Текст книги "Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом (СИ)"

Автор книги: Милана Лотос

Соавторы: Алена Скиф
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 25. Я хотел обеспечить вас всем лучшим

Ярослав

Я наблюдал за ней всю смену. Она держалась молодцом: отвечала на вопросы покупателей, даже улыбалась. Но я видел её стеклянный взгляд и напряжённые плечи.

После визита бывшего на её лице не осталось и следа уверенности. Она снова стала той загнанной женщиной, только теперь её унизили публично. И виноват был я. Я втянул её в эту игру, выставил на всеобщее обозрение, сделал её мишенью.

Мысли об этом жгли изнутри. Контракт, договорённости, деловое партнёрство – всё это рассыпалось в прах перед простой человеческой правдой: я её подвёл. Дал слабину. Допустил, чтобы её больное прошлое ворвалось в её настоящее и растоптало её на моей же территории.

Поэтому, когда рабочий день подошел к кону, я не спрашивал. Я подошёл к её отделу, взял её сумку и куртку и сказал твёрдо:

– Поедем со мной.

Она лишь кивнула, безропотно, как солдат, отправляющийся в последний бой.

Всю дорогу, что мы ехали к моему лофту она молчала, глядя в боковое окно. Разговоры о работе не помогали отвлечься и я плюнул на эти попытки. Я припарковался у входа в здание бывшей фабрики, теперь это был элегантный кирпичный комплекс с консьержем. Она посмотрела на него равнодушно.

– Мы приехали, – сказал я, открывая перед ней массивную металлическую дверь, ведущую прямо в лифт.

Подъём на последний этаж занял несколько секунд. Дверь лифта открылась прямо в квартиру. В просторное, пустое пространство с панорамными окнами во всю стену. Вечерний город лежал внизу, как разбросанные драгоценности.

– Входи, – сказал я, и эхо разнеслось по голым стенам.

Она переступила порог и замерла. Её взгляд скользнул по полированному бетонному полу, по грубой кирпичной кладке одной из стен, по гигантской чёрной люстре, свисающей с потолка высотой в шесть метров. На втором этаже, на антресолях, виднелся только стеклянный парапет и дверь в спальню. Вся мебель была минималистичной, дизайнерской, расставленной с геометрической точностью. Ни пылинки. Ни намёка на жизнь.

– Вот, – я развёл руками, чувствуя внезапную, острую неловкость. – Здесь достаточно места. На антресолях две спальни. Можно одну для мамы, одну для нас. Внизу – гостиная, еще одна закрытая комната… эмм… для детей, кухня-студня, тут же можно детскую зону организовать. Санузел, ванная комната – обе большие. Терраса.

Я говорил, как риелтор на показе, перечисляя квадратные метры и преимущества. Она слушала молча, медленно проходя по залу. Её шаги гулко отдавались в пустом пространстве. Она остановилась у огромного белого дивана, похожего на арт-объект, и провела ладонью по холодной коже.

– Здесь… очень чисто, – наконец сказала она тихо.

– Уборщица приходит три раза в неделю, – поспешил я добавить, всё ещё играя в заботливого хозяина.

– Да, – она кивнула. – Чисто. Как в операционной. Или в музее современного искусства, где нельзя трогать экспонаты.

Она усмехнулась и я поймал ее улыбку, на сердце стало легче.

Оля подошла к камину, в котором никогда не горел огонь, только декоративные чёрные поленья. Потом к стеллажу, где рядами стояли книги в идеальном порядке и пара дизайнерских ваз. Ни одной личной безделушки. Ни одной фотографии. Ни одного намёка на то, что здесь кто-то живёт. Любит. Существует. Дышит.

Она обернулась ко мне.

На её лице не было слёз, только усталое, полное понимания выражение.

– Ярослав, это не дом. Это выставка успешной жизни. Здесь не место детским следам фломастеров на полу. Игрушки нельзя разбрасывать, а поделки – ставить на этот стеллаж. Они нарушат гармонию.

Мне нечего было сказать. Она была права. Абсолютно, беспощадно права.

– Я… я хотел обеспечить вас всем лучшим, – пробормотал я, и слова прозвучали глупо и фальшиво даже в моих ушах.

– Лучшее? – она слабо улыбнулась. – Лучшее – это когда на кухонном столе лежит карандаш, которым Катя только что рисовала, и рядом – крошки от печенья. Лучшее – это след от маленькой липкой ладошки на стекле. Лучшее – это запах борща и детского шампуня, а не ароматизатора «Мальдивский зной». Здесь… здесь пахнет деньгами и одиночеством.

Каждое её слово точно попадало в цель, разрушая последние барьеры моей деловой рациональности. Я взглянул на своё стерильное, дорогое убежище её глазами и впервые увидел его истинную суть – красивую, но пустую тюрьму.

– Мне страшно здесь, – тихо призналась она. – Я представляю, как Сережа ползает по этому холодному полу. Как Катя боится подойти к этому дивану, чтобы не испачкать. Как мама будет ходить на цыпочках, боясь нарушить этот… этот мёртвый порядок. Ты построил крепость, Ярик. Но в крепостях холодно и одиноко.

Она назвала меня Яриком. Впервые. Не «Ярослав Викторович», не «начальник». Ярик. И от этого простого слова во мне что-то надломилось.

Я подошёл к ней, остановившись в двух шагах. Не решаясь прикоснуться.

– Что же нам делать? – спросил я, и в моём голосе впервые за многие годы прозвучала беспомощность. Не деловая неуверенность, а человеческая, живая растерянность.

Она посмотрела на меня, и в её глазах появилась та самая твёрдость, что была вчера на кухне.

– Мы будем его обживать. Не просто существовать, а жить по-настоящему. Со всеми вытекающими беспорядками. И если тебя это пугает… – она сделала паузу, – тогда наша сделка действительно останется только на бумаге. А нам с детьми будет нечего делать в этой красивой пустоте.

Она повернулась и пошла к лифту. Я не останавливал её. Я стоял посреди своего идеального лофта и смотрел ей вслед, понимая, что она только что предложила мне выбор, куда более важный, чем любой брачный контракт.

И выбор этот был между жизнью в музее одному и настоящей… живой жизнью в доме.

Глава 26. Мама, я, кажется, совершила ошибку

Вернувшись домой, я застала удивительную тишину. Дети, набегавшись за день, спали. Мама сидела на кухне с тем же ромашковым чаем, будто и не вставала с этого места сутки. Увидев моё лицо, она молча пододвинула мне вторую кружку.

– Как ты дочь?

– Эммм… даже не знаю, с чего начать? – выдохнула я и прижалась к стене.

– Садись, дочка. Рассказывай.

И я заговорила. Сначала скупо, потом слова полились сами, горячие, колючие, перебивая друг друга. Про Леху, его гадкие шуточки, про публичное унижение. Про то, как меня снова затрясло от беспомощности и стыда.

– А потом пришёл он, – выдохнула я, и голос сорвался. – Ярослав. Он просто… уничтожил его взглядом. Словно Леха был не человек, а мусор, который мешает на полу. Он назвал меня "ценным специалистом". Приказал ему извиниться или убираться. И Алексей… убрался. Споткнулся и сбежал.

Я закрыла глаза, снова переживая эту смесь унизительного позора и внезапного, головокружительного облегчения.

– Хороший мужик, этот твой… Ярослав как его, – мама улыбнулась и задумалась.

– Викторович, – напомнила маме.

– Вот, – погладила меня по руки и кивнула, – продолжай, Оль.

– А потом, в кабинете… Я расплакалась. А он… обнял. Крепко. Просто держал, пока я не выплакалась. И потом… – Я замолчала, коснувшись пальцами своих губ. – Он поцеловал меня, мам. Не в щёку. Не для проформы. По-настоящему.

Мама слушала, не прерывая. Её лицо выражало глубокую сосредоточенность, словно у врача, который внимательно изучает симптомы.

– А после работы, он повёз меня к себе. Хотел показать, где мы будем жить.

И тут я рассказала про лофт. Про эту огромную, холодную, стерильную красоту. Про паркет, на котором нельзя оставить следы, про диваны, которые страшно испачкать, про воздух, в котором витает запах денег и абсолютного одиночества.

– Я сказала ему, что мне там страшно. Что это не дом. Что это музей для одного человека, и нам с детьми в нём делать нечего. И… ушла. Сказала, что если он боится беспорядка, то наша сделка – пустая бумажка.

Я опустила голову на стол, чувствуя, как накатывает новая волна отчаяния.

– Мама, я, кажется, совершила ошибку. Ввязалась в безумную авантюру. Он – из другого мира. Из мира этих… стерильных лофтов и чековых книжек. Он может защитить меня от бывшего мужа одним взглядом, но он не сможет жить в нашем мире с крошками на столе и следами от фломастеров. Я подписала контракт, а теперь… теперь мне просто страшно. И немного… жалко. Жалко его и жалко себя. Что мы пытаемся склеить то, что не склеивается.

На кухне воцарилась тишина. Мама сделала глоток чая и с лёгким, но уверенным звуком поставила кружку на стол.

– Твой отец, – начала она неожиданно, глядя куда-то в пространство за моей спиной, – когда мы только поженились, был таким же… стерильным. Не в деньгах дело, их как раз не было. Он был инженером. Его мир состоял из чертежей, расчётов и идеального порядка. На нашей первой совместной кухне у него была линейка, и он поправлял ею банки с крупами, чтобы они стояли ровно.

Я подняла голову, не понимая. Родителей я почти не помнила, отец умер, когда мне было лет пять.

– А потом родилась ты, – мама улыбнулась той, внутренней улыбкой, которая бывает только у людей, вспоминающих что-то бесконечно дорогое. – И этот его идеальный порядок рухнул за один день. Пелёнки сохли везде, где только можно. Соски падали на пол. Пюре из кабачка почему-то оказывалось на его любимой книге по сопромату. Я извинялась, пыталась всё убирать, нервничала. А знаешь, что он сделал?

Я молча покачала головой.

– Он пришёл с работы, увидел эту катавасию, увидел моё испуганное лицо… И рассмеялся. Такого я от него ещё не слышала. Потом взял ту самую линейку, подошёл к стене, где ты вчера оставила первый свой "рисунок" манной кашей, и обвёл его. Прямо по контуру. Получилась кривенькая птичка. И сказал:

– Вот, Валя, теперь это художественный объект. Первая работа дочери. Охраняется линейкой. И больше эту линейку для банок он не использовал никогда.

Мама посмотрела на меня прямо, и в её глазах светилась та самая твёрдая мудрость, что держала нашу семью на плаву все эти годы.

– Видишь, Оля? Неважно, лофт это или хрущёвка. Важно, что находится внутри. Твой Ярослав… Он достал чековую книжку в садике, чтобы заплатить за опоздание. Он привёз пиццу и коляску. Он встал горой против твоего хама. Он защитил тебя, а потом обнял и дал выплакаться. Он показывает тебе свою стерильную крепость, но делает это не для того, чтобы похвастаться. Он делает это, потому что хочет, чтобы ты там жила. Он предлагает тебе войти в свою пустоту. Пусть неуклюже, пусть с показом метража, как риелтор. Но он предлагает. Понимаешь?

Она помолчала, давая словам улечься.

– А то, что он там один жил и не знает, как это – с детским смехом и беспорядком… Так ты ему покажешь. Ты уже начала. Сказала ему правду. Не польстилась на площадь и вид из окна, а сказала: “Мне здесь страшно”. Это и есть самое начало. Начало того, чтобы пустоту превратить в дом. Если, конечно, он захочет не просто формальной жены, а… жизни. Настоящей. Той, что с крошками и следами от фломастеров.

Я сидела и обдумывала её слова. Перед глазами стояла картинка, как мой отец обводит кашу линейкой. Это было не похоже на образ строгого инженера из наших семейных историй. Это был обычный человек, который смог отказаться от своих правил ради чего-то большего и важного.

– Ты думаешь, он сможет? – тихо спросила я.

– Я думаю, он уже начал, – сказала мама. – Он ведь не отступил, когда ты сказала ему правду про его музей? Не стал убеждать, что ты не права? Он просто спросил: "Что же нам делать?" Он готов слушать. А это, дочка, дороже любого лофта. Ты не ошиблась. Ты пошла на риск. Но иногда самый большой риск – это как раз остаться в своей безопасной, но одинокой крепости. Он рискнул, предложив тебе этот контракт. Теперь твоя очередь рискнуть – поверить, что за этой сделкой может быть что-то настоящее.

Она допила чай и встала, чтобы убрать кружки.

– А теперь иди спать. Завтра будет новый день. И, я уверена, новые анкерные болты для пересчёта.

Глава 27. Хаос – это именно то, что мне сейчас нужно

Ярослав Викторович

Утро. Воскресенье. Но это не был обычный выходной. Казалось, что это день перед важным дедлайном, когда любая ошибка может иметь серьезные последствия. Я стоял в своей квартире, и слова Оли звучали у меня в голове, как тревожный сигнал: «Мне здесь страшно. Это похоже на музей. Здесь пахнет большими деньгами и одиночеством».

Она была права. Я привёз её в свою крепость, забыв, что крепости строят, чтобы чувствовать себя в безопасности. От кого я прятался все эти годы? От бывшей жены? От одиночества? От жизни, которая полна неожиданностей и… хаоса? Я создал идеальную, красивую обстановку и считал, что это и есть успех. А она с первого взгляда поняла, что это просто клетка.

Надо было это менять. Не когда-нибудь, а сейчас.

Я набрал номер своего дизайнера, Артёма. Того самого, который и превратил это пространство в тот самый музей. Он взял трубку с характерным для воскресного утра недовольным кряхтением.

– Артём, слушай сюда и не перебивай. – Мой голос прозвучал так жёстко, как будто я отдавал приказ о срочной поставке товара под угрозой огромных штрафов. – Мне нужно полностью переделать квартиру. Не косметический ремонт. Перезагрузка. За два дня. К вечеру понедельника. Самое позднее.

На другом конце провода повисло изумлённое молчание.

– Ярик, ты с ума сошёл? Два дня? Это же…

– Я не сошёл с ума. Я просто наконец-то поумнел, – перебил я. – Проблема в том, что моя будущая жена, увидев это, сказала, что ей здесь страшно. Что это не дом, а музей, где нельзя оставить след фломастеров. У неё двое маленьких детей и мама. Им тут нечего делать. Понимаешь задачу?

– Понимаю, что задача невыполнимая, – пробормотал Артём, но в его голосе уже проскользнул профессиональный интерес. – Похоже на вызов.

– Нет невыполнимых задач. Есть неверно расставленные приоритеты и бюджет, – отрезал я. – Я удваиваю твой гонорар. Утраиваю, если нужно. Бери две, три бригады самых лучших своих мастеров. Которые могут работать сутками. Плати им втрое. Я беру на себя все расходы на материалы и сверхурочные. Но мне нужно, чтобы к вечеру понедельника это место было другим.

– Хорошо, – выдохнул Артём, уже мысленно погружаясь в задачу. – Сформулируй конкретнее. «Не музей» – это понятно. А что должно быть?

Я закрыл глаза, пытаясь представить не интерьер из журнала, а тот хаос счастья, который она описывала.

– Во-первых, безопасность и комфорт для детей. Весь этот холодный бетонный пол заменить. Мне нужен тёплый ламинат или качественный паркет, по которому не страшно ползать. Углы на всей мебели – закруглить или защитить. Зонирование. Нужна отдельная, яркая, живая детская зона. Не «уголок». Место, где можно раскидать игрушки, рисовать на мольберте, не боясь залить краской паркет в миллион. Ковёр большой, мягкий, ворсистый. На который можно плюхнуться и валяться.

– Детская зона. Мягкий пол. Защита углов. Понял. Дальше.

– Кухня. Она должна быть… нормальной, как она сказала. Не студия для фотосессий, а место, где можно готовить борщ и печь печенье. Увеличить рабочую поверхность. Поставить нормальную, большую, удобную плиту и духовку. И стол. Большой, деревянный такой, семейный стол, за который можно усадить пятерых. Чтобы на нём могли лежать и карандаши, и крошки и ноутбук, если нужно.

– Функциональная кухня с большим обеденным столом. Что с гостиной?

– Гостиная… – я обвёл взглядом пустое пространство с белым диваном. – Этот белый диван-арт-объект – вывезти. Нужен большой, глубокий, мягкий диван, на котором можно всем улечься и смотреть мультики. И кресла. Уютные, в которые можно зарыться с книгой. Много текстиля – пледы, подушки. Цвета… тёплые. Не чёрно-белые. Бежевые, горчичные, серые, может, даже немного тёмно-синего. Чтобы было тепло визуально.

– Меняем холодную палитру на тёплую, добавляем уюта через текстиль. А что насчёт… вашего личного пространства? – спросил Артём, и в его голосе я уловил намёк.

Я почувствовал, как по щекам разливается жар. Но это был не стыд. Это было решение.

– Да, нужен уголок. Не отдельная комната, а ниша. У окна, например. Что-то уютное, интимное, для двоих. Где можно вечером сесть, выпить вина, поговорить. Не на виду у всех, а в своём пространстве, отгороженном чем-то лёгким – ширмой или стеллажом с книгами. Два кресла и небольшой столик. Чтобы чувствовать себя не на виду, а в укрытии.

– Романтичная зона для двоих у окна, с камерностью, – задумчиво проговорил Артём. – А спальни на антресолях?

– Сделать их уютными. Не минималистичными капсулами, как сейчас. Нужен тёплый свет, удобные кровати, много места для хранения. Для мамы – возможно, её собственный маленький уголок с креслом и торшером. Чтобы она чувствовала себя не гостем, а хозяйкой.

Я слышал, как Артём что-то быстро записывает на другом конце провода.

– Ярик, это глобально. За два дня физически не успеть перестелить полы во всей квартире, поменять кухню и перекроить всё освещение.

– Тогда сделай самое важное, – отрезал я. – Пол в детской зоне и пути к ней – обязательно тёплый и безопасный. Кухню – организовать так, чтобы ей было удобно пользоваться сейчас, даже если идеальную мебель закажем позже. Главное – убрать это чувство стерильности и холода. Привези растения. Большие, в кадках. Живые цветы. Развесь гирлянды тёплого света. Заполни пустоту жизнью. Сделай так, чтобы, когда она зайдёт, воздух пах не «Мальдивским зноем», а деревом, текстилем и… надеждой. Чтобы она увидела не идеальный результат, а сам процесс. Чтобы осознала: музей закрывается навсегда.

Наступила пауза.

– Это самая безумная и самая человечная задача за всю мою карьеру, – наконец сказал Артём. – Ладно. Я созваниваюсь с бригадами. Буду у тебя через час с замерщиками и идеями. Готовься к хаосу.

– Хаос – это именно то, что мне сейчас нужно, – ответил я и отключился.

Я подошёл к панорамному окну. Город просыпался. И впервые за долгое время я смотрел на него не как владелец, оценивающий свои владения, а как человек, который ждёт гостей. Самых важных в своей жизни. И для них он готов был разрушить до основания свою самую совершенную, самую одинокую постройку. Чтобы начать строить заново. Вместе.

Глава 28. Мне нужно купить полмагазина

Час спустя в лофте бушевал хаос, в котором Артём чувствовал себя как рыба в воде. Он был везде одновременно – с планшетом в руках, крича что-то в телефон, приставляя рулетку к стене, кивая бригадиру славянской наружности, который уже выносил белый диван-жертву. Вокруг них сновали ещё человек десять – замерщики, электрики, а еще парень, который смущенно переминался с ноги на ногу, держа образцы ламината.

Я стоял посреди этого ада, и странное дело – вместо привычного раздражения от производимого этими незнакомыми мне людьми хаоса, я чувствовал… азарт. Это была операция по спасению. И я был в ней главным, кто обеспечивал деньгами, оборудованием и всем необходимым.

– Ярик! – позвал меня Артём, оторвавшись от своего планшета. – Мы определились с полами. Хотим постелить тёплый ламинат, который выглядит как дуб, прямо на готовую основу. Всё успеем сделать. Но вот с мебелью проблема. Большой мягкий диван из той коллекции, которую ты хотел, привезут минимум через три недели. И детскую зону за два дня с нуля не соберёшь.

– Не надо начинать с нуля, – сказал я, набирая номер на телефоне. – Важно создать каркас. А наполнение – моя работа.

Пока бригада сносила стеллаж с вазами и начинала монтировать защиту на все острые углы, я разговаривал с управляющей одного из мебельных бутиков в городе.

– Людочка Петровна, это Ярослав Громов. Мне нужна помощь. Нет, не консультация. Мне нужно купить полмагазина. Сейчас. … Да, я понимаю, что суббота. Удвойте зарплату всем, кто сегодня выйдет работать. Откройте для меня лично на два часа. Я буду через сорок минут со списком.

Я положил телефон и увидел, как Артём смотрит на меня с удивлением.

– Артём, в общем так, ты едешь в мебельный магазин и выбираешь то, что вписывается в твою картинку. Ценник – не смотришь. Считай, что у нас безлимитный бюджет и дедлайн вчера. А я еду в другой магазин… – хитро улыбнулся и понял, что не был в таких магазинах больше десяти лет, – детский.

В детском супермаркете меня встретила продавщица, застывшая в почтительном ступоре. Я побродил между рядами, и у меня закружилась голова. Я не знал, что выбрать для четырёхлетней девочки и годовалого мальчика. Я разбирался в марках станков и дрелей, но понятия не имел о кроватках.

– Мне нужен мольберт, – сказал я продавщице, пытаясь собраться. – Самый лучший. И краски, которые безопасны, если попробовать на вкус. И большой мягкий ковёр. Вот этот, в виде луга с цветами. И палатку-вигвам. И пуфы-груши. И полку для игрушек, но не скучную. В виде дерева. И… горку? Нет, горку, наверное, рано. Ладно, грузовик. Большой, на котором можно кататься.

Я выбирал, руководствуясь одним принципом:

«На это хочется залезть? В этом хочется спрятаться? Это выглядит весело?»

Корзина (вернее, несколько тележек) наполнялись с пугающей скоростью. Со стороны я, наверное, выглядел как сумасшедший олигарх, сметающий всё подряд. Но это было не так. Я впервые покупал не вещь, а возможность. Возможность для Кати рисовать, для Сережи ползать по мягкому ковру, для них обоих – иметь свой волшебный угол.

После детского магазина я отправился в мебельный бутик. Там царила особая атмосфера – тихая, но напряжённая. Людмила Петровна лично сопровождала меня и Артёма, который примчался следом.

Он выбирал диваны и кресла, я кивал и подписывал счета. Но главной моей находкой стал стол. Не дизайнерский стеклянный, а огромный, деревянный, из массива, с едва заметными следами обработки ручной рубанком. За ним могли бы пировать десять человек. Я положил ладонь на столешницу – тёплая, живая. А как она пахла… мммм… Я даже зажмурился, вспомнив деревенский дом бабушки и горячие блины с маслом. По-моему, я наконец-то понял, что такое настоящее счастье.

– Этот, – сказал я, не слушая цену. – И шесть стульев к нему. Не одинаковых. Пусть два будут покрупнее, два – поменьше, и два детских.

– Ярик, это… очень душевно, – тихо сказал Артём, отложив планшет. И мне даже показалось, что он пустил слезу.

– Ещё нужны подушки, – вспомнил я. – Много. И пледы. Не гладкие. Тёплые, вязаные, с узорами. И растения. Большие. Фикусы, пальмы и на ваш вкус. Какие там еще существуют?

К вечеру первого дня мой лофт был неузнаваем. Он стал живым.

Посередине гостиной лежал огромный пёстрый ковёр, вокруг которого уже выстраивался каркас будущего дивана. У стены стоял мольберт, а рядом – коробки с красками и карандашами. В углу росло, как на дрожжах, «дерево»-стеллаж. Рабочие монтировали тёплое освещение – не холодные споты, а бра и торшеры с мягким светом. В воздухе висела пыль и пахло… не «Мальдивским зноем». Пахло деревом, тканью и свежей краской. Пахло переменами.

Я был одет в старые джинсы и футболку, которых, кажется, у меня никогда не было. Я помогал расставлять пуфы в месте, где скоро будет детская зона. Мои руки были в пыли, а спина болела, но я чувствовал странное, непривычное возбуждение – радость от творчества. Я не просто покупал готовое, а сам участвовал в создании чего-то нового.

Артём подошёл, вытирая лоб. Он выглядел уставшим, но довольным.

– Кухонный гарнитур не успеваем. Но столешницу поставим новую, встроим плиту и духовку к завтрашнему вечеру. Раковину тоже новую, большую. На понедельник договорились: привезут и соберут хороший диван. Освещение у окна сделаем скрытым. Диван привезут завтра утром, кресла – к обеду. Остались подушки, пледы, посуда и настройка всего.

– С посудой разберусь завтра утром, – кивнул я, глядя на хаос, который начинал обретать черты дома. – И с постельным бельём. Не шёлковым. Хлопковым, мягким.

Ночью я не мог уснуть.

Я сидел на полу у панорамного окна (на нём уже не было видно разводов, его помыли), смотрел на огни города и слушал тишину, которая теперь была наполнена отзвуками дня – тихим потрескиванием где-то новой электропроводки, запахом ламината. Внутри меня копошились бабочки и это было новое для меня чувство от которого я балдел.

Утром второго дня всё завертелось с новой силой. Я носился по магазинам бытовой техники и посуды, выбирая не по дизайну, а по отзывам «удобно мыть» и «держит тепло». Купил простые, но качественные кастрюли, сковородки, набор столовых приборов, который весил, как гиря. Потом – постельное бельё. Не в фирменных пакетах, а в простом универмаге. Выбирал на ощупь. Мягкое, плотное, в мелкий цветочек для детской и нейтрального песочного цвета – для взрослых.

Когда я вернулся, в лофте уже стоял диван. Не белый, а рыже-песочного цвета, глубокий, в него можно было провалиться. Рядом два кресла такого же цвета.

В углу у окна появилась уютная «ниша» – два кресла с высокими спинками, которые стояли друг напротив друга у низкого столика. Их отделяла от комнаты лёгкая ажурная этажерка, уже заполненная привезёнными книгами.

На столике красовалась ваза с жёлтыми тюльпанами. Это были не дизайнерские сухоцветы, а обычные, но яркие цветы.

Я обошёл всё кругом. Детская зона была готова – ковёр, вигвам, мольберт, полки с частью новых игрушек. Кухня сверкала новой столешницей и встроенной техникой. На огромном деревянном столe уже лежала новая скатерть в клетку. Повсюду были разбросаны подушки и пледы. И повсюду – растения. Большие, зелёные, дышащие жизнью.

Стерильность была уничтожена. Музей превращался в стройплощадку будущего дома. И это было прекрасно.

К вечеру понедельника, когда я вернулся с работы, последние рабочие собирали инструменты, а Артём, осунувшийся, но сияющий, делал последние фото для своего портфолио (с моей щедрой скидкой на будущее), я стоял в центре гостиной. Здесь ещё пахло свежестью, но уже не одиночеством. Здесь ждали новые события и начинания.

После этого, я упал на диван и погрузившись в его мягкость, достал телефон и написал Оле.

Не про анкерные болты.

«Музей закрыт на реконструкцию. Открывается новая экспозиция под названием «Дом». Хочешь быть её первым посетителем прямо сейчас? И главным куратором – на постоянной основе».

Я нажал «отправить» и впервые за эти двое суток позволил себе выдохнуть. Работа была сделана. Теперь всё зависело от её ответа. Но даже если она скажет «нет», я уже не мог вернуться в ту пустоту. Потому что теперь я знал – дом можно построить. Даже если для этого нужно сначала разрушить свою идеальную, одинокую крепость.

Ответ пришел через две минуты, я открыл сообщения и прочитал…