Текст книги "Настоящий мужчина для разведёнки с прицепом (СИ)"

Автор книги: Милана Лотос

Соавторы: Алена Скиф
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Глава 38. Домашние котлеты с гречкой

– Поехали куда глаза глядят. Прямо сейчас.

Когда Ярослав сказал «прямо сейчас», он это и имел в виду. Через десять минут я уже сидела в пассажирском кресле его внедорожника, а мы выезжали из города, оставляя позади стеклянные высотки и суету.

Никакого плана. Просто дорога, уходящая в белые поля, и тихая, непривычная музыка из динамиков.

Он не спрашивал, куда мы едем. Он просто вел машину и иногда смотрел на меня, будто проверяя, все ли в порядке. Я сидела, прислонившись лбом к холодному окну, и наблюдала, как мимо нас проносятся деревья и маленькие домики с дымком из труб, разбросанные по заснеженным холмам. Впервые за много лет я не спешила куда-то, а просто ехала. Без конкретной цели. Это было так странно, что я даже не могла ничего сказать.

– Холодно? – спросил он, заметив, что я поёживаюсь.

– Немного.

Он одной рукой на ходу настроил климат-контроль, и тёплый воздух обнял ноги. Этот простой, заботливый жест заставил что-то ёкнуть внутри.

Мы проехали мимо придорожного кафе – милой деревянной избушки с дымящейся трубой и нелепой вывеской «У дяди Васи».

– Кофе? – предложил он, и я кивнула.

Внутри пахло дровами, жареным луком и картошкой. За столиком у окна мы пили густой, обжигающий кофе из глиняных кружек.

– Сто лет не ходил по поликлиникам. Забыл уже как это и что, – усмехнулся Ярослав.

– Радуйся, потому что там все также как и сто лет назад. Очереди, плачущие дети и забивающие на всех врачи. Они еще карту Сережину потеряли, а потом всей братией бегали по кабинетам и искали. Дурдом на выезде.

– В следующий раз вместе идем, – мягко ответил он и накрыл своей ладонью мои пальцы. Я улыбнулась, точнее расплылась в улыбке и подумала, что выгляжу наверно сейчас как влюбленная дурочка.

Потом мы снова поехали.

И вдруг, на обочине, прямо у лесополосы, мы увидели небольшое стадо коров, невозмутимо жующих сено, разбросанное прямо на снегу. Их тёплое дыхание клубилось паром в морозном воздухе. Ярослав плавно остановил машину.

– Хочешь посмотреть поближе? – спросил он, и в его голосе прозвучала та самая, едва уловимая нотка ребячества.

– Конечно! Тыщу лет не видела этих рогато-копытных.

– Ты хотела сказать, парнокопытных, – поддел меня Ярик и получил ладонью по плечу.

Мы вышли.

Мороз щипал щёки. Коровы, задумчивые и величественные, смотрели на нас своими влажными, тёмными глазами. Одна, самая любопытная, медленно приблизилась к ограде. Я неловко протянула руку, и она тёплым, шершавым языком лизнула мою варежку. Я фыркнула от неожиданности и смеха. Ярослав стоял рядом, прислонившись к машине, и смотрел на меня. И снова улыбался. Настоящей, неприкрытой улыбкой.

– Знаешь, я в детстве мечтал стать ветеринаром, – вдруг сказал он, глядя на коров. – Потом решил, что это несерьёзно. Что нужно делать деньги, строить карьеру, быть богатым. Иногда забываешь, что простые вещи тоже могут быть серьёзными.

Это признание, такое неожиданное и уязвимое, было как ключик, открывающий ещё одну потайную дверь в его крепости.

Дальше дорога привела нас к реке. Широкая, спящая подо льдом, она блестела в косых лучах зимнего солнца. А у самого берега стоял старый, полуразрушенный пирс, уходящий в реку. Доски скрипели под ногами, но выдержали.

– Подожди тут, – сказал Ярослав и вернулся к машине. Через пять минут он вернулся с небольшим походным столиком, складными стульчиками и корзиной. Моё удивление, должно быть, было написано на лице. Он усмехнулся: – Я всегда вожу это в багажнике. На случай спонтанных решений. Или деловых переговоров на природе.

Он разложил столик прямо на пирсе, на старой, но прочной доске. Из корзины появился термос с душистым чаем, бутерброды, фрукты и даже кусок ещё тёплого пирога с яблоками, который, как оказалось, мама незаметно сунула ему, когда мы собирались.

Мы сидели на краю света, пили чай, смотрели, как солнце играет на льду, и разговаривали.

Говорили о пустяках.

О том, как Катя пыталась научить Сережу «разговаривать» с игрушкой.

О его дочери Лике, которая, как он сказал с лёгкой грустью, стала слишком взрослой для отцовских советов. О том, каким странным и пустым казался ему этот лофт до нашего появления.

Разговор тек легко, без напряжения. Мы молчали, и тишина тоже была комфортной. Он достал из багажника две компактные удочки.

– Рыбачила когда-нибудь?

– Нет, – честно призналась я и усмехнулась. – Папа любил рыбачить, но никогда не брал меня с собой.

– Тут ничего сложного. Просто сидишь и ждёшь. Иногда это лучшее, что можно сделать.

Мы забросили удочки в отверстия, которые он сделал маленьким копьем. Рыба не ловилась, но это было не важно. Главное было сидеть рядом, плечом к плечу, ощущать его тепло через толстые куртки и смотреть, как наши выдохи смешиваются в холодном воздухе.

Солнце начало клониться к лесу, зажигая небо розовым и лиловым. Стало холодать.

– Пора, – сказал он, собирая вещи. Когда он наклонился, чтобы сложить столик, я не удержалась и протянула руку, чтобы смахнуть с его плеча иней. Он замер, выпрямился. Мы стояли так близко на этом старом пирсе, а вокруг был только ветер, лёд и закат.

– Спасибо, – прошептала я. – За этот день.

Он взял моё лицо в свои большие, тёплые ладони. Его взгляд, такой сосредоточенный и серьёзный, скользнул по моим губам, потом снова встретился с моим. И тогда он наклонился.

Поцелуй был медленным, тёплым, исследующим. В нём не было спешки. Когда мы наконец оторвались друг от друга, дыхание спёрло, и мир вокруг поплыл. Он просто прижал мой лоб к своим губам и сказал хрипло:

– Поехали домой.

Обратная дорога прошла в тишине, но теперь это была тихая, счастливая, наполненная тишина. Я дремала, убаюканная теплом и мерным гулом мотора, и просыпалась от того, что его рука ложилась на моё колено – просто так, для уверенности, что я здесь.

Дома нас встретил уютный хаос.

Катя, вернувшись с папой, радостно рассказывала про слонов и про то, как папа купил ей воздушную кукурузу, но забыл про обещанного жирафа. Лёша, увидев нас вместе – Ярослава, стряхивающего снег с моего плеча, а меня с покрасневшими щеками, – ничего не сказал. Только его взгляд стал ещё более грустным. Он быстро попрощался и ушёл.

Сережа уже спал. На кухне мама оставила под плотным полотенцем ужин – домашние котлеты с гречкой, пахнущие детством и заботой.

Мы ели молча, обмениваясь улыбками. Потом укладывали Катю, и Ярослав, как и обещал, рассказал ей сказку – на этот раз про корову-путешественницу, которая искала самое зелёное поле. Его низкий, спокойный голос усыпил её за пять минут.

Когда в доме окончательно стихло, мы остались вдвоём в гостиной, притушенный свет торшера отбрасывал мягкие тени.

– Я не думал, что обычный день может быть таким… полным, – сказал он, глядя на огонь в камине.

– Это был не обычный день, – ответила я, подходя к нему. – Это был самый лучший подарок.

Он обнял меня, и мы стояли, глядя на пламя. Часы тикали, а за стенами слышалось спокойное дыхание спящих детей.

Чердак, Алиса, страх – всё это казалось далёким, словно из другой жизни. Здесь и сейчас был тёплый, прочный мир, который мы, несмотря ни на что, начали строить вместе. В этом мире пахло домашними котлетами, хвоей из камина и надеждой на завтра.

Глава 39. Ты моя жена… по-настоящему

Казалось, после того дня на пирсе в нашей жизни воцарился хрупкий, но такой сладкий мир. Даже Алексей, после своего унизительного визита, затих на пару недель. Но спокойствие было обманчивым.

Мой бывший не смирился. Он просто сменил тактику.

Первым звоночком стал огромный, в рост Кати, плюшевый пони, который курьер принёс прямо в лофт.

На бирке было написано: «Любимой дочке от папы, который всегда рядом».

Катя, конечно, визжала от восторга. Я же чувствовала холодок в животе.

«Всегда рядом» – это была не любовь, это была метка. Заявление о праве собственности.

Потом пришла посылка с дорогим немецким конструктором «для развития сына», хотя Сереже был всего один год и месяц. Всё это было показное, кричащее, словно Алексей пытался деньгами и громкими жестами перекричать тихую, прочную реальность, которую мы строили с Ярославом.

Но главный удар пришёл с официальным конвертом.

Уведомление из органов опеки о проведении беседы в связи с поступившей жалобой. «Анонимный источник» выражал обеспокоенность «нестабильной обстановкой в месте проживания несовершеннолетних», «частой сменой места жительства» и «нахождением детей в окружении эмоционально неустойчивых взрослых».

Каждая строчка дышала ядом и знанием наших слабых мест.

Это была работа Алексея, а точнее игра не по правилам.

Когда я, с трясущимися руками, показала бумагу Ярославу, его лицо стало каменным. Но не от страха, а от холодного, сосредоточенного гнева.

– Всё, – сказал он тихо. – Хватит. Кажется, пора поставить этого придурка на место.

Он начал действовать. Но не как рассерженный муж, а как командир, готовящийся к сложной и тщательно продуманной операции.

Первым делом – его личный юрист, лучший в городе по семейному праву, который начал готовить документы в суд.

Вторым – звонок влиятельному другу-депутату, который мог ненавязчиво поинтересоваться, на каком основании создают проблемы образцовой семье успешного бизнесмена и общественного деятеля.

Третьим – наша с ним поездка в мою квартиру, которую Ярослав выкупил у банка. Мы сделали вместе с арендаторами идеальный ремонт, собрали все документы, подтверждающие, что это наша постоянный, стабильный пассивный доход, который идет на долгосрочный вклад детям на будущее.

Мы подготовили досье: характеристику с работы, справку из сада о благополучии Кати, заключение частного психолога (нанятого Ярославом) об их гармоничном развитии.

Ярослав всегда говорил мне все, что делал. Он обсуждал планы, спрашивал мое мнение и помогал мне отвечать на вопросы опеки. Мы стали одной командой.

Я научилась не плакать от бессилия, а спокойно собирать доказательства и ясно выражать свои мысли.

А Ярослав учился… понимать меня. Он видел, как каждая новая подлость Алексея причиняла мне боль, и старался сдерживать желание просто ударить его, чтобы не испортить наше общее дело.

Встреча с опекой прошла, как военный совет.

Мы пришли в деловых костюмах, с идеальным пакетом документов. Ярослав говорил чётко, уважительно, но железно. Он представлял факты.

Нашу «нестабильность» он превратил в историю об улучшении жилищных условий. «Эмоционально неустойчивых взрослых» – в портрет сплочённой семьи, прошедшей испытания.

Инспектор, молодая женщина, к концу беседы смотрела на Алексея (который пришёл с пустыми руками и полными ненависти глазами) с нескрываемым скепсисом.

Но Алексей не унимался. Он, как раненый зверь, метался и искал новые болевые точки. Однажды он подкараулил меня у выхода из сада, когда Ярослава не было рядом.

– Ну что, Оль? – шипел он, блокируя мне путь к машине. – Хорошо играете в семью? Только это ненадолго. Я всё равно заберу их. Я найду способ. У меня есть права…

В этот момент из машины, припаркованной в пяти метрах, вышел Ярослав. Он не кричал. Он подошёл с такой скоростью и такой неотвратимостью, что Алексей инстинктивно отпрянул.

– Алексей, – голос Ярослава был тихим, но каждый звук резал воздух, как лезвие. – Ты перешёл все границы. Ты шлёшь анонимки. Пугаешь детей подарками. Подкарауливаешь мою жену. Твои отцовские права заканчиваются ровно там, где начинается благополучие моих детей.

– ТВОИХ? – взвыл Алексей, трясясь от бессильной злости. – Они МОИ! По крови! А ты кто такой? Покупатель? Спонсор? Она тебя надурила, как и меня!

Я видела, как напряглась челюсть у Ярослава.

Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума. Его взгляд был таким тяжелым, что, казалось, мог пригвоздить к земле.

– Она. Моя. Жена, – произнёс он с такой непоколебимой, абсолютной уверенностью, что у меня перехватило дыхание. В этих словах не было ни капли сомнения или игры. Это был факт. Основа его вселенной. – Её дети теперь мои дети. Я дал им своё имя, свой дом и свою защиту. А ты… ты дал им только страх и разочарование. Игра окончена. Убирайся. И если ты ещё раз посмеешь приблизиться к моей семье, я не буду разбираться через суды. Я разберусь с тобой лично. И ты очень пожалеешь, что появился на свет.

Он не повысил голос.

Но в каждой фразе звучала такая первобытная, неоспоримая сила, что Алексей побледнел. Он что-то буркнул, метнул на меня последний взгляд, полный ненависти и… исчез.

Ярослав обернулся ко мне.

– Всё в порядке? Он тебя не тронул?

Я покачала головой, не в силах вымолвить слово. Потом просто шагнула к нему и прижалась лбом к его груди, слушая частое, взволнованное биение его сердца. Он обнял меня крепко, прижимая к себе, и я чувствовала, какие сильные руки меня обнимают. И я поняла, что теперь я как за каменной стеной и мне ничего уже не страшно.

– Он больше не придёт, – прошептал он мне в волосы. – Я обещаю. Ведь теперь ты моя жена… по-настоящему.

Глава 40. Он сказал, что я слишком дорогое удовольствие

Ярослав Громов

В моем кабинете пахло свежесваренным кофе и пирожками от Валентины Андреевны. Я просматривал квартальный отчёт, но мысли были далеко – в том моменте у садика, когда я сказал Алексею, что Оля моя жена.

Слова сами вырвались наружу, словно это был очевидный факт, который даже не нужно было обдумывать. И удивительно, но после этого на душе стало спокойно. Это было похоже на то, как после долгой и шумной битвы наконец наступает тишина.

Внезапный стук в дверь был слишком резким для секретарши. Прежде чем я успел ответить, дверь открылась.

В кабинете стояла Алиса.

Она выглядела... иначе. Не та ухоженная, ядовитая оса, что прилетала сюда устраивать сцены. Её лицо было бледным, без макияжа, волосы просто собраны в хвост. На ней был простой тёмный костюм, без намёка на роскошь. Но самое главное – в её глазах не было прежней театральной истерики. Была глубокая и всепоглощающая усталость.

– Можно? – спросила она тихо, и в её голосе тоже не было прежних истеричных нот.

Я кивнул, не вставая. Она вошла, закрыла за собой дверь и села в кресло для посетителей. Не та поза королевы, что занимает трон. Просто села, как уставший человек.

Тишина тянулась долго. Она смотрела куда-то мимо меня, на панорамное окно.

– Богдан выгнал меня, – наконец сказала она, и голос её был ровным, без интонаций. – После того как твои люди приехали к нему в дом... После разговора с твоим юристом. Он сказал, что я слишком дорогое удовольствие. Из-за меня лишком много проблем.

Я молчал и просто не находил слов.

– Беременности нет, – продолжила она, и на её губах дрогнула что-то вроде горькой усмешки. – И не было. Это был... тест, который показывал две полоски о наступлении овуляции. Я купила его в аптеке. Глупо, да? Думала, это вернёт тебя. Что ты испугаешься скандала, ответственности... Вернёшься.

Она посмотрела на меня прямо.

– Но ты не вернулся. Даже не дрогнул. И сейчас... – её взгляд медленно скользнул по кабинету, будто ища что-то, —...ты выглядишь по-другому. Спокойным. Как будто... наконец нашёл то, что искал.

В её словах не было злости. Лишь отстранённое, почти клиническое наблюдение, как у врача, который фиксирует факт.

– Да, – просто сказал я. Первое слово за весь этот разговор. – Нашел.

Она кивнула, как будто этот ответ всё объяснял.

– Лика живёт у подруги. Говорит, что ей там лучше. Что я... что я не в себе и меня надо изолировать от общества. – Алиса замолчала и улыбнулась глядя на свои руки. Потом подняла на меня взгляд. – Я пришла не просить что-то. Просто... хотела увидеть. Убедиться, что это не сон. Что ты действительно стал другим.

Она встала. Её движения были медленными, какими-то обломанными.

– Ну что ж, – сказала она у двери, обернувшись. На её лице снова появилось выражение – не злорадство, а что-то вроде жалости. К кому – ко мне или к Оле, я не понял. – Поздравляю, Ярик. Ты нашел себе новую игрушку для самоутверждения. Семейную идиллию. Роль спасителя и благодетеля. Должно быть, очень приятно – чувствовать себя таким сильным рядом с кем-то... таким сломанным. Бедная женщина. Надеюсь, она понимает, во что ввязалась.

Она вышла, тихо закрыв дверь. Кабинет снова наполнился тишиной.

А я сжал кулаки от злости. Рыкнул и шумно поднялся.

«Новую игрушку для самоутверждения».

«Роль спасителя».

«Бедная женщина».

Подошел к окну, закрыл глаза. И начал анализировать. Холодно, беспристрастно, как привык.

Да, я помог Оле. Решил её проблемы и дал защиту. Но почему? Сначала мной двигал чистый расчёт: мне нужен был формальный статус против Алисы, а ей – финансовая стабильность. Мы заключили взаимовыгодный контракт.

Но потом...

Потом я отменил все дела, чтобы провести с ней день у реки. Потом я по-настоящему разозлился, когда Алексей её доставал. Потом я сказал «она моя жена» – и это прозвучало не как юридический термин, а как нечто само собой разумеющееся. Словно солнце встаёт на востоке.

«Бедная женщина».

Алиса ошиблась. Оля не была сломленной. Она была... сильной иначе. Не той силой, что ломает стены, а той, что выдерживает натиск, не сдаваясь. Как гибкое дерево под ураганом. Она боролась в одиночку там, где я, вероятно, сдался бы. В её упрямстве была какая-то чистая, нелогичная стойкость.

И что я чувствовал к ней?

Сначала – уважение. После истории со Смешариками. Затем... привязанность. К её детям и их шумному, теплому хаосу, который заполнил мой стерильный лофт. Потом пришла ответственность. Но не по контракту. А глубокая, внутренняя. Желание, чтобы она улыбалась, чтобы Катя не плакала, а Сережа смеялся.

А сегодня, когда я обнял её у садика и почувствовал, как она прижимается ко мне, доверяя мне всю себя... что это было?

Не самоутверждение. Нет. Самоутверждение – это когда ты доказываешь что-то себе или другим. А в тот момент я не думал ни о чём, кроме одного: «Она здесь. Она в безопасности. И это правильно».

Я открыл глаза и посмотрел на фотографию, которую Катя нарисовала и поставила мне на стол. Кривые и невероятно смешные человечки: большой синий «дядя Яра», розовый – «мама», жёлтый – «Катя» и зелёный каракуль «Силожа». Надпись сверху: «НАША БЕЗУМНАЯ СЕМЕЙКА».

Это не было игрой.

И не ролью.

Роли играют. А эту реальность создают. День за днём. Радостью утром, сказкой перед сном, заботой у детского сада, спокойными вечерами у огня, даже ссорами и примирениями.

Алиса называла это «игрушкой». Для неё отношения всегда были средством: получить статус, деньги, внимание. Она не осознавала, что можно не только брать, но и дарить. Не владеть, а принадлежать.

Я открыл глаза и посмотрел в окно. Город жил своей жизнью. Где-то там, в этом городе, в моём доме, ждали меня. Не потому что должны были ждать по контракту. А просто потому что... ждали.

Внезапно я понял, что мне не нужно больше анализировать. Чувства не раскладываются по полочкам, как отчёты. Они либо есть, либо их нет.

И они были. Ясные, как день. Глубокие, как та река подо льдом. И тихие, как её дыхание, когда она засыпала у меня на плече в машине по дороге домой.

Я вернулся к столу, взял телефон. Набрал номер.

– Оля? Это я.

– Ярик? Всё в порядке? – её голос прозвучал встревоженно.

– Всё в порядке. Просто... – я сделал паузу, подбирая слова. Не деловые. Не защищающие. Простые. – Просто хотел услышать твой голос. И сказать... что я скоро буду. Дома.

На другом конце провода на секунду воцарилась тишина. Потом она тихо, но очень тёпло ответила:

– Хорошо. Мы ждём тебя. Я... эм… то есть мы соскучились.

Я положил трубку, и странное, лёгкое тепло разлилось по груди. Не самоутверждение, не гордость. Просто... мир.

Алиса могла думать что угодно, но её слова больше не имели надо мной власти. Я наконец-то понял разницу между игрой и жизнью. Между ролью и правдой.

И моя правда ждала меня дома. Любовь ждала меня там.

Глава 41. Один на один со своими демонами

Ярослав Громов

Был обычный четверг. Я выезжал с парковки торгового центра после встречи с поставщиком и, почти машинально, свернул на улицу, где находился детский сад Кати. Не для чего-то конкретного. Просто… проехать мимо. Убедиться, что их мир, который я теперь считал своим, по-прежнему цел.

И увидел.

Ольга стояла на тротуаре у выхода из сада. В своей синей куртке, с сумкой через плечо. Рядом с ней ее бывший. Но не тот взбешённый, агрессивный Алексей последних недель. Он стоял, опустив плечи, руки в карманах. Говорил что-то, не жестикулируя, не повышая голоса. И она… слушала. Не отворачивалась, не уходила. Стояла и слушала, глядя куда-то мимо него, но всё же слушала.

Мир вокруг меня сузился до этой картинки за лобовым стеклом. Звук двигателя, шум улицы – всё отступило, оставив только ледяную тишину в ушах и тяжёлый, глухой удар где-то под рёбрами.

Я припарковался в полутора кварталах, не в силах оторвать взгляд. Он что-то сказал, и она, наконец, посмотрела на него. Кивнула. Не улыбнулась, но кивнула. Потом он протянул руку и она пожала ее. Алексей медленно пошёл прочь, понурив голову. Она проводила его взглядом, потом вздохнула, поправила сумку и направилась к своей машине.

Я сидел за рулём и не мог пошевелиться. Рациональная часть мозга пыталась судорожно искать объяснения: «Он просто зашёл, случайно встретил… Может, что-то про Катю…»

Но более древняя, животная часть знала правду. Он пришёл прощаться. Или… не прощаться. А говорить. Говорить по-человечески. Без угроз, без злости. Как отец её детей. Как человек, с которым у неё была общая история, пусть и страшная. И она его выслушала.

Всё, что я построил за эти месяцы – стены доверия, мосты понимания, фундамент нашей странной, но настоящей семьи – вдруг затрещало по швам. Не из-за его агрессии. Из-за его… человечности. С которым я не могу соревноваться. Потому что я не биологический отец. Я – «контракт». «Щит». «Спаситель», как сказала Алиса. Роль. А он – часть её прошлого, плоть от плоти её детей. А вдруг он действительно изменился…

Мысль была настолько жгучей, что я стиснул руль до хруста в костяшках.

Оля приехала домой на полчаса позже меня. Когда она вошла в прихожую, я сидел в гостиной, в темноте, без телевизора, без музыки. Просто сидел и смотрел на языки пламени в камине, которые я разжёг, будто пытаясь согреть ледяной ком внутри.

– Ярик, ты дома? – её голос прозвучал осторожно, она включила свет в прихожей. – Что-то случилось?

Я не обернулся.

– Садись, Оля. Нам нужно поговорить.

Она вошла в гостиную, сняла куртку. На её лице читалась лёгкая тревога, но не паника. Она не знала, что я видел.

– Я видела сегодня Алексея, – сказала она, как будто уже знала, о чём пойдёт разговор. – Он ждал меня у детского сада.

– Я знаю, – сказал я тихо. – Я видел.

Она замолчала, удивлённая.

– Он… он просил прощения, Ярик. По-настоящему. Говорил, что был сволочью. Что видел, как ты… как мы… что я счастлива. И что больше не будет мешать. Он просто хотел это сказать. Глядя мне в глаза.

Её слова должны были принести облегчение. Закрыть гештальт, как говорят психологи. Но они только усилили боль. Потому что в них не было ни злости к нему, ни страха. Только принятие. Спокойное завершение истории. И это было правильно для неё. А что правильно для меня?

– Это важно для тебя? – спросил я, наконец подняв на неё взгляд. – Его прощение?

Она задумалась, села на край дивана напротив.

– Да. Важно. Чтобы закрыть эту дверь. Чтобы у детей в будущем не было в душе чёрной дыры под названием «папа-предатель». Чтобы… чтобы идти дальше. С чистой совестью.

«Идти дальше».

С кем? Со мной? Или… теперь, когда он «исправился», у неё снова появился выбор? Настоящий отец её детей, раскаявшийся, против… меня. Контракта в дорогой обёртке.

Я встал, подошёл к камину, опёрся локтем о каминную полку. Смотреть на неё сейчас было невыносимо.

– Я понимаю, – сказал я, и голос мой прозвучал чужим, ровным, деловым. Тоном, которым я когда-то делал ей предложение о фиктивном браке. – Я всегда говорил, что наш контракт – это взаимовыгодное партнёрство. И что он может быть расторгнут, когда цели будут достигнуты.

За моей спиной воцарилась мёртвая тишина.

– Что… что ты хочешь сказать? – её голос стал тонким, как лезвие.

– Я хочу сказать, что теперь, когда угрозы устранены, ипотека погашена, а Алексей… – я с трудом выговорил имя, – …осознал свои ошибки, у тебя появилась реальная свобода выбора. Ты больше не загнана в угол. Ты можешь выбирать. То, что будет лучше для тебя и для детей.

Я медленно обернулся.

Она сидела, побелевшая, с огромными глазами, полными неподдельного шока и растущей боли.

– Ты… ты выгоняешь нас? – прошептала она.

«Нет!» – закричало во мне всё существо. «Никогда! Ты моя! Этот дом твой! Эти дети мои!»

Но на поверхность прорвалась та самая ядовитая мысль, которую посеяла Алиса: «Ты всего лишь играешь роль. Не мешай ей быть счастливой с отцом её детей».

– Я не выгоняю, – сквозь стиснутые зубы выдавил я. – Я предлагаю тебе свободу. Без обязательств. Без чувства долга передо мной. Если ты… если ты захочешь дать ему шанс… как отцу. Или если просто захочешь жить самостоятельно, зная, что у тебя есть крыша над головой и средства. Контракт исполнен. Ты свободна, Оля.

Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, ядовитым туманом. Я видел, как по её щеке скатилась первая тихая слеза. Но вместо того чтобы заплакать, она встала. Медленно, как будто каждое движение причиняло боль.

– Я свободна, – повторила она беззвучно. Потом посмотрела на меня. И в её взгляде была уже не боль, а что-то страшное – ледяное разочарование. – Значит, это всё и правда было просто контрактом. Сделкой. А я… а я-то думала… дура.

Она не договорила, лишь с силой смахнула слезу тыльной стороной ладони.

– Хорошо, Ярослав Викторович, – сказала она, и это обращение прозвучало как пощёчина. – Я всё поняла. Дайте мне… дайте мне пару дней, чтобы собрать вещи детей. Мы не будем вам мешать.

– Оля…

Но она уже вышла из гостинной и захлопнула дверь спальни, оставив меня один на один со своими демонами.