Текст книги "Училка для бандита (СИ)"
Автор книги: Мила Дали
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
И этот момент настает.
К вечеру, когда Аня у своей сестры – я сам настаиваю, чтобы она ее навещала, чтобы не чувствовала себя совсем оторванной от своей прежней жизни, – мне звонят с незнакомого номера.
– Дамир Анзорович? – голос на том конце провода искажен. – Если хотите снова увидеть свою девочку живой и здоровой, то приезжайте один. Без хвоста. Адрес скину. И помните: одно неверное движение, и… ну вы поняли.
У меня холодеет все внутри. Аня. Они добрались до неё. Несмотря на охрану. Твари…
Я не помню, как добираюсь до указанного места. Это какой-то заброшенный склад на окраине города. Вхожу внутрь. Темно, пахнет сыростью и гнилью.
И я вижу Аню. Она сидит на стуле посреди склада связанная. Рот заклеен скотчем. Глаза полны ужаса.
А рядом с ней… Вадим. И несколько его ублюдков.
– Ну что, Дамир Анзорович, – ухмыляется Вадим, – не ожидали? А мы, вот, решили сделать вам сюрприз. Вы же любите сюрпризы?
– Отпусти ее, Вадим, – говорю спокойно, хотя внутри все кипит. – Возьми меня. Делай со мной, что хочешь. Но ее не трогай.
– О нет, Дамир Анзорович, – качает головой Вадим. – Так неинтересно. Мы хотим, чтобы вы страдали. Чтобы вы смотрели, как страдает ваша… любовь. А потом и до вас доберемся.
Он подходит к Ане, проводит ножом по ее щеке.
И в этот момент Цербер срывается с цепи.
Я не помню, что происходило дальше. Все как в тумане. Ярость. Адреналин. Звуки выстрелов. Крики. Боль.
Когда прихожу в себя, все уже кончено. Вадим и его ублюдки лежат на полу в лужах крови. Я тоже ранен, но это неважно.
Главное – Аня. Она жива. Испугана, но жива.
Я подбегаю к ней, разрезаю веревки, срываю скотч. Она бросается мне на шею, рыдает.
– Дамир… Дамир… я так боялась…
– Все хорошо, Аня, все хорошо, – глажу ее по волосам, целую заплаканное лицо. – Я здесь. Я с тобой. Все кончено.
Глава 18
Анна
Кровь. Запах пороха. Его искаженное от ярости лицо.
Я никогда не забуду тот вечер на заброшенном складе. Я думала, это конец. Что я больше никогда не увижу Дамира, не почувствую его прикосновений. Ужас сковывал каждую клеточку моего тела, когда Вадим приставил нож к моей щеке.
А потом был Цербер. Безжалостный, стремительный, смертоносный. Он двигался, как хищник, как машина для убийства. Звуки выстрелов оглушали, крики боли смешивались с его рычанием. Я зажмурилась, молясь всем богам, чтобы это поскорее закончилось. Чтобы он остался жив.
Когда все стихло, я боялась открыть глаза. Боялась увидеть его мертвым. Но он был жив. Раненый, но живой. И он спас меня. Снова.
Мы не едем в больницу. Вместо этого Дамир звонит кому-то. За нами быстро приезжают его люди. Оказывают Дамиру первую помощь, помогают сесть в машину.
– Напали со спины, как крысы, – зло хрипит Дамир. – В стиле Вадима.
Я лишь киваю. Когда я выходила из дома сестры, казалось, что все под контролем, но неожиданно во дворе появились черные тонированные машины. Они окружили меня со всех сторон. Из салонов стали выходить громилы в балаклавах. Охранники пытались защитить меня, но тех мерзавцев было слишком много. Я бежала, но меня догнали. Надели на голову черный мешок…
Через полчаса, которые кажутся мне вечностью, в квартире Дамира появляется пожилой сурового вида мужчина с непроницаемым лицом и руками хирурга. С собой у него старомодный медицинский саквояж. Мужчина не задает вопросов. Он не смотрит на меня. Он просто молча раскладывает на кухонном столе свои инструменты, и от запаха антисептика у меня начинает кружиться голова.
Я сижу рядом с Дамиром на диване, вцепившись в его здоровую руку, как в спасательный круг. Мужчина работает быстро и сосредоточенно. Вижу, как игла входит в кожу Дамира, как стягиваются края раны.
Я заставляю себя не отводить взгляд, хотя все внутри меня сжимается в тугой болезненный комок. Дамир морщится, но он не издает ни единого звука. Только его пальцы крепче сжимают мою ладонь. Я чувствую его боль через наши сцепленные руки, она течет по мне, как яд, и я молюсь, чтобы это скорее закончилось. Я должна быть сильной для него. Я не заплачу. Не сейчас.
Когда врач уходит, забрав с собой запах лекарств и оставив после себя лишь ватные тампоны с кровью, Дамир долго смотрит на меня. Этот взгляд тяжелее, чем молчание. В его глазах – целый океан боли, вины и такого отчаяния, что у меня перехватывает дыхание.
– Прости меня, – его голос – надтреснутый шепот. – Прости, что втянул тебя в это. Я должен был предвидеть.
Каждое его слово – как удар. Вина, которую он взваливает на себя, кажется мне невыносимой.
– Не вини себя, – высвобождаю свою руку и касаюсь его щеки, поглаживая колючую щетину. – Это не твоя вина. Это… это твой мир. И я знала, на что иду, когда решила быть с тобой.
Хотя, если быть до конца честной с самой собой, я и представить не могла, что все будет настолько страшно. Я думала, что его прошлое осталось в прошлом, но оно, оказывается, живое, как дышащее чудовище, которое в любой момент может ворваться в нашу дверь.
– Ты не должна была это видеть. Ты не должна была это переживать. – Дамир качает головой, его взгляд устремлен куда-то сквозь меня. – Ты заслуживаешь другой жизни. Спокойной. Нормальной.
Нормальная жизнь? Что это такое? Серая безликая рутина, от которой я бежала? Жизнь без него? Нет. Эта мысль страшнее любого склада и любого ножа.
– А ты, Дамир? – спрашиваю я тихо, заглядывая ему в глаза. – Ты заслуживаешь такой жизни?
Он горько усмехается, и эта усмешка ранит меня сильнее, чем крик.
– Я? Я уже давно забыл, что такое нормальная жизнь. Моя жизнь – это война. И, кажется, она никогда не закончится.
– Закончится, Дамир, – говорю с твердостью, которой сама от себя не ожидаю. Беру его лицо в свои ладони, заставляя смотреть на меня. – Мы сделаем так, чтобы она закончилась. Вместе. Ты слышишь меня? Вместе.
* * *
Следующие несколько недель сливаются в один длинный тревожный день. Наш дом превращается в золотую клетку, в неприступную крепость. Дамир почти не выходит. Его люди постоянно дежурят у дверей, в подъезде, во дворе. Я чувствую их присутствие, даже когда их не вижу. Воздух в квартире наэлектризован напряжением.
Дамир сосредоточен, мрачен. Он ходит по комнатам, как тигр в клетке, его телефон разрывается от звонков. Я слышу обрывки его разговоров – короткие приказы, которые заставляют кровь стынуть в жилах. Я понимаю, что он к чему-то готовится.
Но я стараюсь создать островок нормальности в этом океане напряжения. Готовлю ему его любимые блюда, хотя он почти ничего не ест, лишь рассеянно ковыряет вилкой в тарелке. Завариваю чай. И читаю ему вслух. Как когда-то там, в колонии, когда мой голос был единственным, что могло пробиться сквозь его броню. Я читаю ему стихи, рассказы о далеких странах, о любви, о море, о мирах, где нет выстрелов и предательства. Иногда Дамир закрывает глаза и слушает, и тогда морщины на его лбу разглаживаются.
И в эти редкие моменты я вижу не безжалостного Цербера, а моего Дамира. Уставшего, израненного, но моего.
Каждую ночь я засыпаю в его объятиях. Он прижимает меня к себе так крепко, словно боится, что я растворюсь. Я слушаю биение его сердца – сильное, ровное, единственное, что сейчас имеет смысл.
Здесь, в кольце его рук, я в безопасности. Несмотря ни на что. Потому что он рядом. Мой сильный, мой смелый, мой раненый Цербер.
Однажды вечером он отрывается от очередного телефонного разговора, отдает последний приказ и поворачивается ко мне. Выглядит уставшим. Он подходит, садится рядом и берет мои руки в свои.
– Нам нужно уехать, – твердо заявляет. – На время. Пока все не уляжется.
– Куда? – мой голос звучит как эхо в тишине.
– Далеко. Туда, где нас никто не найдет, – смотрит мне в глаза. – Где мы сможем быть… просто вместе. Хотя бы ненадолго.
Я соглашаюсь, не раздумывая. В моем сердце не страх перед неизвестностью, а вспышка слепящей отчаянной радости. Уехать. Просто быть вместе. Эти слова звучат как обещание рая после ада последних недель. Я готова ехать с ним куда угодно. На край света. На другую планету. Лишь бы он был рядом.
Глава 19
Дамир
Я знал, что это еще не конец. Убрав Вадима, я лишь отрубил одну голову гидре. Но у нее есть и другие. И они не простят мне. Они будут мстить. И следующей их целью снова станет Аня. Я не мог этого допустить.
Я должен был исчезнуть. Залечь на дно. Вместе с ней. Хотя бы на время. Пока мои люди в городе не зачистят все хвосты, не вырвут с корнем всю эту гниль.
У меня есть домик в горах. Маленький, уютный, затерянный в лесу. Я купил его давно, еще до отсидки. Мечтал когда-нибудь уехать туда, подальше от всей этой городской суеты, от грязи, от крови. Мечтал… о другой жизни. Но тогда я еще не знал, что эта другая жизнь будет связана с ней. С Аней.
Мы уезжаем ночью. Тайно. Без лишнего звука. Это моя стихия – действовать в тени, не оставляя следов. Двое моих самых верных ребят ведут машину по извилистым горным дорогам.
Знают свое дело. Они провожают нас до точки, которой нет ни на одной карте, а потом молча уезжают, оставив нам внедорожник, полный бак, арсенал, которого хватит на небольшую армию, и запас продуктов на несколько недель. Это все, что нужно для выживания. И для жизни.
Когда мы с Аней остаемся вдвоем, она приоткрывает рот в безмолвном изумлении. Малышка впечатлена пейзажем: дом из сруба темного дерева, уютный дым валит из каменной трубы, большая терраса, нависающая над пропастью.
А вокруг – горы. Величественные, молчаливые, покрытые вековым лесом. Здесь нет ни души. Только мы, тишина и этот чистый пьянящий горный воздух, который хочется пить, как ледяную воду.
– Тут как в сказке, Дамир, – шепчет Аня, прижимаясь ко мне всем телом.
– Это наш маленький рай, – обнимаю ее крепче, вдыхая запах ее волос.
И мы живем здесь. Несколько недель, которые выпадают из времени. Мы вдали от всего мира. Только мы вдвоем. Я, который никогда не жил, а только выживал. И она, которая учит меня дышать.
Мы гуляем по лесу часами, держась за руки. Я, который привык видеть в лесу лишь укрытие или место для засады, теперь учусь различать грибы и ягоды, которые она с восторгом собирает в корзину. Вечерами мы сидим у камина. Огонь отбрасывает танцующие тени на стены, мы пьем терпкое красное вино и разговариваем. Обо всем на свете. О ее мечтах, о книгах, которые она любит, о ее учениках.
И я рассказываю. Выпускаю на волю тех демонов, которых держал на цепи десятилетиями. Рассказываю о своем детстве без детства, об ошибках, за которые заплатил кровью, о ранах, которые не заживают. А она просто слушает. Ее глаза не выражают ни жалости, ни страха. Только глубокое, безграничное понимание. И любовь.
Она не боится меня. Не осуждает. Она принимает меня всего, без остатка. Со всеми моими шрамами – и теми, что на теле, и теми, что кровоточат на душе. И эта ее вера и принятие – бесценны. Это то, что лечит меня лучше любого врача.
Огонь в камине – как живой дышащий зверь. Он пожирает сухие поленья, и в его утробе рождается ослепительное пламя. Языки огня лижут закопченный камень, отбрасывая на бревенчатые стены и потолок длинные танцующие тени.
В комнате пахнет дымом, смолой и уютом.
Аня сидит на полу, на грубой медвежьей шкуре, поджав под себя ноги. На ней только моя белая рубашка, слишком большая для нее, рукава закатаны до локтей. Аня смотрит на огонь, и в ее глазах отражаются его отблески.
Я сижу в кресле позади нее и просто смотрю. Это стало моим любимым занятием – наблюдать за Аней, когда она думает, что я занят своим делом. Потом бесшумно поднимаюсь и подхожу к ней. Опускаюсь на шкуру позади, обнимаю. Аня вздрагивает, но тут же расслабляется. Откидывается спиной на мою грудь, и ее затылок удобно ложится мне на плечо.
– Тебе хорошо? – спрашиваю.
Аня не отвечает, лишь тихо вздыхает и сильнее прижимается ко мне.
Утыкаюсь носом в ее волосы. Они пахнут лесом, дымом и ею. Этот запах кружит мне голову, пробуждает внутри зверя, которого я так долго держал на цепи. Медленно целую ее в шею. Ее кожа – шелк. Аня тихо стонет, и по ее телу пробегает легкая дрожь. Веду губами ниже, по ее плечу. Сдвигаю ворот рубашки, обнажая ее ключицу, и провожу по ней языком.
– Дамир… – шепчет она, и в этом шепоте – и просьба, и разрешение.
Поворачиваю Аню к себе. Она смотрит на меня снизу вверх, ее лицо освещено неровным светом пламени. Глаза потемнели, превратились в два бездонных омута, в которых я готов утонуть. Я целую ее. Глубоко, властно, сминая ее губы, вторгаясь языком в ее рот. Она отвечает с той же отчаянной страстью, ее пальцы впиваются в мои плечи.
Расстегиваю пуговицы на рубашке. Моей рубашке. На ее теле. Одна за другой. Я делаю это медленно, растягивая момент, наблюдая, как под белой тканью открывается ее кожа, светящаяся в отблесках камина, как жидкое золото.
Аня не сопротивляется. Она помогает мне, приподнимаясь, чтобы я мог стянуть с нее рубашку.
Вид ее полностью обнаженного тела сносит крышу. Сидит на темной шкуре, как языческая богиня перед священным огнем. Пламя ласкает ее тело, очерчивая изгибы груди, плоский живот, плавную линию бедер. Она прекрасна. До боли. До спазма в горле.
Я провожу рукой по ее плечу, по руке, вниз, к ее груди. Сосок твердеет от моего прикосновения, и Аня тихо стонет. Наклоняюсь и беру сосок в рот, дразня языком, слегка прикусывая. Аня выгибается, ее пальцы зарываются в мех шкуры, она откидывает голову назад, подставляя горло огню и моим ласкам.
Мои губы и руки блуждают повсюду, заставляя ее дрожать и стонать. Я хочу запомнить каждую родинку, каждый изгиб. Я хочу выжечь память о своих прикосновениях на ее коже.
Аня не остается пассивной. Расстегивает мои джинсы, помогает избавиться от одежды. Ее прохладные пальцы касаются моей горячей кожи, и я с трудом сдерживаю рвущийся из груди рык. Она касается моих шрамов. Не с жалостью или страхом, а с нежностью и принятием. Каждый ее такой жест лечит мою душу.
Мы оба обнажены. Два тела в свете огня. Мое – большое, темное, покрытое картой моей жестокой жизни. И ее – светлое, гладкое, совершенное. Мы – ночь и день, лед и пламя. И только вместе мы обретаем целостность.
Я укладываю ее на спину, на мягкую шкуру. Встаю на колени между ее ног. Аня сама раздвигает их, приглашая меня, ее глаза не отрываются от моих. Она уже влажная, готовая меня принять.
Я вхожу в нее. Медленно, на сантиметр. Аня выдыхает. Я замираю, давая ей привыкнуть. Чувствую, как ее внутренние мышцы сжимаются вокруг меня, обхватывают, принимают.
Начинаю двигаться. Беру ее так, как всегда хотел, – полностью, без остатка, вбивая в нее свою страсть. Аня царапает ногтями мою спину. Малышка хочет того же, что и я – полного забвения, полного растворения друг в друге.
Чувствую, как ее тело напрягается, как приближается ее пик. Это заводит меня еще сильнее. Делаю последний, самый глубокий толчок, и Аня кричит. Не голосом, а всем телом. Ее выгибает дугой, и волна наслаждения сотрясает ее тело. Ее разрядка становится моим спусковым крючком. С глухим гортанным рыком я изливаюсь в нее, падая в белую слепящую бездну.
Выхожу из Ани и тут же прижимаю к себе, укрывая нас обоих пледом. Она сворачивается калачиком у меня на груди, ее дыхание становится ровным и глубоким. Она засыпает.
А я лежу и смотрю на догорающие угли. Слушаю ее дыхание. И понимаю, что за этот момент, за эту женщину, за этот наш маленький рай я убью любого, кто посмеет его отнять.
* * *
Наши ночи полны нежности и яростной страсти. Мы любим друг друга так, словно каждый раз – последний. Голодно, отчаянно, исступленно. Я хочу впитать ее в себя, раствориться в ней, стать с ней одним целым, чтобы ни одна сила в мире не смогла нас разделить. Потому что только с ней я чувствую себя живым. По-настоящему живым. Я забываю, кто такой Цербер. Здесь я просто Дамир. Ее Дамир.
Я вижу, как Аня расцветает. Как на ее щеках появляется здоровый румянец. Она много смеется – звонко, заразительно. Она поет какие-то свои незамысловатые песенки, когда готовит нам еду. Она… счастлива. И от ее счастья я сам становлюсь счастливым. Впервые в жизни.
Я почти забываю о том, другом, мире. Но этот мир сам напоминает о себе. Вечером, когда мы сидим на террасе, укутавшись в один плед, и любуемся, как солнце тонет в багровом мареве за горными вершинами, раздается резкий чужеродный звук. Мой спутниковый телефон – единственная нить, связывающая этот рай с адом. Аня вздрагивает. Я отвечаю на звонок. Это мой человек на связи.
– Дамир Анзорович, все чисто, – говорит он без предисловий. – Можете возвращаться. Город ваш.
Я молча отключаюсь. Город мой. Победа. Но она горчит, как поражение. Смотрю на Аню.
– Нам пора домой, Ань.
Она кивает. В ее глазах проскальзывает тень грусти. Но потом она поднимает на меня взгляд, и я вижу в нем не только грусть. Я вижу в нем стальную решимость.
– Я готова, Дамир. Куда бы ты ни пошел, я пойду с тобой.
Глава 20
Анна
После оглушительной тишины и первозданного покоя нашего горного убежища этот шумный, суетливый, вечно спешащий мегаполис кажется чужим, даже враждебным.
Но меня очень радует, что Дамир изменился за эти несколько недель в горах. Я вижу это в каждой его черте. Он стал спокойнее, мягче. Из его глаз ушла та вечная колючая настороженность, та затаенная боль, которая раньше была его второй кожей. Он улыбается чаще настояще, открыто, и у меня замирает сердце. Он даже смеется. Этот низкий грудной смех – самый прекрасный звук на свете. Он счастлив. И я счастлива видеть его таким, счастлива осознавать, что частичка этого счастья – моя заслуга.
Но город… Этот проклятый город снова начинает менять его. Возвращает ему прежнее лицо. Снова появляются эти мрачные молчаливые люди в дорогих костюмах, снова начинаются напряженные разговоры за закрытыми дверями, ночные поездки, из которых он возвращается под утро с запахом пороха и холода на одежде.
Я стараюсь не думать об этом. Отчаянно стараюсь верить, что все будет хорошо. Что он сможет совместить. Свой мир – мир Цербера – и наш мир – мир Дамира и Ани.
И он очень старается. Я вижу это. Дамир окружает меня заботой, такой осязаемой, почти удушающей любовью и нежностью. Дарит мне огромные букеты моих любимых цветов, водит в театры, в лучшие рестораны. Он изо всех сил пытается создать для меня иллюзию нормальной спокойной красивой жизни. Но я вижу, как ему тяжело.
Вижу, как он разрывается между двумя мирами, между двумя своими сущностями. Между Цербером и Дамиром.
А спустя неделю я говорю Дамиру, что хочу вернуться на работу. В школу. Он смотрит на меня с искренним удивлением.
– Зачем? У тебя же есть все. Тебе не нужно работать.
– Нужно, Дамир, – отвечаю я твердо, хотя мое сердце сжимается от его непонимания. – Мне нужно чувствовать себя полезной. Мне нужно что-то свое. Не только ты. Не только твой мир. Мне нужен свой маленький островок нормальности.
Он долго молчит, его взгляд уходит куда-то вглубь себя.
Потом Дамир все-таки кивает.
– Хорошо. Если ты так хочешь, я все устрою.
И он устраивает. Конечно, он все устраивает. Я снова преподаю. Правда, не в своей старой скромной школе, а в элитной частной гимназии, где учатся дети влиятельных людей. Дети его мира. Дамир заботится о моей безопасности. Меня возит на работу и забирает обратно его молчаливый охранник. Но я все равно чувствую себя почти нормальной. Почти.
Это непросто – жить двойной жизнью. Совмещать два таких разных мира. Днем – я Анна Викторовна, строгая, но справедливая учительница русского языка и литературы. Вечером – я просто Аня, любимая женщина Дамира Алиева, Цербера. Но я справляюсь. Ради него. Ради нас. Я учусь лавировать, переключаться, быть разной.
А потом узнаю, что беременна. Две полоски на тесте – и мой мир переворачивается. Я не знаю, как Дамиру об этом сказать. Я до смерти боюсь его реакции. Ребенок… это так неожиданно. И так серьезно. Это меняет абсолютно все. Это якорь, который навсегда привяжет нас друг к другу, к этому миру.
Я говорю Дамиру вечером, когда мы одни, в нашей спальне. Он долго молчит, смотрит на меня каким-то странным непроницаемым взглядом, и мое сердце падает в бездну. Я уже начинаю думать, что он не рад. Что я все разрушила.
Что ребенок – это слабость, которую он не может себе позволить.
А потом он подходит ко мне, медленно опускается на колени, прижимается ухом к моему еще плоскому животу. И я вижу, как по его щеке, по шраму, скатывается слеза. Одна. Мужская. Скупая. Она поражает меня больше, чем крик.
– Это… это правда? – шепчет он, и его голос, голос Цербера, дрожит.
– Правда, Дамир.
Он поднимает на меня глаза. И в них столько света, счастья, благоговения и нежности, столько любви, что у меня перехватывает дыхание. Я тону в этом взгляде.
– Это самый лучший подарок, любимая. Самый лучший. – Его голос срывается. – Я стану отцом. У меня будет ребенок. Наш ребенок.
Он обнимает меня, прижимает к себе так крепко, но в то же время бережно, как будто я сделана из хрусталя. И я понимаю, что все мои страхи были напрасны. Что этот ребенок не разрушит, а свяжет нас еще крепче.
Дамир меняется еще больше после этой новости. Он становится еще более заботливым, еще более нежным. Он разговаривает с ребенком, рассказывает ему что-то на своем языке, поет какие-то свои мужские колыбельные. Он оберегает меня от всего на свете, от малейшего сквозняка, от дурного взгляда. Он хочет, чтобы наш ребенок родился в мире. В любви. В счастье.
И я знаю, что так и будет. Я верю в это всем сердцем.
