся моя большая когда-то семья. На нём лежала простая скатерть в красную клетку.

– Это… – голос у меня сорвался. – Это… откуда?

– Купил, – просто сказал Ярослав, стоя в двух шагах сзади, следя за моей реакцией. – Стол из массива. Когда я положил на него руку, он… запах деревом. Как у бабушки в деревне. Тогда я понял, он должен быть здесь.

Я обернулась и посмотрела на него. В его глазах, обычно таких собранных, читалась редкая неуверенность. Он ждал оценки. Ждал, как школьник, сдавший сложный проект.

– За два дня? – прошептала я. – Ты всё это сделал… за два дня?

– Артём помог. Мой дизайнер. Хороший малый. И три бригады, которые работали без сна, – он махнул рукой, словно это были мелочи. – Главное – не это. Смотри.

Он взял меня за руку и повёл к огромному панорамному окну. Там, у самого стекла, была устроена небольшая, уединённая зона: два высоких кресла с мягкими сиденьями, стоящие друг напротив друга у низкого круглого столика. Их отгораживала от комнаты ажурная этажерка, заполненная книгами. На столике в простой стеклянной вазе стояли жёлтые тюльпаны.

– Это… уголок, – сказал он тихо. – Для двоих. Чтобы можно было вечером сесть, выпить чаю… или вина. Поговорить. Чтобы никто не видел и не слышал. В своём уютном уголке, глядя на засыпающий город.

Я смотрела на тюльпаны, на отражение городских огней в огромном окне, на этот невероятный, тёплый, живой мир, который он создал из ледяной пустоты. Слёзы подступили к горлу – не от горя, а от чего-то щемящего и огромного, что не вмещалось в груди.

– Ты… ты это всё для… – я не могла договорить.

– Для вас, – он закончил за меня, его пальцы мягко сжали мою руку. – Чтобы вам не было страшно. Чтобы было куда ставить кривые детские рисунки и класть камешки с дырочками. Чтобы на кухне можно было печь печенье, а на диване – всем вместе валяться. Чтобы это было… настоящим домом.

Он говорил эти простые, такие важные слова, и каждый из них отзывался во мне тихим, чистым звоном. Я видела его уставшее лицо, его взволнованные глаза, и понимала: он не просто исполнил пункт контракта. Он вложил в это душу. Свою одинокую, не привыкшую к такому, но отчаянно захотевшую тепла душу.

– Я не верю, – выдохнула я, и слёзы наконец потекли по щекам. – Не верю, что это возможно.

– А я не верил, что можно захотеть этого, – признался он, стирая большим пальцем слезу с моей щеки. Его прикосновение было тёплым и бережным. – Пока не встретил русалку, выброшенную на берег с двумя детьми, сумкой с инструментами и взглядом, который не боится сказать правду.

Он стоял так близко ко мне. Его лицо было рядом и я видела каждую морщинку, каждую искру в его глазах.

От него приятно пахло не парфюмом, а просто чистотой. Теплом его кожи и тем самым деревом от нового стола. И я больше не могла сдерживаться. Я поднялась на цыпочки и сама прикоснулась губами к его щеке. Легко, почти невесомо.

– Спасибо, – прошептала я ему в ухо. – Это самый безумный и самый лучший подарок на свете.

Он замер на секунду, потом его руки обняли меня, прижали к себе. Крепко, надёжно, как тогда в кабинете. Я уткнулась лицом в его толстовку, вбирая этот новый, безопасный запах.

– Это не подарок, Оленька, – он тихо сказал, его губы коснулись моих волос. – Это приглашение. Вступить в должность главного куратора. На постоянной основе.

Мы стояли так, среди этого нового, ещё пахнущего свежестью мира, который он построил для нас. А потом он медленно отстранился, посмотрел мне в глаза – полные слёз, удивления и какой-то новой, робкой нежности – наклонился. И поцеловал…

Его губы коснулись моих, и я почувствовала, как внутри меня вспыхнули сотни бабочек и зажглись тысячи огоньков.

Когда мы наконец разъединились, чтобы ехать обратно, я оглядела квартиру в последний раз. Это уже не был лофт. Это была территория большой, шумной, счастливой жизни, которая вот-вот должна была здесь начаться. И я, наконец, поверила, что это возможно.

Глава 30. Мы едем в новый дом! Ула!

Переезд, даже временный, даже с минимумом вещей, оказался чем-то средним между цунами, цирком шапито и краш-тестом на прочность нервной системы. Началось всё относительно мирно.

Ярослав прислал за нами свой внушительный внедорожник и грузчика Витю. Витя, ухмыляясь как счастливый сообщник, закидывал в багажник сумки, коробки с игрушками и священный пакет с мамиными кастрюлями, которые она «ни за какие коврижки тут не оставит, они еще бабушке моей служили!».

– Мы едем в новый дом! Ула! – торжественно провозгласила Катя, держа в одной руке Лабубу, а в другой – коробку с фломастерами, как скипетр и державу.

Первые пятнадцать минут в лофте царила благоговейная, почти музейная тишина. Дети замерли на пороге, впечатлённые масштабами, как туристы в соборе Святого Петра.

Мама осторожно ступила на тёплый ламинат, и её лицо выразило целую гамму чувств: от «Батюшки-светы!» до «И чем это мыть-то будем?».

Ярослав встретил нас у лифта. Он старался изо всех сил выглядеть спокойным, радушным хозяином, но по его напряжённой, чуть оскаленной улыбке и тому, как он сжал одну руку в кулак, а второй методично мял фалангу указательного пальца, я поняла – внутренне он уже бежит стометровку с препятствиями.

– Ну, проходите, располагайтесь, – сказал он, широко разводя руками в гостеприимном жесте. – Это теперь и ваш дом тоже. Полная свобода действий.

Эти слова прозвучали как стартовый выстрел.

Тишину нарушил Сережа.

Увидев огромный, пёстрый, мягче облака ковёр, он издал победный клич исследователя, открывшего новый континент, и рванул к нему с такой скоростью, что, кажется, оставил за собой полосу трения. Через секунду он уже с упоением катался по ворсу, смеясь и оставляя на нём художественные разводы из слюней и печенья, которое успел стащить по пути.

– Сере-е-жа! Ковёр же новый, дорогой! – взвизгнула я, но мой голос потонул в его восторженном угуканье. Было поздно. Первая жертва пала.

Катя, осмелев, как пират, высадившийся на берег, бросилась к мольберту. Через две минуты она с сосредоточенным видом Микеланджело уже разрисовывала не только прикреплённый лист, но и сам деревянный поддон. Потом её взгляд упал на вигвам.

– Это моя клепость! – заявила она, не оставляя пространства для дискуссий, и, не утруждая себя снятием обуви, совершила восхождение внутрь, прихватив ящик с карандашами. Оттуда немедленно послышался звук, от которого у меня похолодела спина – наждачная бумага по шелку. Она явно создавала настенную роспись в стиле «пещерный модерн».

Ярослав стоял, как генерал, наблюдающий, как противник прорывает все линии обороны. Его лицо было маской стоицизма, но в глазах мелькала чистая, животная паника. Казалось, он мысленно пересчитывал стоимость каждого нового «арт-объекта», появляющегося в реальном времени.

– Олечка, золотце, а соль-то куда пристраивать будем? – оглушительно прозвучал голос мамы с кухни. Она, как сапёр на минном поле, уже открывала все шкафы. – И половник… Куда этот половник? А, ящик. Ой, мать честная, да он же в пол-аршина глубиной! Тут надо всё на передний план перекладывать, а то сгорбишься, как старая клюшка!

Началась Великая Перестановка Посуды. Звон крышек, грохот кастрюль и мамино ворчание слились в симфонию домашнего захвата.

И тут случилось то, что позже войдёт в семейную хронику как «Инцидент с фикусом». Сережа, накатавшись, пополз на новые подвиги. Его, как майора Пронина, привлекли большие, сочные листья фикуса в изящной плетёной кадке. Он дотянулся, ухватил мясистый лист, с радостным «У-тя!» оторвал его и зажал в кулачке. А потом, видимо решив, что один лист это скучно, потянул за ветку ещё раз.

Последующее произошло в замедленной съёмке. Кадка закачалась, будто нехотя, потом с ленивым грохотом опрокинулась, рассыпав по идеально чистому ламинату около пяти килограммов земли, мелких камушков и бедный, сломанный фикус.

– Ма-а-ам! Ой-ё-ёй! – завопила Катя из вигвама.

Я бросилась, как на амбразуру, но было поздно. Из горла Ярослава вырвался звук, средний между стоном, смешком и предсмертным хрипом. Казалось, он не фикус, а свою бизнес-империю увидел поверженной.

– Он… он жив, – констатировала я, подхватывая виновника, с которого сыпалась земля, как с бульдозера. – Они как термиты. Только милее и громче.

– Я… вижу, – проскрипел Ярослав, глядя на руины своего фитодизайна. Цвет лица у него стал интересного, землисто-серого оттенка.

Хаос, словно почувствовав слабину, нарастал лавинообразно.

Катя, вынырнув из вигвама, обнаружила коробку с новыми игрушками и с криком «Сюрприз!» высыпала её содержимое горой на светлый диван. Пуфы-груши, будто живые, покатились по полу, немедленно став мячами. В воздухе запахло печеньем (мама открыла пачку «чтобы нервы успокоить»), и на огромном столе из массива тут же появилось липкое пятно от пролитого компота, идеально круглое, как мишень.

Я металась между фронтами, как белка в колесе: вытирала, подбирала, уговаривала. Это напоминало попытку вычерпать океан чайной ложкой.

Ярослав первые полчаса просто стоял, прислонившись к стене, будто в отключке. Он наблюдал, как его выверенный, тёплый, «живой» дизайн поглощает чёрная дыра детской энергии.

Потом он медленно, как зомби в хорошем костюме, поплёлся к своему «романтическому уголку для двоих». Сел в кресло, взял со столика чудом уцелевший тюльпан и стал крутить его в пальцах, уставившись в пространство с видом философа, размышляющего о бренности бытия.

Я подошла, чувствуя себя виноватой, как подручный стихийного бедствия.

– Ярик, извини… Они всегда такие. Сначала всегда страшно, потом привыкаешь. Как к жизни в джунглях, только с LEGO на полу.

Он посмотрел на меня. Злости не было, только шок. Как у человека, который читал про ураганы, но никогда не был в эпицентре.

– Они… они загрязняют окружающую среду, – сказал он, как будто сделал важное открытие. – И делают это очень активно, с разрушением и беспорядком.

– Не беспорядком! – поправила я, гладя его по плечу. – Это интерактивный перфоманс. Они исследуют границы. Наша задача – немного… смягчить эти границы.

Я оттащила Сережу, который уже заинтересовался хрустальной вазой (откуда?!), в ванную отмываться. Катя, выдохшись, устроилась на диване среди игрушечного хаоса и стала тихонько читать Лабубу книжку, водя пальцем по строчкам.

Шум сменился гулом усталости. Мама на кухне, победив ящики, таки нашла соль и с чувством выполненного долга включила чайник.

Я снова подошла к Ярославу. Он всё ещё сидел, держа в руках уже увядший тюльпан.

– Ну что? – тихо спросила я. – Передумал? Скажи честно. Пока мы ещё можем сделать вид, что это была экскурсия.

Он посмотрел на фикус-инвалида. Потом на Катю, мирно мурлыкающую на диване. Потом на Сережу, которого я держала на руках, а он, чистый и довольный, пускал пузыри и пытался поймать свой нос.

И тогда случилось чудо.

Ярослав медленно встал. Подошёл к этажерке, порылся и вытащил не глянцевый альбом, а старую, потрёпанную тетрадь в клеёнчатом переплёте (видимо, реликвию рабочих). Поднял с пола синий карандаш.

Потом, с видом хирурга, приступившего к сложнейшей операции, подошёл к сломанному фикусу. Оторвал кусок скотча (он волшебным образом оказался у него в кармане) и очень аккуратно, с нежностью, примотал оторванный лист к ветке. Получилось жалко, криво и трогательно. Лист бессильно болтался, как повязка на ране.

Затем он открыл тетрадь на первой странице и вывел карандашом:

«Экспонат № 1. Фикус Бенджамина. Лист оторван Сережей Громовым (1 год). 16:47. Кадка опрокинута. Проведена временная консервация. Требует наблюдения».

Он показал мне. Потом обвёл взглядом комнату: синий мазок на мольберте, пятно на столе, груду игрушек, землю на полу.

– Нет, – сказал он на выдохе. И в его голосе не было решимости, а было какое-то новое, обалдевшее, но твёрдое принятие. – Я не передумал. Я просто… неадекватно оценил силы противника. Тактическая ошибка. – Он глубоко вздохнул, и, кажется, с этим вздохом из него вышла последняя частица «музейного» прошлого. – Но разведка боем проведена. Теперь я знаю. Дом это не место, где всё на своих местах. Дом это место, где эти места ежесекундно меняются, ломаются и перекрашиваются. И, судя по всему, – он обнял меня одной рукой, прижав к себе Сережу, и поцеловал мне макушку, – мне срочно нужно закупить промышленный скотч, цистерну моющего средства и бронежилет. И, возможно, начать вести летопись.

– Не преувеличивай, – усмехнулась я и обвела взглядом гостиную. – Хотя, может ты и прав.

– Добро пожаловать домой, главный куратор, – сказал он, и его улыбка стала немного грустной. – Похоже, наша главная выставка под названием «Жизнь» только что началась. И судя по тому, что все билеты раскупили, она будет очень популярной.

Глава 31. Такова моя природа

После ужина, который мама, несмотря на хаос, умудрилась сотворить из того, что нашла в холодильнике (оказалось, Ярослав успел закупить и продукты), в лофте наступила странная, умиротворённая тишина.

Мама, уставшая, но счастливая, пошла в свою комнату наверху. Сережа, сытый и уставший от игр, уснул у меня на руках, пока я его укачивала, сидя на новом диване.

Я уложила его в приготовленную временную кроватку и вышла в гостиную. И замерла от удивительной картины.

В детской зоне, под мягким светом торшера, на том самом пёстром ковре сидел Ярослав. Рядом с ним, укутанная в один из новых пледов, лежала Катя, прижимая к себе Лабубу. А Ярослав… Ярослав, мой суровый босс, читал ей сказку. Не по планшету, не с телефона. Он держал в руках старую, потрёпанную книгу с золотым тиснением – видимо, тоже найденную в закромах этажерки.

Его голос, обычно такой чёткий и повелительный, сейчас звучал тихо, низко, слегка нараспев. Он читал про Ивана-царевича, и в его интонациях не было ни капли иронии или снисхождения. Была полная, почти детская серьёзность. Катя смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в её взгляде читалось уже не просто принятие, а настоящее восхищение.

– …и сказала ему лягушка человечьим голосом, – читал Ярослав.

– А она умела говорить? – прошептала Катя.

– В сказках это умеют все, – ответил он с той же серьёзностью. – Главное это уметь услышать.

Я прислонилась к косяку двери и просто смотрела, чувствуя, как в груди тает что-то ледяное и напряжённое. Он поймал мой взгляд через комнату и на секунду прервался, чуть заметно улыбнувшись уголком губ. Потом вернулся к книге.

Родной отец Кати никогда ей не читал сказок и практически не участвовал в жизни своих детей. У него просто не было на это времени.

Через десять минут Катя заснула, посапывая носом в плед. Ярослав осторожно, с какой-то невероятной для его крупных рук аккуратностью, поднял её на руки и отнёс на диван, где уже был приготовлен её временный ночлег. Он поправил одеяло, положил рядом Лабубу и выключил торшер.

Детские комнаты на антресолях еще были не готовы, но Ярослав сказал, что на этой неделе все будет закончено.

Мы остались вдвоём в полумраке огромной комнаты, освещённой только гирляндой тёплого света над кухней и городскими огнями за окном.

– Может чаю? – тихо предложил он. – И… я втайне от твоей мамы припас нам десерт.

Мы устроились в том самом «уголке для двоих».

На низком столике стояли две фарфоровые чашки, заварник и маленькая тарелочка с изящными эклерами и макарунами. За окном плыл ночной город, а здесь, в нашей нише, царил свой маленький, уютный мир.

Первые глотки чая прошли в молчании. Но это было приятное, усталое молчание союзников, завершивших трудный день.

– Спасибо, – наконец сказала я. – За сказку. Ты был великолепен.

– В последний раз я читал вслух, наверное, лет двадцать назад, – сказал он, ставя чашку. – Ещё когда Лика была маленькая. Боялся, что усну раньше неё.

– Не заснул?

Он покачал головой, глядя на свои руки. Потом поднял глаза.

– Ипотека, – сказал он негромко, как бы возвращаясь к нерешённым делам. – Мы оформили перевод долга. Платежи теперь будут идти с моего счёта. Ты можешь даже не вспоминать об этом. Это больше не твоя головная боль.

От этих слов внутри всё ёкнуло – от облегчения и от чего-то другого, почти стыдливого.

– Ярослав, я не могу просто так… Это огромные деньги.

– Это исполнение пунктов контракта, Оля, – мягко, но твёрдо остановил он меня. – Ты обеспечиваешь мне «тихую гавань» и публичный статус. Я обеспечиваю финансовую стабильность. Всё честно. Давай не будем сейчас об этом. Давай поговорим о будущем. О настоящем. Например, о том, что завтра я закажу сюда нормальные детские кровати. И, возможно, вторую мойку на кухню, если мама будет продолжать вести осаду моих шкафов.

Я рассмеялась, и напряжение немного спало.

– А что насчёт… нашей квартиры? Той, старой? – спросила я. – Она же теперь пустует.

– Я подумал об этом, – сказал он, отламывая кусочек эклера. – Её можно сдавать. Арендная плата будет идти на отдельный счёт. На будущее твоих детей. На их образование. Или на твой собственный проект, если захочешь, когда они подрастут. Это будет твой фонд, Оля. Неприкосновенный запас. Чтобы ты всегда знала, что у тебя есть свой тыл. Даже если…

Он не договорил, но я поняла. Даже если наша «сделка» когда-нибудь закончится.

– Ты всё продумал, – прошептала я.

– Такова моя природа. Но, кажется, с твоим появлением мои планы приобретают… творческий беспорядок, – он улыбнулся, глядя на приклеенный скотчем лист фикуса, который виднелся в темноте.

Мы ещё немного поговорили. О работе, о том, как Катя завтра будет хвастаться в садике новым домом. О том, как Сережа, наверное, скоро начнёт не просто ходить, а носиться как угорелый и тогда хаос станет трёхмерным. Разговор был лёгким, тёплым, без острых углов и прошлых ран.

Когда чай был допит, а пирожные съедены, наступила тишина. Насыщенная, спокойная. Он смотрел на меня, и в его глазах, отражающих огни города, было что-то такое тёплое и сосредоточенное, что у меня перехватило дыхание.

Он медленно протянул руку, провёл большим пальцем по моей щеке, смахнув несуществующую крошку.

– Ты устала, – произнёс он тихо, почти шёпотом, который растворился в вечерней тишине лофта.

– Очень, – честно призналась я, чувствуя, как тяжесть дня оседает на плечах.

– И я.

Он медленно, будто давая мне время отстраниться, наклонился ко мне. Сначала я почувствовала лишь его дыхание – тёплое, ровное, пахнущее чаем и сладкой ванилью от пирожного. Потом его губы коснулись моих – нежно, почти невесомо, как первое прикосновение.

Его губы были мягкими и тёплыми. Он не спешил, позволяя ощущениям растянуться во времени. Одной рукой он осторожно коснулся моей щеки, проводя большим пальцем по скуле, и этот жест был полон такой безмолвной нежности, что у меня внутри всё сжалось, а потом расправилось, как бутон под солнцем. Поцелуй углублялся, но оставался неторопливым, исследующим. В нём была тихая благодарность – за то, что мы пережили этот день, за спящих детей за спиной, за этот уголок покоя среди руин фикуса и разбросанных игрушек. Его другая рука легла мне на спину, не притягивая, а просто поддерживая, и от этого жеста стало так безопасно, так по-домашнему.

Когда мы наконец-то отстранились друг от друга, прошло ещё несколько долгих секунд. Мы сидели очень близко, почти касаясь лбами, делясь одним дыханием. В его глазах я видела не усталость, а глубокое, спокойное умиротворение и ту тёплую искру, которая, кажется, навсегда зажглась в них.

И только тогда, не отрывая взгляда от этих глаз, я задала вопрос, который вертелся у меня в голове весь вечер, вытесняя все остальные мысли:

– Ярик… А где мне сегодня спать?