Текст книги "Измена. Я больше не у твоих ног (СИ)"

Автор книги: Милана Лотос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 11 страниц)

Глава 51.

Домой мы ехали молча. Казалось, между нами все шире и шире разверзается пропасть. Его леденящее молчание медленно и верно меня убивало. И мне уже правда ничего не хотелось. Ни этой беременности, ни этой жизни с чудовищем, которое давно перестало ко мне, что чувствовать, кроме жутчайшей ненависти.

Тонечка сидела на заднем сидении и спала. Слава богу, что она ничего не слышала и не видела.

– Макар…, – прошептала я, – отпусти меня. Пожалуйста.

– О чем это ты? – не глядя на меня, на автомате, ответил муж и включил понижающую передачу в машине. Я замерла от ощущения страха, что он решил остановиться и поговорить со мной серьезно. Будто это я была виновата в том, что внутри меня жила еще одна девочка. Насколько я знала из курса анатомии и тех знаний, что я получила, когда мы потеряли нашего второго ребенка, за пол этого самого ребенка, – отвечает отец.

– У нас будет девочка… и я… я знаю, что ты хотел сына. Но я…

– Что ты, – громко среагировал он, – ну что ты, Олесь? Перед тобой стояла одна-единственная задача – родить мне сына. Наследника рода Тихомировых. Но ты даже с этим не справилась. Рожаешь и рожаешь девок. Как будто специально. Назло мне.

– Ты дурак! – рявкнула я. – Какой же ты дурак, – процедила сквозь зубы и покачала головой. Внутри меня бушевал вулкан ярости, и я не знала, куда его выплеснуть?

– Не понял, – обиженно произнес и все же остановил машину. Мое сердце, кажется, тоже остановилось на миг. – Это почему это я дурак?

– Ты думаешь, это от меня зависит пол ребенка?

– Насколько я знаю, в зачатии ребенка участвуют двое, – посмотрел на меня как на идиотку.

– За пол отвечает мужчина, – попыталась вывернуться я, но, кажется, он меня не слушал. А только смотрел в глаза.

– Мне все больше кажется, что ты была права, Олесь.

– О чем ты? – непонимающе покачала головой.

– Может быть, и правда, это не мой ребенок, а?

– Пусть будет так, – устало ответила я, – это только мой ребенок и больше ничей. Тебя устраивает такая формулировка.

– Мы сделаем тест ДНК, – отвечает муж и закуривает сигарету. Снова. Делает глубокий вдох и довольно выдыхает густой дым. Хорошо, что не в меня.

Я судорожно вздыхаю и сейчас мечтаю лишь о том, чтобы мой муж задохнулся этим самым дымом.

После нескольких затяжек Макар делает пару глотков воды и снова заводит машину. Через двадцать минут его машина заезжает во двор.

Я не успеваю выйти из машины, как слышу, что муж говорит по телефону со своей матерью и просит ее приехать.

– Зачем? – Возмущенно смотрю на него, когда мы подходим к дому. – Зачем, ты вмешиваешь свою мать в нашу жизнь.

– Она нам не чужая. И мне нужна помощь.

– Какая помощь?

– Моральная. Только мать меня понимает, и вообще… оставь меня в покое. Мне нужно побыть одному и подумать.

Я медленно бреду в свою комнату, неся на руках спящую дочь. Кладу ее на кровать, а сама сажусь на край и закрываю в отчаянии глаза. Слез нет. Кажется, они закончились. И вдруг меня накрывает таким сильнейшим чувством любви и благодарности к своему еще нерожденному ребенку, что я замираю. Шумно дышу и кладу ладонь на живот.

– Моя маленькая принцесса. Ты самая хорошая, самая любимая девочка на свете. Мама любит тебя.

– Мамоська, я тозе тебя осень лублу, – слышу голос Тонечки, которая, видимо, проснулась от моих слов и поворачиваюсь к дочери. Подползаю к ней и, прижав к себе свое сокровище, крепко обнимаю. Зацеловываю пухлые щечки.

– Ты проснулась, радость моя.

– Да. А мы поедем к дедушке?

– Обязательно поедем, солнышко, – отвечаю ей и понимаю, что нужно выбраться и погулять. Вот только отпустит ли нас Макар. Все же он никогда не любил моего отчима и сейчас может заподозрить что-то. Но попробовать все же стоит.

Я подхожу к двери и понимаю, что она не заперта. Удивленно вскидываю брови и открываю дверь. Слышу, как в холле кто-то ругается. Понимаю, что это моя “любимая” свекровь заявилась и сейчас читает нотации своему сыну.

Вот, оказывается, чего не хватало Макару? Вот почему он скучал?

По материным нотациям и нравоучениям.

Медленно иду по коридору и останавливаюсь у двери в гостиную. Слышу голос свекрови и замираю, чтобы не пропустить ни слова.

–... ну конечно, что еще можно было ожидать от нее? Неспособная ни на что женщина. Род обрывается на тебе, сынок.

– Мама, это еще не конец.

– В смысле не конец?! – взрывается свекровь. – Ты что еще хочешь от нее детей? А если снова будет девка?

– Она мне как-то сказала, что это может быть не мой ребенок. Может быть, проверить.

– Проверь обязательно. Еще одна причина выгнать ее взашей.

– Мам, ты совсем, что ли? Я ее так долго искал, чтобы что? Выгнать? С ума сбрендила.

– Не смей… в таком тоне… разговаривать с матерью, – шипит свекровь, и я вся содрогаюсь от этого ведьминского голоса.

– Ну прости-и-и-и, – усталым голосом протягивает Макар, и я слышу, как он поднимается с кресла, – понятия не имею, что делать дальше? Держать ее в комнате, как заключенную, не хочу. Это хуйня какая-то, ей-богу.

– Не матерись при матери! – рявкает Татьяна Антоновна, а я прыскаю от смеха. Кажется, цербера, наконец, довели до белого каления.

И вдруг они замолкают. Резко наступает тишина, которая давить на уши. И я понимаю, что меня раскрыли.

Глава 52.

Легкий, почти неслышный смех за дверью оборвался так же внезапно, как и начался. Ледяная тишина, воцарившаяся в гостиной, была гуще и тяжелее любой ссоры. Макар и Татьяна Антоновна замерли, уставившись на дверной проем, где стояла я, прижавшаяся к косяку, пытаясь стать невидимой.

Первой опомнилась свекровь.

Ее лицо, искаженное гримасой праведного гнева, стало еще бледнее.

– Она подслушивала! – прошипела она, и ее пальцы с длинными наманикюренными ногтями сомкнулись в тугой, яростный кулак. – Я же говорила! У нее дурные манеры уличной кошки! Она выведывает, строит козни!

Макар не шевелился.

Он смотрел на меня не мигая. Его взгляд был странным: в нем не было привычной ярости, а лишь какая-то глубокая, тяжелая усталость и… что-то еще, чего я не могла разглядеть.

– Войди, Олеся, – произнес он на удивление ровно. Его голос был лишен эмоций, как будто все они выгорели дотла.

Я, повинуясь, сделала шаг в гостиную, чувствуя себя школьницей, пойманной на хулиганстве. Сердце колотилось где-то в горле.

– Я… я не специально. Тонечка проснулась, я вышла… – моя попытка оправдаться звучала жалко и неубедительно.

– Не специально? – фыркнула Татьяна Антоновна и сделала резкий шаг в мою сторону. Ее глаза сверкали холодным торжеством. – Ты всегда все делаешь «не специально»! Случайно родила девку! Случайно подслушала! Случайно сбежала, в конце концов! Ты – ходячая катастрофа, разрушившая жизнь моего сына!

Она была уже совсем близко.

От нее пахло дорогим парфюмом и старой, затаенной ненавистью. Ее рука с напряженными пальцами поднялась – не для удара, нет, она была слишком аристократична для грубого насилия, – но чтобы ткнуть меня в грудь, оттолкнуть, унизить.

– Хватит, – слово прозвучало негромко, но с такой неожиданной твердостью, что мы обе вздрогнули. Это был голос Макара.

Он все так же сидел в кресле, но его поза изменилась.

Он больше не развалился в нем в позе уставшего повелителя. Он сидел прямо, его плечи расправились.

– Что? – опомнилась свекровь и повела бровью.

– Мама, я сказал – хватит! – повторил он, и его голос набрал силу. Он смотрел не на меня, а на свою мать.

Татьяна Антоновна замерла с поднятой рукой, ошеломленная.

– Макар? Сынок, ты только послушай, что она…

– Я все слышал, – перебил он ее. – И то, что было до ее прихода, тоже. Ты говорила, что род на мне обрывается. Что Олеся – ни на что не способная женщина. Что ее нужно выгнать.

Он медленно поднялся с кресла. Он был выше ее на голову, и сейчас, глядя на нее сверху вниз, он казался не сыном, а судьей.

– Ты хочешь, чтобы я выгнал мать своих детей? – его вопрос повис в воздухе. – Чтобы я оставил своих дочерей? Ради чего? Ради призрачного «продолжения рода»? Чтобы искать другую, которая, возможно, родит мальчика? А что делать с Тоней? А с ребенком, который, еще не родился? Отдать в приют? Сдать, как отработанный материал?

Он говорил тихо, но каждое слово било с невероятной силой. Я видела, как свекровь съежилась под этим взглядом, теряя свою королевскую осанку.

– Макар, я… я просто хочу для тебя лучшего! – попыталась она защититься, но в ее голосе впервые зазвучала неуверенность.

– Лучшее? – он горько усмехнулся. – Ты научила меня быть жестким. Холодным. Расчетливым. Владеть и управлять. И я владел. Я управлял. Я пытался управлять и ею. И к чему это привело? К побегу. К вранью. К страху. К этой… этой мерзости в моем собственном доме! – он резким движением руки указал на меня, на мать, на пространство между нами. – Я чуть не потерял все! Из-за чего? Из-за идеи, что какая-то вымышленная «династия» важнее живых людей!

Он провел рукой по лицу, и в этом жесте была такая неподдельная усталость и боль, что мне стало его… жаль.

– Сынок, – протянула она к нему руки в молитвенном жесте, – я же...

– Мама, ты выходишь за рамки, – его голос снова стал тихим, но окончательным. – Это мой дом. Моя жена. Мои дети. И решения здесь буду принимать я.

Татьяна Антоновна попыталась найти хоть что-то в его глазах – привычную уступчивость, сыновью почтительность.

Но не нашла.

Перед ней стоял чужой, взрослый мужчина, чьи принципы вдруг перевернулись.

– Ты… ты ей веришь больше, чем мне? – прошептала она, и в ее голосе прозвучала старческая обида.

– Я не верю никому, – честно ответил Макар. – Но я начинаю кое-что понимать. Поезжайте домой, мама. И пока я не попрошу, больше не вмешивайтесь в мою семью.

Это было приговором.

Изгнанием из его рая, который она сама же и помогала ему строить. Она выпрямилась, пытаясь сохранить остатки достоинства. Кивнула, ничего не сказав, развернулась и вышла из гостиной. Ее шаги по мрамору прихожей звучали невероятно одиноко.

Дверь за ней закрылась. Мы остались с ним одни в звенящей тишине.

Макар не смотрел на меня.

Он смотрел в окно, на свой идеальный сад, который вдруг, должно быть, показался ему огромной, красивой тюрьмой.

– Она просто хотела как лучше, – машинально, по привычке, пробормотала я, все еще не веря в произошедшее.

– Перестань, – резко оборвал он меня, наконец поворачиваясь ко мне. В его глазах не было ни любви, ни прощения. Но и ненависти тоже не было. Было тяжелое, мучительное прозрение. – Хватит уже оправдывать всех. Ее. Меня. Себя. Хватит врать.

– Макар, я не… вру…

Он подошел ко мне. Я невольно отпрянула, ожидая чего угодно. Но он лишь остановился в шаге.

– Ты права. Я – дурак. Огромный, самодовольный дурак, – он произнес это без самобичевания, просто как констатацию факта. – Я так боялся, что меня обманут, что меня не будут уважать, что в итоге сам превратил свою жизнь в ад. И твою – тоже.

Он посмотрел на мой живот.

– Девочка… – он произнес это слово не с восторгом, но и не с отвращением. С принятием. – У меня будет две дочери. Две принцессы. И я… я даже не знаю, как с ними быть. Меня не учили любить. Меня учили – владеть.

В его голосе прозвучала такая искренняя, неприкрытая потерянность, что внутри меня что-то дрогнуло. Этот сильный, властный, жестокий мужчина вдруг показался маленьким заблудившимся мальчиком.

– Тонечка… она тебя обожает, – тихо сказала я. – Она всегда радуется, когда ты приходишь. Просто… будь с ней. Гуляй. Читай книжки. Не покупай новые игрушки, а поиграй в те, что есть. Она всему научит.

Он молча кивнул, впитывая мои слова, как будто это были не бытовые советы, а великое откровение.

– А этот… тест… ДНК – я сглотнула. – Я не против, потому что знаю, что ребенок, который живет внутри меня… твой. И ты должен это знать. Чтобы никаких сомнений. Никаких «а вдруг» в будущем.

Он снова кивнул.

– Хорошо. Посмотрим, может и не нужно никаких тестов. – Он помолчал, а потом добавил: – И… забудь про ту комнату. Вернешься в нашу спальню. Я буду спать в гостевой. Твои вещи… носи что хочешь. Тот старый свитер… если нравится – носи.

Это было не извинение.

Это было начало демонтажа. Кирпичик за кирпичиком он начинал разбирать ту самую тюрьму, которую с таким усердием строил годами.

Он не стал обнимать меня, не клялся в любви. Он просто повернулся и пошел к кабинету, но на полпути остановился.

– Завтра… – сказал он, не оборачиваясь. – С утра. Поедем к твоему отчиму. Навестим. Возьмем Тоню. Пусть погуляет с дедом.

И он ушел, оставив меня одну посреди гостиной, в полной тишине, осмысливать эту тихую, немыслимую революцию.

Еще ничего не закончилось. Но Макар больше не воевал со мной. Он начал воевать с самим собой.

С тем монстром, которого в нем взрастили. И я не знала, что страшнее – его ярость или эта пугающая, хрупкая надежда, что где-то глубоко под слоями цинизма и контроля в нем все-таки жил человек.

Впервые за долгие годы я сделала глубокий вдох и почувствовала, что воздух в этом доме стал чуть-чуть свободнее и... прозрачнее.

– Кажется, я победила, – прошептала я и содрогвнушись, тихо заплакала.

Глава 53.

Луна заглядывала в огромное панорамное окно кухни, заливая столешницу из черного гранита холодным серебристым светом.

Я не могла спать.

Ворочалась в нашей с Макаром постели, которая теперь казалась чужой и слишком большой. В конце концов, нервы сдали, и я пошла вниз за чаем, надеясь, что тепло напитка успокоит эту внутреннюю дрожь, что не отпускала меня с того самого разговора.

Мысли путались, смешиваясь с обрывками дневного потрясения.

Я не услышала его шагов.

Просто почувствовала присутствие – тяжелое, плотное, знакомое до мурашек. Обернулась – он стоял в дверном проеме, затененный, безмолвный. В руке он держал пустой бокал.

– Не спится? – его голос был низким, хриплым от бессонницы или от чего-то еще. В нем не было ни прежней ярости, ни холодного приказа. Была просто усталость, и от этого что-то ёкнуло внутри меня, что-то старое и почти забытое.

– Нет, – покачала головой, сжимая в руках горячую чашку с чаем. Сделала глоток, чтобы проглотить ком, застрявший в горле, острый и колючий, как слезы, что я не решалась пролить.

Макар прошел к раковине, налил себе воды, отпил. Плечи его под тонкой футболкой были напряжены, будто даже сейчас, в тишине ночи, он не мог позволить себе расслабиться.

– Мне тоже, – сказал он, глядя в темноту за окном. – Не спится. В голове… каша.

Он облокотился о столешницу, повернув ко мне профиль. В лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора – резким и беззащитным одновременно.

– Ты сегодня сказала… что Тонечка меня обожает, – произнес он неожиданно, все так же глядя в ночь. – А я… я даже не знаю, как с ней говорить. О чем? ККроме «купил игрушку» или «поела ли она»?

Он сделал глоток воды, и его кадык нервно дрогнул.

– Меня не учили… просто разговаривать. Мой отец… – он замолчал, сжав бокал так, что костяшки побелели.

Я не дышала, боясь спугнуть этот хрупкий, немыслимый момент. Он никогда не говорил о своем отце. Никогда. Эта тема была запретной в нашей семье.

– Каким он был? – вдруг решившись, тихо спросила я.

Макар горько усмехнулся, коротко, беззвучно.

– Хозяином. Как и я. Только еще хуже. В его мире были правила. Железные. Нарушил – получил. Не оправдал ожиданий – унижение. Слезы были слабостью. Просьбы – наглостью. Любовь… – он замялся, подбирая слово, и в его голосе прозвучала та самая, давно запрятанная боль. – Любовь нужно было заслужить. Или выбить. Он выбивал ее из матери. А она… – его голос сорвался, стал тише, уязвимее, – а она потом выбивала ее из меня. Объясняла, как надо. Как правильно. Как быть сильным. Как не дать себя обмануть. Как владеть.

Он повернулся ко мне, и в его глазах, казалось, плескалась вся боль того маленького мальчика, которым он когда-то был. Того мальчика, которого так и не научили любить.

– Она говорила: «Сынок, будь как твой отец. Будь сильным. Никому не доверяй, особенно женщинам. Они все ищут слабину. Покажи, кто здесь хозяин, и они будут тебя боготворить». И я… я старался. Я стал сильным. Холодным. Я строил эту жизнь, этот дом, эту… крепость. И думал, что это и есть счастье. Что контроль – это и есть любовь.

Он отставил бокал, провел рукой по лицу.

– А сегодня, когда ты стояла в дверях… а мама на тебя набрасывалась… я посмотрел на нее и вдруг увидел не свою мать, а… эхо. Эхо моего отца. И понял, что я – это ОН. Его боль, его страх, ненависть, упакованные в дорогой костюм. И что я почти уничтожил единственное настоящее, что у меня было. Тебя. Тоню. Даже этого… этого малыша, – он кивнул в сторону моего живота, и его взгляд стал мягче, но от этого только больнее.

В горле у меня встал ком, горячий и нестерпимый. Слезы текли по щекам беззвучно, и я даже не пыталась их смахнуть, позволяя им течь, смывая всю ту боль, что копилась годами.

– Я не знаю, как это – по-другому, Олесь, – его голос звучал почти исповедально, сокрушенно, и в нем была та самая искренность, которой мне так не хватало все эти годы. – Я не умею. Я знаю, как завоевать, купить, подчинить. Но как… просто быть? Как слушать? Как доверять? Я не знаю. И мне… – он замолчал на мгновение, и его глаза наполнились такой бездонной тоской, что мне захотелось кричать, – страшно.

Это признание повисло между нами в лунном свете.

Самое честное признание за все годы, что мы жили вместе.

– Почему? – навзрыд спросила я, и голос мой дрожал, выдавая все те эмоции, что переполняли меня. – Почему ты мне никогда не рассказывал о своем отце?

– Не знаю, – пожал плечами, – не считал нужным. Думал, это неважно. Думал, что сила – в молчании.

– Макар…

– Научи меня, – вдруг сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как просьба. Смиренная и отчаянная. – Если захочешь… если сможешь.

– О чем ты?

– Научи меня быть… человеком. А не хозяином.

Я сделала шаг к нему.

Потом еще один. Моя рука сама потянулась и легла на его сжатую в кулак ладонь. Он вздрогнул, но не отдернул руку. Его пальцы медленно разжались и сомкнулись вокруг моих. Они были холодными.

– Я тоже не знаю, как это будет, – прошептала я. – И мне тоже страшно. Но… мы можем попробовать. Просто… попробовать говорить. Как сейчас.

Макар сделал движение ко мне, его глаза наполнились чем-то теплым и болезненным одновременно, но я опустила глаза и вышла из кухни, чувствуя, как сердце разрывается на части. Кажется, это был перебор. То, что сейчас произошло между нами, было слишком большим, слишком откровенным, и я ощущала это всеми фибрами своей души – и страхом, и надеждой, и этой дурацкой, непонятной нежностью, что сжимала горло.

Но еле слышный, легкий толчок в животе, словно крошечный всплеск жизни внутри меня, дал мне ответ на все незаданные вопросы. Может быть, это было что-то большее, чем просто разговор по душам? Может быть, это было начало чего-то нового?

Глава 54.

Машина Макара плавно свернула с шоссе на знакомую грунтовую дорогу, ведущую к дому отчима. Пыльный след тянулся за нами, словно шлейф из прошлой жизни. Тонечка, притихшая в своем автокресле, устав смотреть в окно, наконец уснула, посасывая во сне палец. В салоне витало непривычное, зыбкое перемирие.

Отец встретил нас на крыльце, широко улыбаясь. Его объятия были крепкими, пахли древесиной и свежескошенной травой.

– Ну наконец-то! Иди ко мне, внученька! – он бережно принял на руки сонную Тоню, а свободной рукой обнял меня. – Олеська, дочка… – в его голосе прозвучало столько облегчения, что у меня сжалось сердце. Его взгляд на Макара был настороженным, но вежливым. – Макар, здорово…

– Андреич, здравствуй. Спасибо.

– За что? – непонимающе спросил мой отчим.

– Хм… ты знаешь за что, – пожал руку моему неродному отцу и хлопнул его по спине.

Отчим непонимающе посмотрел на моего мужа, потом скосил взгляд на меня.

– За то, что всегда был добр ко мне и не смотря ни на что, принимал в своем доме. Наставлял на путь истинный. Это ценно. Особенно сейчас.

– Макар, я прожил долгую жизнь. И знаю, что брак это сложно. Это работа и порой очень тяжелая. Разойтись вы всегда успеете, а пока живы и любите друг друга, держитесь. Я вот тоже думал, всю жизнь проживу с матерью Олеси, но не вышло. Ушла она и теперь она лишь в моем сердце. А это не одно и тоже. Когда ты видишь свою любимую каждый день и знаешь, что она жива, можно сделать все что угодно.

– Андреич… – хриплым голосом произнес Макар, – я… не это хотел сказать… в общем, мне жаль. Не важно.

Мы сидели за стареньким деревянным столом и пили чай с теплыми, только из печки, пирожками с капустой. Макар сначала сидел скованно, его спина была неестественно прямой, но постепенно плечи его немного опустились.

Я наблюдала, как он следит за отчимом и Тоней. Видела, как Андреич с энтузиазмом возится с ней в песке, строит что-то и тихо смеется, не боясь испачкаться. В глазах Макара читалось удивление, словно он видел незнакомый ему ритуал.

Я знала, что ему тоже хотелось так же... без страха. Но пока, видимо, не пришло время.

Тишину нарушил скрип калитки. На участок бодро, по-хозяйски, вошла тетя Маша, соседка Андреича, с корзинкой свежих огурцов.

– Андреич, здравствуй! Несу тебе огурчиков, у меня уже пошли! Олеся! Ну, наконец-то. Я уже соскучилась по вам, – ее глаза округлились от удивления. Она перевела взгляд на Макара, и ее приветливая улыбка немного потухла, сменившись любопытством и легкой опаской. – И… Макар Артурович… Какая неожиданная встреча.

Она уселась на скамейку, приняла чашку чая и вздохнула, собираясь с мыслями, как человек, несущий в себе все новости района.

– Ну как у вас в городе? – начала она, обращаясь больше ко мне. – Спокойно хоть? А то у нас тут, в тишине-то, такие страсти порой творятся, что в городе и не снилось.

Макар замер, его пальцы застыли на ручке чашки. Он почувствовал недоброе предчувствие, я видела это по легкому напряжению в его скулах.

– Какие страсти, тетя Маша? – вежливо, но с нажимом спросил он.

Тетя Маша заерзала, поняв, что затронула опасную тему, но удержаться не смогла.

– Да про того… как его… усатого. Шторма, что ли? Который кажется, Олесь тебя похитил или я чего-то не знаю… – она мотнула головой в мою сторону, но смотреть на меня побоялась.

Я сглотнула, поняла, что даже это не укрылось от соседей моего отчима.

Воздух стал густым и сладким, как мед, и таким же вязким. Даже Тоня притихла, чувствуя смену атмосферы.

– Что с ним? – голос Макара был тихим, ровным и от этого леденяще опасным. Весь его мускульный покой мгновенно испарился, сменившись привычной собранностью хищника.

– Да в СИЗО он, голубчик, в СИЗО! – тетя Маша, не замечая грозы, понизила голос до конспиративного шепота. – После того как его взяли. Но знаете, что мой зять, он в суде работает, курьером, говорит? Говорит, дело-то шито белыми нитками. Свидетелей прямых нет. Та женщина – она умоляюще посмотрела на меня – исчезла, показаний не давала. А у него, у усатого-то, адвокаты – золотые горы сулят. Шепчутся, что могут и выпустить. Под подписку о невыезде или под залог. Недостаточность, говорят, чего-то там… доказательств.

Чашка в руках Макара не дрогнула.

Но я видела, как побелели его костяшки. Как взгляд стал острым и далеким – он уже не здесь, он уже в кабинетах, продумывает ходы, приводит в действие механизмы.

Он медленно поставил чашку на стол. Звон фарфора прозвучал оглушительно громко.

– Отпустят? – это было даже не слово, а низкое рычание, от которого по спине побежали мурашки.

– Так поговаривают… – подтвердила тетя Маша, наконец осознав, что натворила. – Соседка моя, ее племянник в полиции… ну, в общем, слухи.

Макар откинулся на спинку стула.

– Похоже не слухи, – произнес вдруг отчим и посмотрел на Макара, – что думаешь делать?

Макар шумно вздохнул и потер пальцами морщинистый лоб. Его взгляд уставился в одну точку на заборе, но я знала – он уже ведет внутренние переговоры, оценивает угрозу, составляет план. Он повернулся ко мне. Его глаза встретились с моими, и в них не было ни страха, ни паники. Была лишь абсолютная, непоколебимая уверенность и то самое обещание, которое он дал мне когда-то: «Я тебя найду. Где бы ты ни была».

Теперь это обещание было обращено к другой угрозе.

– Неважно, – тихо произнес он. Его рука непроизвольно сжалась в кулак, но голос оставался ровным. – Что бы я не сделал, результат будет один. Он никуда не выйдет. Я не позволю.

Глава 55.

Возвращение в наш дом после тишины и просторов отцовского участка было похоже на погружение в аквариум – все то же самое, но дышать стало тяжелее. Стены, которые утром казались чуть менее давящими, снова сомкнулись вокруг меня.

Макар помог донести спящую Тоню до ее комнаты, уложил, поправил одеяло. Его движения были точными, но без прежней жесткости. В них чувствовалась сосредоточенная осторожность.

Он задержался в дверях, глядя на меня. В его глазах боролись две привычки – старой, приказать и контролировать, и новой, той, что только начала проклевываться сегодня.

– Мне нужно отъехать, – сказал он наконец, голос низкий, без эмоций. – Решить кое-какой вопрос.

Я лишь кивнула, прекрасно понимая, какой именно вопрос. Вопрос по имени Шторм.

– Я… вернусь не поздно, – он произнес это как-то неуверенно, будто пробуя новую роль на вкус.

– Хорошо, – тихо ответила я. – Мы будем дома.

Он ушел, и тишина в доме стала абсолютной.

Я прошлась по комнатам, прикасаясь к знакомым предметам, пытаясь поймать то зыбкое чувство надежды, что возникло днем. Но его вытесняла тревога. Тревога за Макара, за то, что он может сделать. И тревога за нас. Шторм был слишком опасным человеком, бандитом. А Макар всего лишь адвокат, пускай и известный на всю страну.

Я готовила ужин на кухне, когда услышала звук ключа в замке. Сердце екнуло – он вернулся так быстро? Но шаги, зазвучавшие в прихожей, были легкими, быстрыми, женскими. Холодный ужас сковал меня, еще до того, как я услышала ее голос.

– Тонечка? Внученька, ты где? Бабушка пришла!

Татьяна Антоновна прошла в гостиную, не снимая пальто. Ее взгляд скользнул по мне, оценивающий, холодный, и прошел дальше, будто я была частью интерьера.

Тоня, услышав бабушку, с радостным визгом выбежала из своей комнаты.

– Бабуля!

– Ах ты моя хорошая! – свекровь присела, обняла ее, но ее глаза оставались серьезными. – Соскучилась по бабушке? По папе соскучилась? Он тут один, бедненький, а мама… – она бросила на меня быстрый, ядовитый взгляд, – мама плохая.

– Мама холосая, – ответил мой ребенок.

– Хорошие мамы, не бросают пап. Не хотят от них уйти. А твоя мама хочет, чтобы ты росла без папы.

У меня перехватило дыхание.

Казалось, пол уходит из-под ног.

Я замерла у плиты, не в силах пошевелиться, сжимая в руке половник так, что пальцы онемели.

Тоня отстранилась, ее маленькое личико сморщилось от непонимания.

– Мама? Блосить папу? Неплавда!

– Ах, детка, бабушка никогда не врет, – голос Татьяны Антоновны стал сладким, ядовитым. – Мама уже пыталась уйти. Убежала от нас с папой. Хотела тебя с собой забрать, спрятать. Папа так плакал… Он же тебя так любит. А мама – нет. Мама хочет разрушить нашу семью.

– Перестаньте, – выдохнула я, наконец найдя в себе силы говорить. Голос мой дрожал и звучал чужим. – Перестаньте ей это говорить. Сию секунду.

Татьяна Антоновна поднялась, ее лицо исказила гримаса праведного гнева.

– А что, неправда? Разве ты не сбежала? Не ты хотела лишить моего сына дочери? Я просто открываю ребенку глаза. Чтобы она знала, какая у нее мать. Эгоистка. Разлучница.

Тоня смотрела то на меня, то на бабушку. В ее больших глазах плескался ужас и непонимание. Нижняя губка задрожала.

– Мама… это плавда? Ты хотела блосить папу?

Ко мне подкатила тошнота.

Я сделала шаг к дочери, но она инстинктивно отпрянула к бабушке. Этот маленький жест вонзился в сердце острее любого ножа.

– Тонечка, родная, это не так… – я попыталась найти слова, простые и честные, но в голове была пустота и боль. – Мы с папой… у нас были проблемы. Но я никогда не хотела бросать тебя. Никогда.

– Но папу хотела! – парировала свекровь, гладя Тоню по голове. – Видишь, она сама призналась. Хотела уйти от твоего папы. Сделать тебя сиротой.

– Уходите, – прошипела я, обращаясь к ней. Вся дрожь куда-то ушла, остался только ледяной гнев. – Уходите из моего дома. Сию секунду.

– Твой дом? – она фыркнула. – Это дом моего сына. А значит, хозяйка здесь я и буду находится здесь столько сколько захочу. И буду говорить со своей внучкой то, что считаю нужным.

В этот момент зазвонил домофон. Резкий, пронзительный звук разрезал напряженную тишину. Мы все вздрогнули. На табло загорелось изображение Макара. Он был уже у ворот.

Лицо Татьяны Антоновны на мгновение дрогнуло, в глазах мелькнула неуверенность, но она быстро взяла себя в руки.

– Ну что ж, отлично. Пусть сын посмотрит, в какой атмосфере растет его дочь. Как ее мать выгоняет его собственную мать.

Я не стала с ней спорить.

Я подошла к панели и нажала кнопку, открывая ворота. Сердце бешено колотилось. Что я скажу ему? Как объясню этот кошмар?

Через пару минут в дверях возникла его высокая фигура.

Он снял пальто, его взгляд скользнул по мне, по его матери, замершей с театрально-скорбным видом, и остановился на Тоне, которая, всхлипывая, прижималась к ногам бабушки.

– Что здесь происходит? – его голос был строгим и очень усталым.

– Макар, сынок, наконец-то! – свекровь сделала к нему шаг, но он прошел мимо, прямо к Тоне.

Он присел перед дочерью, не обращая внимания ни на кого.

– Что случилось, принцесса? Почему плачешь?

– Папа… – она всхлипнула. – Бабушка сказала… что мама хотела блосить нас и уйти. Это плавда?

Макар замер.

Он медленно поднял голову и посмотрел на свою мать. В его глазах было столько ярости, что казалось она выплескивалась словно лава из жерла вулкана.

– Мама, – произнес он тихо. – Ты с ума, бля.. сошла?

Глава 56.

Тишина, последовавшая за его словами, была оглушительной. Даже Тоня перестала всхлипывать, завороженно глядя на отца. Татьяна Антоновна побледнела так, что ее загар стал отдавать серым. Она отступила на шаг, будто он ее ударил.

– Макар? Сынок, ты что это… Я же только… – она замялась, ища опоры взглядом, но натыкаясь лишь на ледяную стену его гнева.

– Ты только что назвала мою жену разлучницей при моей дочери, – его голос был тихим, но каждое слово падало, как увесистый камень. – Ты намеренно напугала ребенка. Ты вложила в ее голову гадость, от которой ей, возможно, теперь не оправиться. Ты перешла все границы, мама. Всё!

– Но она же… – свекровь попыталась было указать на меня, но он резко перебил ее.

– Она – моя жена. Мать моих детей. И то, что происходит между нами – это НАШЕ дело. Твое мнение меня больше не интересует. Твои советы – тоже. Ты отравила достаточно крови. И моей, и её, – он кивнул в мою сторону. – Хватит. Довольно. Наелся по самые гланды.