Текст книги "Измена. Я больше не у твоих ног (СИ)"

Автор книги: Милана Лотос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

Я замерла, словно парализованная, затем резко развернулась, наступив Тоне на ногу. Дочь вскрикнула от неожиданности и боли.

– Ой, мамочка, что ты?

Тонкий, звонкий детский голосок прорезал утреннюю тишину торгового зала. Татьяна Антоновна обернулась. Ее взгляд скользнул по мне без всякого интереса, а затем упал на Тоню. Ее глаза сузились, в них мелькнуло недоумение, а потом – осознание.

Она узнала внучку. Несмотря на простую одежду, несмотря на мой платок.

Наши взгляды встретились.

В ее глазах не было ни радости, ни удивления. Был холодный, моментальный расчет. Она бросила сыр в свою тележку и сделала несколько быстрых, точных шагов в нашу сторону. Бежать было уже бесполезно.

– Олеся, – произнесла она без всякого приветствия. Ее голос был тихим, но каждое слово вырывалось, как ледяная игла. – Какое неожиданное… и неудачное стечение обстоятельств. И внучка с тобой. Макар с ума сходит, обыскал полстраны. А вы, оказывается, тут, в самом что ни на есть заштатном месте.

Я молчала, сжимая руку Тони так, что та всхлипнула.

– Бабуля? – неуверенно произнесла моя дочь, смотря на незнакомую, но почему-то родную женщину большими глазами.

Татьяна Антоновна на мгновение смягчилась, бросив на Тоню быстрый, почти невидимый взгляд, но тут же снова уставилась на меня.

– Где вы живете? Кто тебе помогает? – ее вопросы были резкими и тихими.

– Я… мы… – я пыталась что-то выдумать, но мозг отказывал.

– Не трудись врать, – она отрезала. – Это неважно. Слушай меня внимательно, невезучая беглянка. Я не стану тебя задерживать. Не стану поднимать шум.

– Спасибо, – прошептала я и выдохнула. Но как оказалось, рано.

– Я сделаю вид, что не видела тебя. Но это – ненадолго. У тебя есть ровно сутки. Сама вернись к моему сыну. Сама и со смирением. Объясни все это… недоразумение.

– Татьяна Антоновна, – попробовала вставить хоть слово, но мне не дали.

– Не перебивай! – отрезала женщина и метнула в меня взгляд, полный гнева. – Если ты сделаешь это сама, я постараюсь убедить его проявить снисхождение. Возможно, он даже простит тебя. В конце концов, ты носишь его ребенка.

Ее взгляд на мгновение скользнул по моему еще плоскому животу с таким отвращением, будто я была насекомым.

– Если же через сутки ты не вернешься, – она понизила голос до шепота, в котором слышалась сталь, – я сама все расскажу Макару. В красках. О том, как встретила тебя здесь, с его дочерью, в этом… отребье. О том, что ты выглядела запуганной и жалкой. И поверь, после моего рассказа никакое «снисхождение» будет уже невозможно. Он найдет тебя. И то, что он с тобой сделает, будет гораздо страшнее, чем ты можешь себе представить. Я ведь знаю своего сына. Он – плоть от плоти моей.

Она выдержала паузу, наслаждаясь эффектом.

– Это точно, – буркнула я и поняла, что свекровь услышала. Мои руки задрожали и я

почувствовала, как земля уходит из-под моих ног.

– У тебя есть сутки. Решай сама: добровольное возвращение с надеждой на пощаду или охота, которая ничем хорошим для тебя не закончится. Олесь, и подумай о детях. Обоих.

Не дожидаясь ответа, она развернулась и пошла прочь, катя перед собой тележку с гордым, неприступным видом. Она даже не попрощалась с Тоней.

Я стояла, вжавшись в стеллаж с соком, и не могла пошевелиться. Холодный пот струился по спине. Ее слова не были пустой угрозой. Она ненавидела меня всегда, считая недостойной своего блестящего сына. И теперь у нее был идеальный повод окончательно уничтожить меня в его глазах.

– Он – плоть от плоти моей.

Эта фраза звучала в ушах, как погребальный звон.

Она не просто выдаст меня. Она преподнесет меня Макару на блюде, предварительно облив грязью и ядом, чтобы разжечь его ярость до немыслимых пределов.

У меня были сутки.

Я схватила Тоню на руки, бросила корзину с продуктами и почти бегом помчалась к выходу. Мне нужно было звонить Егору. Но я знала, что даже он не сможет защитить нас от этого. От материнской ярости Татьяны Антоновны.

– Ну и что мне делать? – шептала я себе под нос, пока бежала с дочерью по тротуару, совершенно не видя и не слыша ничего вокруг.

Глава 47.

Я бежала, не разбирая дороги, сжимая Тоню так, что она начала хныкать. Слезы застилали глаза, и я едва не угодила под колеса проезжающей иномарки. Резкий сигнал и матерная брань водителя вернули меня в реальность.

Я остановилась, прислонилась к холодной стене какого-то гаража и, тяжело дыша, попыталась осмыслить безвыходность своего положения.

«Он – плоть от плоти моей».

Слова свекрови бились в висках, как набат. Она не блефовала. Она скульптор, который вылепил Макара таким, какой он есть – холодным, расчетливым, беспощадным к слабости. И она знала все рычаги, чтобы привести в действие самый страшный его гнев.

Я представила, как она звонит ему. Ее спокойный, ядовитый голос:

– Сынок, я видела твою Олесю. В каком-то дешевом гипермаркете, в лохмотьях, с испуганной Тоней. Она пряталась, Макар. Пряталась от тебя. А еще она выглядела жалко и униженно. И кто-то ей явно помогает…

Этого было бы достаточно. Этой картинки, этого яда. Его мать умела подать информацию так, чтобы добить наверняка.

Я посмотрела на Тоню.

На ее большие, испуганные глаза. На ее пальчики, вцепившиеся в мой свитер. Потом я положила руку на еще незаметный живот. Внутри меня билось два сердца. Жизнь моего нерожденного сына или дочери зависели от моего решения сейчас.

Бежать?

Но... Куда?

Свекровь уже знала, что мы в городе.

Макар сузит кольцо до размеров этого района. Егор и его мать рисковали всем. И даже их помощь могла оказаться бесполезной против спланированной мести моей свекрови.

Вернуться?

Добровольно войти в клетку? Положить себя на милость человека, которого я предала самым страшным для него образом – публичным побегом. Положить на милость его матери, которая меня ненавидела.

Но в возвращении был единственный, призрачный шанс. Шанс на контролируемое уничтожение. Если я вернусь сама, я смогу попытаться управлять ситуацией. Смогу сыграть на его чувствах, на его ревности, на его желании обладать. Я знала его слабые места. Я могла притвориться сломленной, раскаивающейся. Могла умолять о прощении ради детей.

Это была авантюра.

Безумная и опасная. Но охота, которую начнет Макар после разговора с матерью, не оставляла бы никаких шансов вообще.

Решение созрело внезапно, холодное и тяжелое, как камень на дне реки.

Я вытащила из кармана тот самый, купленный с рук телефон. Рука дрожала. Я нашла в контактах единственный номер, который знала наизусть, кроме номера отчима. Номер Макара.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь заглушить панику, и набрала его.

Он снял трубку после первого же гудка. Видимо, ждал. Всегда ждал.

– Алло? – его голос был напряженным, хриплым от бессонных ночей. В нем не было вопроса, было лишь ожидание.

– Макар, это я, – мой голос прозвучал тихо и сдавленно, но я вложила в него всю ту боль и отчаяние, которые чувствовала. – Я… я хочу вернуться.

В трубке повисла мертвая тишина. Я слышала только его ровное дыхание.

– Где ты? – наконец произнес он. В его голосе не было ни радости, ни гнева. Только лёд.

– Я… я одна. В городе. Я могу быть дома через час. – Я не могла выдать район, не могла рисковать, что он примчится сюда и увидит меня с Егоором или его матерью.

– Почему? – его вопрос прозвучал как удар хлыста. – Что случилось? Кончились деньги? Твой любовник тебя бросил?

В его голосе зазвучала знакомая, едкая ядовитая нотка.

Он уже выстраивал версию, и эта версия была ему приятна – я не сильная и независимая, а жалкая и брошенная.

– Нет любовника, Макар, – я сделала свой голос слабым и усталым. – Я просто… я не могу больше. Я боюсь. Я скучаю по дому. По тебе. Я поняла, что совершила ужасную ошибку.

Я позволила себе расплакаться. Тихо, почти неслышно. Искренние слезы стресса и страха текли по моим щекам, и он слышал их.

Он снова помолчал, переваривая.

– Час, – наконец отрезал он. – Ровно через час я жду тебя у ворот. Одна. С дочерью. Если тебя не будет… Олесь, тебе не стоит даже думать, что будет, если тебя не будет.

Он положил трубку, не попрощавшись.

Я опустила телефон и закрыла глаза.

Первая часть плана сработала. Он купился на образ раскаявшейся, запуганной беглянки.

Теперь нужно было сделать самое сложное. Объяснить все Егору.

Я медленно побрела назад, к дому Валентины Сергеевны.

Каждый шаг давался с огромным трудом. Я звонила в дверь, чувствуя себя предательницей.

Дверь открыла Валентина Сергеевна. Увидев мое заплаканное лицо, она сразу всё поняла.

– Родная, что случилось? Входи скорей!

Я вошла, поставила Тоню на пол, и она тут же побежала к своим игрушкам. Из гостиной вышел Егор, его лицо вытянулось от беспокойства.

– Олеся? Что-то случилось?

– Мне нужно вернуться, – выдохнула я, не в силах смотреть ему в глаза. – Я встретила в магазине его мать. Она дала мне сутки. Или я возвращаюсь сама, или она все расскажет ему. И тогда… тогда он убьет меня. И придет за вами. Я не могу подвергать вас такой опасности.

Егор побледнел. Он молча сжал кулаки.

– Это шантаж. Мы можем спрятать тебя лучше! Я могу…

– Нет! – перебила я его, и в моем голосе впервые прозвучала твердость. – Нет, Егор Михайлович. Вы не понимаете. Его мать… она знает, как его раскачать. После ее рассказа он превратится не в человека, а в машину для убийства. Он снесет все на своем пути. Я возвращаюсь. Это единственный способ хоть как-то контролировать этот ураган.

Я посмотрела на Егора, и в моих глазах он, наконец, увидел не жертву, а человека, принявшего тяжелое, но единственно верное решение.

– Я буду играть роль. Роль сломленной, испуганной овечки. Это даст мне время. Время подумать, искать его слабые места. И… – я запнулась, – и если что-то пойдет не так… если он… вы будете знать, где я. Вы будете моим запасным выходом.

Егор долго смотрел на меня, его лицо было искажено внутренней борьбой. Он понимал логику. Понимал весь ужас ситуации. Но принять это было невыносимо.

– Хорошо, – наконец прошептал он и сделав шаг ко мне, прижал к своей груди. Я вдохнула приятный аромат его туалетной воды и всхлипнула. – Но это не конец. Это передышка. Я не оставлю тебя там одну, слышишь? Не оставлю. Мы придумаем что-нибудь.

Через сорок минут я стояла у знакомых чугунных ворот нашего дома. Татьяна Антоновна не солгала – она не предупредила его. Он ждал меня один.

Макар вышел из дома. Он был бледен, его глаза горели холодным огнем. Муж медленно подошел ко мне, окинул меня унизительным, оценивающим взглядом – с ног до головы, задержавшись на моем простом, убогом пальто и платке.

– Ну что, – произнес он тихо, без эмоций. – Гулянка закончилась?

Я не ответила. Я просто опустила глаза и кивнула, изображая полную покорность.

Он взял Тоню на руки и прижал к себе. Нежно поцеловал дочь и я увидела в его глазах тоску и радость. Макар и правда скучал по своей крошке.

А потом его пальцы впились в мою руку выше локтя, сжимая так, что боль пронзила все тело. – Отлично, – прошипел он, влача меня за собой в наш прекрасный, ненавистный дом. – Тогда начнем с самого начала. С чистого листа. Я покажу тебе, что значит бросать меня. И что значит – возвращаться.

Глава 48.

Макар

Сознание вернулось ко мне медленно, продираясь сквозь похмельную муть и остатки какого-то тяжелого, неприятного сна. Я потянулся рукой на другую сторону кровати, ожидая почувствовать под пальцами теплое, податливое тело Олеси.

Вместо этого моя ладонь утонула в холодной, нетронутой простыне.

Я открыл глаза. Половина кровати была пуста. Идеально застелена, будто на ней никто и не спал. В спальне стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем дорогих напольных часов в углу.

– Олесь? – хрипло позвал я. Ответом мне была лишь тишина.

Раздражение, острое и мгновенное, кольнуло меня под ложечку.

Она что, опять встала в шесть утра, чтобы испечь эти свои дурацкие блинчики, которые вечно недожариваются? Или к ребенку побежала? Тоня в последнее время капризничала по ночам.

С размаху скинув одеяло, я поднялся с кровати. Голова гудела мерзко и назойливо. Вчерашний коньяк давал о себе знать.

Я натянул на себя махровый халат и вышел в коридор.

В доме было тихо.

Слишком тихо. Даже воздух казался застывшим и пустым.

– Олеся! – крикнул я громче, уже не скрывая раздражения. – Тонечка!

Ничего.

Шаги гулко отдавались в парадной мраморной прихожей. Я заглянул в гостиную – пусто. В столовую – ни души. На идеально отполированной поверхности стола не стояло ни чашки кофе, ни тарелки с завтраком.

Тревога, острая и холодная, впервые кольнула меня где-то глубоко внутри. Это было уже не похоже на ее утренние глупые выкрутасы.

Я стремительно поднялся на второй этаж и ворвался в детскую.

Кроватка была пуста. Одеяло скомкано, покрывало валялось на полу. Игрушки на полках разбросаны, будто кто-то искал среди них самую важную.

Ящики комода выпотрошены, одежда Тони вываливалась наружу. Шкаф тоже был распахнут.

Сердце вдруг заколотилось с непривычной, животной силой. Я ринулся обратно в спальню, к тумбочке у ее стороны кровати. Драгоценности. Она никогда не оставляла их. Я дернул ящик – он поддался легко. Внутри аккуратной стопкой лежали все подаренные мной шкатулки. Кольца, серьги, браслеты – все на месте, холодно поблескивая в утреннем свете.

Что за черт?

Она никогда не выходила из дома без хоть какого-то из этих украшений.

Я обвел взглядом комнату.

Гардеробная. Я распахнул двери. Ее платья, костюмы, пальто – все висело на своих местах. Но что-то было не так. Я не сразу понял, что именно. Потом до меня дошло: исчезли ее самые простые, повседневные вещи. Та самая потрепанная джинсовая куртка, которую я сто раз требовал выбросить. Удобные кроссовки. Простые свитера.

И тогда я заметил.

На самой дальней полке, почти незаметно, зияла пустота. Не хватало одной старой, невзрачной спортивной сумки. Той, с которой она ездила когда-то в институт на занятия.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я отступил от гардеробной, пытаясь осмыслить невозможное.

– Нет! Не может быть! Она бы не посмела, – прорычал я сквозь зубы и ударил кулаком по стене. Боли не почувствовал, но костяшки разбил в кровь. – Сукаааа!

Я почти бегом спустился вниз, в гараж. Распахнул тяжелую дверь и замер.

Её место было пусто.

Моего черного «БМВ» X6, моей любимой, мощной машины, не было.

Воздух вырвался из легких, словно меня ударили под дых. Я шагнул на то место, где всегда стоял внедорожник, где на полу остались едва заметные следы от шин.

Она не просто сбежала. Она украла мой автомобиль. Мою собственность. Она забрала моего ребенка и укатила на моей же машине, словно насмехаясь надо мной, над моей властью, над всем, что я для нее значил.

Ярость.

Бешеная, всесокрушающая ярость поднялась во мне, смывая похмелье, страх, всё на свете. Она затопила меня, заставив сжаться кулаки и застучать в висках кровь.

Как она посмела?!

Я ринулся назад в дом, в кабинет. Руки дрожали, когда я включал компьютер. Система слежения. Я установил её на все наши автомобили. Я ввел пароль, открыл программу. Карта города… Ищу сигнал…

Сигнал был. Четкий, уверенный. Он показывал, что машина неподвижно стоит на старой заброшенной ферме на окраине города.

Она была там. Застряла? Сломалась? Или… это ловушка?

Неважно. Я знал, где она.

С громким, животным криком я со всей силы швырнул клавиатуру об стену. Пластик разлетелся на куски.

Она думала, что сможет от меня сбежать? Спрятаться? Она, которая без меня – ничто? Которая обязана мне всем – крышей над головой, одеждой, статусом?

Я схватился за тяжёлую хрустальную пепельницу со стола и с силой запустил её в окно. Стекло с оглушительным треском посыпалось на пол.

Дыхание сбилось.

Перед глазами стоял красный туман. Я видел её – испуганную, жалкую, бегущую куда-то в своём старье, с моей дочерью на руках, на МОЕЙ машине.

Моя дочь. Моя кровь. Мой автомобиль.

Она похитила всё.

Это уже было не просто бегство. Это было объявление войны. И я собирался вести эту войну до победного конца. До полного и безоговорочного её уничтожения.

Я тяжело дышал, опершись руками о стол, пытаясь взять себя в руки. Ярость должна была уступить место холодному, расчетливому уму. Именно он всегда делал меня победителем.

Первым делом – звонки. Я схватил рабочий телефон, тот, что не могла отследить даже она.

– Антон, – бросил я в трубку, едва мой помощник снял её. – Срочно. Олеся исчезла. Забрала Тоню. Угнала мой X6. Координаты высылаю. Немедленно собери людей и дуй на старую ферму за городом. Оцепите периметр. Ничего не трогайте. Ждите меня. Найдите самого пронырливого частного детектива. Да, того самого. Я жду его звонка в течение часа.

Я положил трубку и принялся шагать по кабинету, выстраивая план в голове. Камеры у въезда в поселок. Нужно проверить записи. Её друзья, подруги… Эта дура Лера… Её отец… Я выжму из них информацию, даже если придется разобрать их по кирпичикам.

– Она думала, что победила? Что переиграла меня? Она ошибалась. Теперь она узнает, с кем связалась. Узнает цену своего предательства.

Я подошел к окну, глядя на свой идеальный, выстриженный газон, на пустое место в моем гараже – символ моего унижения. Все это было моим. И она была моей. Моей собственностью.

И я вернул бы её.

Вернул бы и сломал так, чтобы она навсегда забыла даже думать о бегстве. Чтобы её единственным спасением было моё присутствие. Единственным желанием – моё прощение. ________________________________________________________

Глава 49.

Макар молча повел меня через парадную, его пальцы все так же впивались в мою руку. Тоня, разбуженная всей этой суматохой, но убаюканная ритмом шагов отца, снова дремала у него на плече, зарывшись личиком в его шею.

Он не тащил меня, не толкал. Его движения были точными и экономичными, как у хирурга, готовящегося к операции. Он привел меня не в нашу спальню и не в гостиную, а в редко используемую гостевую комнату на первом этаже.

– Здесь ты будешь жить, – его голос был низким и ровным, без прежней ярости, что пугало еще больше. – Пока я не решу иначе.

Он аккуратно, почти нежно уложил Тоню на широкую кровать, поправил подушку под ее головой. Его движения с дочерью были выверенными, полными неожиданной заботы. Он накрыл ее легким пледом, и его рука на мгновение задержалась на ее спинке.

Потом он обернулся ко мне. Его глаза были холодными и пустыми.

– Твои вещи принесут. Из той комнаты. То, что ты заслуживаешь.

– Макар… – попыталась я заговорить, но он резко поднял руку, останавливая меня.

– Никаких разговоров. Никаких оправданий. Ты сделала свой выбор. Теперь пожинаешь последствия. Это не наказание, Олеся. Это – перезагрузка. Возможность все начать с чистого листа. С правильных позиций.

Он подошел к окну и дернул шнур, опустив жалюзи. Комната погрузилась в полумрак.

– Ты останешься здесь. Будешь заниматься домом и дочерью. Никаких телефонов. Никакого интернета. Никаких визитов. Твое общение с внешним миром теперь проходит через меня. Понятно?

В его тоне не было злорадства. Была холодная, неумолимая констатация факта. Как будто он озвучивал новый, непреложный закон мироздания.

– Но… моя работа… Егор…

Имя моего начальника будто ударило его током. Его лицо исказилось гримасой, но он мгновенно взял себя в руки.

– Ты уволилась. По состоянию здоровья. Я уже позаботился об этом. И о том, чтобы господин Потапов больше не беспокоил мою жену своими… предложениями.

У меня похолодело внутри. Что он сделал? Что он сказал Егору?

– Ты не имеешь права! – вырвалось у меня, но я тут же замолчала под его тяжелым взглядом.

– Я имею все права… на тебя, – тихо произнес он. – Я твой муж. Отец Тонечки и нашего будущего ребенка. И я несу ответственность за эту семью. Даже если ты решила от этой ответственности сбежать.

Он сделал шаг ко мне, и я невольно отпрянула. Но он лишь поправил воротник моего старого пальто, с легкой брезгливостью.

– Ты будешь учиться заново. Учиться быть благодарной. Учиться быть моей. Это займет время. Но у нас его теперь достаточно.

В его словах не было угроз. Была уверенность человека, который абсолютно уверен в своей правоте и своей силе. Это было страшнее любой ярости.

– Я пришлю тебе еду и одежду. Приличную одежду, – он окинул мой наряд уничижительным взглядом. – А теперь разденься.

У меня перехватило дыхание.

– Что?

– Ты принесла в мой дом грязь с той фермы, запах страха и предательства. Я не потерплю этого. Сними это тряпье.

Я, повинуясь его стальному тону, на автомате стянула с себя пальто и свитер. Я стояла перед ним в джинсах и простой футболке, чувствуя себя абсолютно голой под его оценивающим, холодным взглядом.

– Всё… снимай, – скомандовал он.

Слезы позора выступили у меня на глазах, но я знала, что сопротивляться бесполезно. Я сделала так, как он сказал. Медленно сняла футболку, джинсы, бюстгальтер и трусики. Закрыла руками грудь и низ живота. Внутри боролась ярость со стыдом. Но я продолжала смотреть в глаза своему мужу.

А там… в его взгляде была жадная похоть и ненасытная страсть. Я это видела, чувствовала по его движениям и по набухшему паху.

Макар сделал шаг ко мне и протянул руку, словно в надежде, коснуться меня, но я отшатнулась от него как от чумного, поджала губы и процедила. – Не смей… ко мне… прикасаться.

Он молча собрал мою одежду с пола, свернул ее в аккуратный сверток и вышел из комнаты, не глядя на меня.

Я слышала, как щелкнул замок снаружи.

Я осталась стоять посреди незнакомой комнаты, дрожа от холода и унижения. Но вместе с тем во мне шевелилось странное, почти необъяснимое чувство… облегчения? Он не бил меня. Не кричал. Он… сохранял самообладание. В его безумии была своя, извращенная логика. Он не уничтожал меня физически. Он перевоспитывал. Переделывал.

Это была тюрьма.

Но тюрьма с теплой кроватью для моей дочери и с четкими, пусть и безумными, правилами.

Через несколько минут в дверь постучали. Вошла немолодая женщина в строгом темном платье – новая домоправительница, как я позже узнала. Она молча поставила на тумбочку поднос с простой, но сытной едой и положила на стул стопку аккуратно сложенного белья и простое хлопковое платье – серое, бесформенное, лишенное всякой индивидуальности.

– Хозяин просил передать, чтобы вы покормили ребенка и отдохнули, – безэмоционально произнесла она и вышла, снова заперев дверь.

Я машинально надела простое белье и платье.

Ткань была грубой, но чистой.

Я подошла к кровати. Тоня спала, ее дыхание было ровным и спокойным. Я прижалась к дочери и поцеловала ее.

Тонечка была в безопасности. Она была накормлена, уложена, с ней ничего не случилось.

А потом, я села на край кровати, обхватила колени руками и задумалась. Его месть была изощренной. Он лишал меня не свободы – он лишал меня себя. Своей ярости, своих эмоций, своего внимания. Он низводил меня до положения провинившегося ребенка, который должен быть наказан и исправлен.

И самое ужасное было в том, что часть моего измученного, запуганного сознания цеплялась за эту новую реальность.

Здесь были правила. Здесь был порядок. Здесь не было неожиданных вспышек гнева – пока я подчинялась.

Я легла рядом с дочерью, прижалась к ее теплой спинке и закрыла глаза. Впервые за долгие дни меня не мутило от страха. Пусть это была ловушка. Но пока что это была тихая гавань. И мне, истощенной до предела, этой гавани было достаточно.

Битва была проиграна. Но война, я знала, только начиналась. Теперь мне предстояло научиться воевать по-новому. Изнутри. Тихо. Играя по его правилам, чтобы однажды найти в них слабину.

А пока… пока я должна была быть идеальной, покорной, сломленной ученицей. Чтобы выжить. Чтобы дождаться своего часа.

– И я дождусь… обязательно дождусь.

_______________________________________________________

Друзья, сегодня у вас есть возможность купить мою книгу с 50% скидкой (прокатной).

Предатель. Ты разрушил нашу семью

https:// /shrt/h7f-

– Мира, я тебе изменил, и моя любовница сейчас в нашей спальне. Немею от услышанного, и торт, который я купила в честь благополучного возвращения домой, падает на пол. Сюрприз удался, для меня. Меня не было дома целую неделю. Лёжа на сохранении в больнице, я верила своему любимому мужу, как себе. Но, вернувшись, обнаружила, что муж привел любовницу в наш дом, в нашу постель. Внутри меня растёт наш ребёнок, но жить в одном доме с предателем, я больше не могу… а простить тем более. И что мне теперь делать? Как быть? Куда податься?

Глава 50.

Утром я проснулась от тупой, тянущей боли внизу живота. Она была не сильной, но назойливой и тревожной. К ней примешивалась легкая тошнота и головокружение. Сердце сжалось от паники. Не сейчас. Только не сейчас.

Я попыталась не подавать вида, уложила Тоню завтракать, но рука сама непроизвольно потянулась к животу. Этот жест не ускользнул от внимания Агриппины Львовны.

– Вам плохо? – спросила она без тени участия, больше как констатацию факта.

– Нет, все в порядке, – поспешно ответила я, но очередная волна дурноты заставила меня схватиться за спинку стула.

Домоправительница молча вышла. Через пять минут в дверь без стука вошел Макар. Он был уже одет для работы, но вид у него был мрачный.

– В чем дело? – отрывисто спросил он, окидывая меня взглядом. – Агриппина говорит, ты себя плохо чувствуешь.

Я глубоко вздохнула, собираясь с духом. Это был риск. Но риск необходимый.

– У меня болит живот. Тянет. И тошнит. Мне нужно к врачу, Макар. К гинекологу. Срочно.

Его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнула искорка чего-то – тревоги? Раздражения?

– Ты что-то придумываешь.

– Нет! – в моем голосе прозвучала искренняя паника, которую не нужно было изображать. Я положила его руку себе на живот поверх платья. – Чувствуешь? Напряжено. Макар, это может быть угроза. После всего стресса… Пожалуйста.

Он медленно поводил ладонью по моему животу, его пальцы были холодными. Он изучал мое лицо, ища признаки обмана. Я смотрела на него прямо, позволяя ему видеть весь свой страх – не перед ним, а за ребенка.

– Хорошо, – неожиданно согласился он. – Я отвезу тебя в клинику. К своему врачу. Никаких женских консультаций.

Облегчение смешалось с новой тревогой. Его врач. Его контролируемая территория.

– Спасибо, – прошептала я, опуская глаза.

Через час мы уже ехали в его машине.

Я сидела на заднем сиденье с Тоней, глядя на знакомые улицы, которые казались мне теперь декорациями из другой жизни. Макар молчал всю дорогу, но я чувствовала его напряженный взгляд в зеркале заднего вида.

Клиника была частной, дорогой и стерильно-безликой. Нас провели в кабинет без очереди.

Врач – ухоженная женщина лет пятидесяти с профессионально-бесстрастным лицом – ждала нас.

– Макар Артурович, – кивнула она ему, а на меня бросила короткий, оценивающий взгляд. – Что-то случилось?

– Жалобы на боли и тошноту, – коротко пояснил Макар, усаживаясь в кресло в углу кабинета, давая понять, что никуда не уйдет.

Осмотр был быстрым и профессиональным.

Я лежала на кушетке, стиснув зубы от унижения и страха, чувствуя на себе два взгляда – холодный, скальпельный взгляд врача и тяжелый, пристальный взгляд мужа.

– Нервное перенапряжение, – наконец заключила врач, снимая перчатки. – Тонус есть, но не критичный. Нужен полный покой. Никаких волнений. Я выпишу легкие успокоительные и витамины. И конечно, никаких стрессов. – Она многозначительно посмотрела на Макара.

Он молча кивнул.

– Ребенок развивается нормально? – спросил он, и в его голосе впервые прозвучала едва сдерживаемая тревога.

– На данном этапе – да. Но ресурсы организма матери не бесконечны. Ей нужен покой, Макар Артурович. Абсолютный.

Он кивнул еще раз, встал и вышел из кабинета, чтобы оплатить прием, оставив меня одну с врачом.

Та молча протянула мне салфетку.

И пока я вытирала гель с живота, она негромко, так, чтобы не услышали за дверью, сказала:

– Если вам нужна помощь… настоящая помощь… есть организации. Там помогают. Правда.

Я резко подняла на нее глаза. В ее взгляде не было ни жалости, ни любопытства. Была профессиональная констатация факта: я была очередной из многих ее пациенток, живущих в золотой клетке.

– Нет, – тихо, но четко ответила я, отводя взгляд. – Все в порядке. Спасибо.

Она пожала плечами, как бы говоря «ваше дело», и принялась выписывать рецепт.

Выйдя из кабинета, я увидела Макара.

Он разговаривал по телефону, но его взгляд был прикован ко мне. Он что-то коротко бросил в трубку и положил телефон в карман.

– Ну? – спросил он, подходя.

– Все хорошо, – ответила я, опуская глаза. – Как сказала врач. Нужно просто успокоиться.

Он медленно протянул руку и положил свою ладонь мне на живот, прямо здесь, посреди больничного коридора. Его прикосновение было властным, заявляющим о правах собственности.

– Слышишь? Теперь твоя единственная работа – это он. Успокоиться. И слушаться меня. Это лучшее лекарство.

Он не повел меня обратно к машине. Вместо этого, он крепко взял меня за руку и повел по коридору дальше, к другому кабинету.

– Куда мы? – испуганно спросила я.

– УЗИ, – коротко бросил он. – Я хочу сам посмотреть. Убедиться, что все в порядке.

В кабинете УЗИ царила та же напряженная тишина.

Макар стоял у самого экрана, не отрывая глаз от мерцающего изображения. Врач водила датчиком по моему животу, комментируя размеры, сердцебиение.

И тут она улыбнулась.

– Ну вот, смотрите, папа, вот вам и причина тонуса. Малышка так активно двигается, будто бы танцует.

Время остановилось.

Я застыла, глядя на застывшую спину Макара. Он не шевелился, впитывая эти слова.

– Девочка? – его голос прозвучал хрипло и неестественно тихо.

– Да. Почти наверняка. Поздравляю.

Он медленно обернулся.

Его лицо было бледным и абсолютно пустым. В его глазах не было ни радости, ни разочарования. Была лишь ледяная, бездонная пустота. Он молча развернулся и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

Врач и медсестра переглянулись.

Я лежала, прикрыв глаза, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы. Это была не та реакция, которой я боялась. Это было что-то хуже. Хуже гнева, хуже ярости. Это было полное, тотальное безразличие.

Он не хотел еще одну дочь.

Он хотел наследника. И теперь, когда его надежды рухнули, я перестала быть для него даже ценным инкубатором.

Я стала ничем.

_________________________________________________________________

Друзья мои, сегодня на одну мою книгу действует скидка в 50% (прокатная)!

Успейте купить и прочитать)

Диагноз: Любовь под наркозом

https:// /shrt/khKl

– Так, кто-нибудь уберите отсюда этих баб! – Рявкнул кардиохирург, везущий каталку с пациентом в операционный зал. – Сейчас. – Кивнула и случайно взглянула на лицо пациента. Покачнулась и от испуга закрыла ладонью рот. – Сашенька? Что с тобой? – Олеся? Ты? – Мой мужчина зажмурился и весь сморщился от боли. Схватился за сердце и его лицо побледнело. Жених изменил мне за неделю до свадьбы с двумя девушками по вызову. Сердце не выдержало такого счастья, – сказали врачи отделения кардиохирургии, в которое меня только что взяли. И куда привезли моего возлюбленного. Ну что ж милый, твоё дело труба!