Текст книги "Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом (СИ)"

Автор книги: Милана Лотос

Соавторы: Алена Скиф
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 12 страниц)

Глава 42. Я выбрала того, кто..

Ольга Ковригина

Три дня. Семьдесят два часа ледяного ада. Дома, в этом прекрасном, просторном лофте, который так быстро стал родным, царила звенящая тишина.

Мама ходила на цыпочках, украдкой вытирая слёзы. Катя всё спрашивала, почему дядя Яра уехал в командировку «так надолго». Сережа плакал по ночам, и мне казалось, он тоже чувствует пустоту, которая образовалась там, где раньше было его тёплое, надёжное присутствие.

А он… он просто съехал.

«Чтобы дать тебе пространство», – написал холодный, сухой смс-кой. И исчез.

Я взяла больничный и решила пока не выходить на работу. Не хотела встречаться с ним и видеть его равнодушие. По-хорошему, мне надо было бы съехать и попробовать найти новую работу.

Я пыталась злиться. На его высокомерие, на эту чудовищную, рациональную жестокость, с которой он «предложил свободу».

Я перебирала вещи детей, укладывая их в чемоданы, и каждое сложенное платье Кати, каждая пижамка Сережи вызывали приступ бессильной ярости. Как он мог? После всего? После поцелуя на пирсе, после «она моя жена», после того как он стал центром нашей вселенной… просто взять и отступить, потому что увидел меня с Лешей?

С человеком, который для меня ничего не значит.

Но гнев выгорал быстро, оставляя после себя пустоту и холод. И понимание. Страшное, горькое понимание. Я видела его лицо в тот вечер. Это была не жестокость. Это был страх. Глубокий, животный страх потерять то, что он даже сам себе боялся назвать.

Он, Ярослав Громов, железный директор, построивший империю, испугался. Испугался, что проиграет конкуренцию призраку из моего прошлого. И вместо того чтобы бороться, решил сдаться первым, чтобы не пережить унижения поражения.

И тогда я перестала собирать вещи. Я оставила чемоданы посреди комнаты, надела куртку и сказала маме:

– Я скоро буду.

Гипермаркет «Уют» вечером был почти пуст. Охранник, узнав меня, молча кивнул и пропустил. Я шла по длинным, пустынным коридорам, мимо приглушённых витрин. Его кабинет был в самом конце. Из-под двери струился тусклый свет. Я постучала. Тишина. Потом его голос, усталый до предела:

– Войдите.

Он сидел за столом в полумраке, на столе – только ноутбук и пустая чашка. Он выглядел так, будто не спал все эти три дня. Одежда была помята, тень щетины на щеках, глаза ввалились и смотрели куда-то в пустоту. Увидев меня, он не удивился. Будто ждал.

– Оля, – произнёс он тихо. – Ты пришла. Зачем?

В его голосе не было надежды. Это добило меня окончательно.

Я закрыла за собой дверь и сделала несколько шагов вглубь кабинета. Просто встала посреди этого холодного, стерильного пространства, которое было таким же пустым и безжизненным, как и он сейчас.

– Я пришла не для того, чтобы попросить тебя вернуться, – начала я. Голос дрожал, но я заставила его звучать твёрдо. – И не для того, чтобы что-то объяснять про Алексея. Он пришёл, чтобы попрощаться. Чтобы закрыть дверь. И я закрыла её. Навсегда.

Я сделала паузу, собираясь с силами.

– Ты сказал, что у меня есть выбор. Свободный выбор. Так вот. Я выбрала.

Я видела, как он замер, как в его глазах что-то дрогнуло – страх, надежда, неверие.

– Я выбрала того, кто встаёт ночью к моему сыну, потому что слышит его плач даже сквозь сон. Кто знает, какую сказку рассказать моей дочери, чтобы ей не снились кошмары. Кого моя дочь, не задумываясь, называет папой Яра. Я выбрала того, кто заваривает мне чай, когда у меня болит голова, и молча держит меня за руку, когда мне страшно. Кто смотрел на коров и рассказывал мне про детскую мечту стать ветеринаром.

Слёзы текли по моим щекам, но я не обращала на них внимания.

– Мне не нужен рыцарь на белом коне, который однажды может ускакать, потому что спасение завершено. Мне не нужен контракт, пусть даже самый выгодный. Мне даже не нужен «спаситель». – Я глотнула воздух, сжимая кулаки. – Мне нужен ты. Рядом. Каждый день. Со всеми твоими странностями, с твоим ужасным кофе, с твоими молчаливыми вечерами у камина и с твоей безумной верой в то, что я сильнее, чем есть на самом деле. Мне нужен ты, который строит не империю, а наш дом. Кирпичик за кирпичиком. Завтраком, сказкой, поцелуем в щёку утром.

Я замолчала, выдохнув. В кабинете стояла такая тишина, что слышно было биение собственного сердца.

– Так что, если ты всё ещё предлагаешь мне «свободу»… то знай. Моя свобода – это быть с тобой. Если… если ты ещё хочешь этого.

Он не двигался. Сидел, уставившись на меня и не сводил пристального взгляда.

Потом он встал.

Медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом. Он обошёл стол и остановился в двух шагах от меня. Его глаза были красными, полными такой боли, такой надежды и такой беззащитной любви, что у меня внутри всё перевернулось.

– Я… я испугался, – прошептал он хрипло, срывающимся голосом. – Я увидел его, и… внутри всё оборвалось. Я подумал, что теперь, когда он «хороший», ты… ты выберешь его. Настоящего отца. А я… я что? Временное убежище. Роль. Как сказала Алиса…

– Алиса была несчастна и хотела сделать несчастными всех вокруг, – перебила я его, делая шаг навстречу. – А ты… ты мой муж. И точка. Не на бумаге. Здесь. – Я положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, которое билось часто-часто.

Он посмотрел на мою руку, потом на моё лицо. И тогда что-то в нём сломалось, рухнула последняя стена, последняя защита. Он не просто обнял меня. Он притянул к себе с такой силой, будто хотел вобрать в себя, растворить, навсегда соединить.

А потом он накрыл мои губы своими и впился в меня таким горячим поцелуем, что у меня подкосились ноги. Он целовала меня, ласкал. Покрывал лицо нежными поцелуями и что то шептал. Я не понимала что, да это было и неважно. Но потом я все же услышала и замерла

– Я люблю тебя Ольга Ковригина. Ты выйдешь за меня замуж? Только теперь уже по-настоящему?

– По-настоящему? – изумилась я и посмотрела в горящие глаза своего всё ещё босса. – Я же разведенка с прицепом. Ты уверен, что потянешь такую ношу?

– Я буду счастлив разделить с тобой эту приятную ношу. Ведь теперь это и мои дети.

– Теперь это наши общие дети, поэтому я согласна стать твоей женой. По-настоящему.

Он улыбнулся и снова меня поцеловал. А затем чмокнул в нос и закружил в своих крепких объятиях.

А когда остановился, у нас у обоих кружилась голова от счастья и любви.

– Тогда домой? – тихо спросил он, и в этих словах был уже не вопрос, а утверждение. Единственно возможное.

– Домой, – кивнула я, беря его за руку. Его большая, сильная ладонь сомкнулась вокруг моей пальцев, и это было крепче любой печати на любом контракте. Это было обещание быть вместе навсегда.

Эпилог

Год спустя

Дома пахло блинами, малиновым вареньем и счастьем. Настоящим, осязаемым, как тёплый блинчик в тарелке. Мы переехали и теперь жили в просторном загородном доме с огромной кухней, где теперь с лёгкостью помещались все. Моя мама Валентина. Возившаяся у плиты двухлетний Сережа, деловито размазывавший по своему стульчику творожок. Пятилетняя Катя, сидевшая за большим столом с сосредоточенным видом, и Ярослав, склонившийся над шахматной доской.

– Конь ходит буквой «Г», Катюш, – его голос был терпеливым и мягким. – Видишь? Вот сюда. Он может перепрыгивать через другие фигуры.

– Как через забор! – воскликнула Катя, водружая резную деревянную лошадку на нужное поле и посматривая на фигуры Ярослава с хитрой улыбкой. – Я сейчас твоего короля съем, дядя Яра!

– Папа, – поправил он её, не отрывая взгляда от доски. – И не так быстро, генерал. Сначала нужно продумать атаку.

Я сидела в глубоком кресле у камина, в котором потрескивали поленья, и кормила грудью двухмесячного Максима. Маленький, тёплый комочек, пахнущий молоком и детством, тихо посапывал у меня на руках. Его тёмные волосики были точь-в-точь как у отца. Я ловила себя на том, что просто смотрю на эту умиротворяющую картину: на любимого мужа, на детей, на маму, на нашу кухню, залитую янтарным светом зимнего солнца, и не могу надышаться этим покоем.

На краю стола, рядом с тарелкой блинов, лежала не толстая папка с брачным контрактом, а несколько листов с гербовой печатью. Заявление об усыновлении. Ярослав заполнил его сам, аккуратным, разборчивым почерком. Сегодня вечером он должен был его подписать. Для Кати и Сережи он уже давно был папой. Теперь это должно было стать официальным. Для всех нас.

– Оля, возьми ещё чаю с молоком, горячий, – мама поставила передо мной кружку с ароматным напитком. – Посмотри-ка на себя, да ты вся светишься.

– От счастья, мам, – улыбнулась я ей, и она, кивнув, потрепала меня по плечу, прежде чем вернуться к своему внуку-разбойнику, который уже макал пальчик в варенье.

– Шах и мат! – вдруг торжествующе заявила Катя, передвигая свою ферзя с такой решимостью, будто завоёвывала целое королевство.

Ярослав откинулся на спинку стула, развёл руками, и на его лице расцвела та самая, редкая и прекрасная улыбка, которая делала его молодым и беззащитным.

– Сдаюсь. Победа за тобой, чемпион. Но это была подлая атака. Я тебя этому не учил.

– Это мама меня научила! – Катя гордо выпятила живот. – Она сказала, что если видишь слабое место, то нужно бить в это место.

Я засмеялась, а Ярослав посмотрел на меня с притворным недовольством.

– Вот как. Значит, это семейный заговор против меня?

– Ага! – Катя спрыгнула со стула и подбежала ко мне, осторожно потрогала братика за щёку. – Максик тоже будет играть в шахматы?

– Обязательно, – сказал Ярослав, подходя к нам. Он сел на ручку кресла, обняв меня одной рукой за плечи, а другой погладил Катю по голове. – И научится играть не по-подлому, а с умом и честью.

Он посмотрел на Максима, потом на меня. В его глазах было то самое спокойное, глубокое море, в котором я тонула с удовольствием уже целый год. Никакой тревоги, никакой спешки. Только уверенность и тихая, всепоглощающая нежность.

Сережа, закончив с творогом, потребовал внимания громким:

– Папа! Иди! Сюда!

Ярослав безропотно встал и пошёл вытирать сына, слушая его восторженный лепет про «машинку-би-бип».

Я переложила уснувшего Максима в колыбельку рядом и подошла к столу. Взяла ту самую кружку с чаем и села на место Ярослава, ещё тёплое. Он вернулся, держа на руках уже чистого и довольного Сережу, и сел рядом. Наши колени соприкоснулись под столом.

Разливая куриный бульон на кухне, мама Валентина вдруг негромко заметила:

– Встретила вчера в городе ту самую… Ярослав. Бывшую твою Алису. Смотрела журнал в парикмахерской, пока Катю стригли. А она в машину садилась. Дорогущую, огромную как танк.

Я почувствовала, как плечи Ярослава рядом со мной слегка напряглись, но лицо его оставалось спокойным.

– И как она? – спросила я скорее из вежливости.

– Сияет вся, – фыркнула мама. – В норковой шубе до пят, с новым... покровителем. Какой-то иностранный бизнесмен, говорят. Она смеялась так громко, будто играла на публику. Но глаза... пустые. Как у куклы.

Ярослав тихо вздохнул и положил ложку.

– Она всегда умела находить тех, кто может дать ей нужный блеск. Надеюсь, на этот раз этот блеск её согреет.

В его голосе не было ни злости, ни сожаления. Только лёгкая усталость от давно закрытой главы.

На удивление, в отличие от матери, Лика, его дочь, иногда все же навещала нас. Сначала – настороженно, с холодком в глазах. Потом, увидев, как Ярослав возится с Сережей на полу или читает Кате сказку, оттаяла.

Теперь она могла заскочить на часок, попить чай с маминым вареньем, потрепать за ухо нашего лабрадора Графа и, поколебавшись, рассказать что-то о своей учёбе или посоветоваться насчёт подарка для мамы.

Она называла меня «Оля», а не «мачеха», и это было маленькой, но важной победой. Лика искала своего отца и, кажется, начала его находить – не в железном директоре, а в том самом человеке, который учил её сводную сестру шахматам.

Про Леху мы узнали от общих знакомых.

Кажется, он реализовал свою мечту – нашёл себе «спонсоршу», как он когда-то цинично говорил обо мне. Женщина постарше, владелица сети салонов красоты.

Говорят, он теперь ездит на дорогой машине, носит часы, о которых раньше только мечтал, и счастлив. Искренне счастлив в своей роли «ухоженного мужчины при состоятельной даме».

Он исправно платит символические алименты, присылает Кате открытки на день рождения (уже без гигантских плюшевых пони) и, кажется, наконец-то понял, что счастье у каждого своё. Его гештальт был закрыт, и мы были только рады этому.

– Похоже, наконец-то, все счастливы, – сказала я и все засмеялись.

В доме царил тёплый, уютный шум: смех, тихие беседы, треск огня. Пахло блинами, детством и любовью.

Я почувствовала, как его ладонь нашла мою под столом и сжала. Я подняла взгляд. Он уже смотрел на меня. Не нужно было громких слов. Всё уже было сказано. Его взгляд, тёплая ладонь, тишина между нами – всё это говорило больше, чем любые фразы.

Я подняла нашу общую кружку с чаем, сделала маленький глоток и передала ему.

– Я люблю тебя, Ярослав Викторович Громов, – прошептала я, чтобы слышали только мы двое.

– Я люблю тебя, Ольга Антоновна Громова, – ответил он так же тихо, но каждое слово прозвучало, как клятва. – И это навсегда.

Он отпил из нашей кружки и поставил её обратно на стол, рядом с заявлением об усыновлении, которое было уже не юридическим документом, а просто ещё одной формальностью в нашей общей, настоящей, шумной и бесконечно счастливой истории.

За окном падал мягкий снег, укутывая наш дом, наш мир, наше тихое, абсолютное счастье в тёплое, пушистое одеяло. И всё было на своих местах. Навсегда.

Конец.