Текст книги "Училка для бандита (СИ)"
Автор книги: Мила Дали
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)
Глава 5
Анна
Второй визит в колонию дается мне немного легче. По крайней мере, я уже знаю, чего ждать от унизительной процедуры на КПП и гнетущей атмосферы этих бесконечных серых коридоров.
Но сердце все равно стучит чуть быстрее, когда подхожу к двери того самого кабинета. Ладони неприятно потеют, и я незаметно вытираю их о строгую юбку.
Я снова составила неброский образ: темная юбка чуть ниже колена, скромная светлая блузка с высоким воротником, волосы аккуратно собраны в пучок. Максимум деловитости, минимум женственности. Хотя кого я пытаюсь обмануть?
Перед таким мужчиной, как Дамир Алиев, любая женщина, наверное, чувствует себя просто женщиной: слабой, уязвимой и, одновременно с этим, до дрожи в коленях ощущающей его первобытную мужскую силу.
Он уже там. Сидит за столом в той же позе, что и в прошлый раз: слегка откинувшись на спинку стула, руки свободно лежат на столешнице.
Сегодня он выглядит… иначе. Не то чтобы менее опасно, нет. Эта аура хищника, кажется, неотъемлемая часть его натуры. Но во взгляде его темных, почти черных глаз я не вижу вчерашней откровенной насмешки. Скорее какое-то спокойное, внимательное ожидание. И еще что-то, чего я не могу пока определить. Может быть, просто усталость?
– Здравствуйте, Анна Викторовна.
И голос, все такой же низкий и бархатистый, с едва заметной хрипотцой, звучит сегодня ровно, почти нейтрально. Никакой издевки.
– Здравствуйте, Дамир Анзорович, – отвечаю, стараясь, чтобы мой голос тоже звучал спокойно.
Кажется, получается чуть лучше, чем в прошлый раз. Сажусь на стул, достаю из сумки роман Достоевского «Преступление и наказание» и кладу на стол. На этот раз я выбрала произведение посложнее. Мне хочется… не знаю, чего мне хочется. Может быть, понять Дамира Анзоровича лучше? Или просто выполнить работу как можно качественно, чтобы совесть была чиста?
– Федор Михайлович, значит? – он чуть приподнимает он бровь, и в уголке его губ снова мелькает тень той самой усмешки, от которой у меня что-то неприятно сжимается внизу живота. – Решили сразу перейти к тяжелой артиллерии? Не боитесь, что мой неискушенный мозг не выдержит такой нагрузки?
– Я думаю, вы справитесь, Дамир Анзорович, – отвечаю, стараясь не поддаваться на провокацию. – Это одно из величайших произведений мировой литературы, поднимающее очень важные философские и нравственные вопросы.
– Нравственные вопросы… – протягивает он задумчиво, постукивая пальцами по столу. Они длинные, сильные, с ухоженными ногтями. Я невольно засматриваюсь на руки «ученика», на которых под кожей перекатываются мышцы, на темные узоры татуировок, выглядывающие из-под рукавов. – И какие же, например?
Немного теряюсь от его прямого взгляда. Он смотрит на меня так, словно действительно ждет ответа, а не просто издевается.
– Ну… например, вопрос о праве сильной личности. Теория Раскольникова о том, что есть люди «обыкновенные», материал, так сказать, и люди «необыкновенные», которые имеют право… преступать закон, если это необходимо для достижения великой цели.
Он несколько секунд молчит, его взгляд становится жестким, почти непроницаемым.
– А вы, Анна Викторовна, как считаете? Существуют такие… «необыкновенные» люди? Которым дозволено больше, чем остальным серым мышкам?
Вопрос с явным подвохом. Я это чувствую каждой клеточкой тела. Он не просто спрашивает о книге. Он спрашивает обо мне. О моем отношении к нему, к таким, как он.
– Я думаю, – осторожно подбираю слова, стараясь не смотреть ему прямо в глаза слишком долго, потому что его взгляд гипнотизирует, лишает воли, – что перед законом все должны быть равны. И перед Богом тоже, если уж на то пошло. А теории, оправдывающие насилие и преступления, какими бы красивыми словами они ни были прикрыты, это самообман. Путь в никуда.
Я сама удивляюсь собственной смелости. Последние слова звучат даже с каким-то вызовом.
Дамир Анзорович усмехается, но на этот раз горько.
– Закон, Анна Викторовна… Забавная штука. Дышло. Куда повернул, туда и вышло. Особенно – если есть, чем это дышло хорошенько смазать. Или если ты сам и есть этот закон.
Его рука лежит на столе, всего в нескольких сантиметрах от моей, стиснувшей край книги. Я вижу, как напрягаются мышцы на его предплечье, когда он медленно сжимает пальцы в кулак. Татуировки, кажется, извиваются на его коже, словно живые змеи. Меня вдруг обдает жаром, щеки вспыхивают. Я отвожу взгляд.
– Но есть еще и совесть, Дамир Анзорович, – выпаливаю, сама не понимая, откуда во мне эта внезапная отвага.
Наверное, от отчаяния. Или от того, что я слишком много думаю о Раскольникове и его терзаниях.
Дамир Анзорович чуть приподнимает бровь, и в его темных глазах на мгновение вспыхивает какой-то непонятный огонек. Удивление?
– Совесть? Вы и в неё тоже верите? Как в душу, в Бога и в Деда Мороза?
– Да. Верю.
Он долго молчит, не сводя с меня своего пронзительного изучающего взгляда. Мне кажется, я слышу, как гулко и часто стучит мое собственное сердце в оглушающей тишине этого маленького кабинета.
Потом Цербер неожиданно легко, почти по-мальчишески улыбается. Это не холодная, циничная усмешка, а что-то… почти теплое? На одно короткое мгновение его лицо неуловимо меняется, жесткие черты смягчаются, и он выглядит моложе своих лет.
– Вы удивительная женщина, Анна Викторовна. Удивительно наивная – как ребенок, только что научившийся читать по слогам. Но с каким-то несгибаемым стальным стержнем внутри. Парадокс…
От его слов, от этой неожиданной смены тона у меня на мгновение перехватывает дыхание.
Он поднимается со стула, прохаживается по маленькому кабинету, заложив руки за спину. Подходит к окну, смотрит на унылый тюремный двор.
– …Знаете, иногда, сидя в этой серости и безысходности, начинаешь по-настоящему ценить простые обыденные вещи. Искренность, например. Её здесь днем с огнем не сыщешь. Все лгут, притворяются, пытаются урвать свой кусок. А вы… вы как будто с другой планеты. – Он резко поворачивается, и его взгляд снова становится жестким. – Урок окончен на сегодня, Анна Викторовна? Или вы еще хотите поговорить о терзаниях совести Родиона Романовича?
– Да… пожалуй, на сегодня достаточно, – бормочу, поспешно собирая книги.
Чувствую себя совершенно вымотанной, как будто не два часа читала лекцию, а разгружала вагоны. Этот человек вытягивает из меня все силы. И одновременно… дает что-то взамен. Что-то непонятное, тревожное, но сильное.
Когда выхожу из кабинета, то почти физически ощущаю его взгляд на спине. И на этот раз он не столько пугает, сколько… волнует. Странное, незнакомое и очень опасное чувство.
Вечером, проверяя очередную стопку тетрадей, я не могу отделаться от мыслей о нем. О его словах, о его взгляде. «Наивная, как ребенок, но со стальным стержнем». Он действительно так думает? Или это очередная его игра, очередная манипуляция?
Мне звонит мама. Голос у нее еще более расстроенный, чем обычно. Лизе назначили дату операции. Через три недели.
Деньги нужны как можно скорее, чтобы внести предоплату и забронировать место в клинике. Три недели. Такой короткий срок. Мое сердце снова сжимается от страха. Я должна получить эти деньги. Любой ценой. И Дамир Алиев – мой единственный, пусть и такой сомнительный, но шанс.
Глава 6
Цербер
Аня. Да, именно так я стал называть ее про себя. Аня. Звучит как-то… по-домашнему, что ли. Хотя какая она мне, к черту, домашняя?
Она не просто читает мне эти свои заумные книжки, от которых у нормального человека мозги набекрень съедут. Она, сама того не понимая, заставляет что-то там, внутри меня, шевелиться.
Что-то, что я давно считал умершим, выжженным каленым железом, похороненным под толстым слоем цинизма и жестокости. Совесть? Душа? Смешно, ей-богу. Если бы у меня была эта самая совесть, я бы сейчас не сидел здесь, в этой вонючей дыре. И не был бы тем, кто я есть. Цербером.
Но она говорит об этом так… просто. Так искренне, с такой по-детски обезоруживающей верой в глазах.
Как будто действительно верит во всю эту чушь про «светлое начало» и «божью искру». И это, как ни странно, не вызывает у меня привычного раздражения или желания поглумиться. Скорее… какой-то непонятный отклик. Словно давно забытая мелодия, которую вдруг услышал и не можешь выкинуть из головы.
Мне захотелось побольше узнать информации об Ане. В голове не укладывалось, почему такая девушка выбрала работать на зоне…
И я попросил адвоката подготовить отчет.
Волков доложил мне: Ане срочно нужны деньги на операцию для младшей сестры. Очень серьезную операцию, очень дорогую. Поэтому Аня и согласилась на эту работу. Не из-за внезапно проснувшейся любви к педагогике в экстремальных условиях или из-за наивного желания «исправить» меня. Банально – деньги. Все в этом мире крутится вокруг них, проклятых.
Но в ней нет той алчности, какую я привык видеть в людях, особенно в женщинах, которые крутились вокруг меня на воле. Только отчаяние. Глубокое тихое отчаяние. И какая-то внутренняя сила, готовность пойти на все ради спасения близкого человека. Это вызывает… уважение. Да, пожалуй, именно уважение. Редкое для меня чувство.
«Наивная, как ребенок, но со стальным стержнем внутри». Я сам удивился, когда эти слова сорвались у меня с языка. Но это правда. Она не ломается под моим давлением. Боится – это видно невооруженным глазом, – но не ломается. Не прогибается. Держит удар. Не каждая бы смогла.
Сегодня она была особенно бледной, какой-то рассеянной – наверное, расстроили новости из больницы. Я заметил, как она теребила свой дешевый платочек, когда я говорил о законе и совести.
«Что-то случилось, Анна Викторовна?» – спросил я нарочито безразличным, почти скучающим тоном, когда она уже собиралась уходить. Просто чтобы посмотреть на ее реакцию.
Она вздрогнула всем телом, как будто я ее ударил.
«Нет-нет, Дамир Анзорович, все в порядке. Все хорошо. Просто… немного не выспалась, наверное».
Врет. Неумело врет. Я это видел по ее глазам, по тому, как дрогнул ее голос. Девочка совсем не умеет лгать. Еще одно редкое качество в наше время.
– Волков, – говорю во время нашего следующего свидания, когда он снова начинает фактам раскладывать о моих «блестящих перспективах» на УДО. – Узнай все подробности про сестру этой училки. Что за операция, какая клиника, какие врачи, сколько точно нужно денег. Все до мелочей. И чтобы никто, особенно она, не знал, что это я интересуюсь. Понял?
Он смотрит на меня с плохо скрываемым удивлением.
– Дамир, но… зачем тебе это? Какое это имеет отношение к делу?
– Просто выполни мою просьбу. Быстро и тихо.
Он нехотя кивает и начинает что-то записывать в свой дорогой кожаный блокнот.
– Хорошо.
Я сам, если честно, не до конца понимаю, зачем мне это нужно. Может, просто от скуки, от этой тюремной тоски, когда каждый день похож на предыдущий, как две капли грязной воды. Может, хочу посмотреть, что будет дальше, как училка будет себя вести. А может… Может, эта девчонка с её наивной верой в «светлое будущее» и «добрых людей» действительно что-то во мне зацепила. Что-то такое, что я давно похоронил и забыл.
Церберу не положено иметь слабостей. Слабости – это для лохов и терпил. Но эта Анна… она на слабость. Она что-то другое. Что-то, чего я пока не могу понять, не могу объяснить даже самому себе.
Но я разберусь. Я всегда во всем разбираюсь. Рано или поздно.
Глава 7
Анна
Следующие несколько «уроков» проходят в какой-то странной, почти сюрреалистичной атмосфере. Дамир Анзорович больше не пытается откровенно издеваться или провоцировать меня.
Он внимательно слушает, иногда задает неожиданно глубокие вопросы по текстам, которые мы разбираем, иногда просто молчит, глядя на меня темным, непроницаемым взглядом, от которого у меня по-прежнему бегут мурашки, но теперь к страху примешивается какое-то тревожное волнение.
Мы читаем Чехова, его рассказы о маленьких людях, о тщете человеческих усилий, о поисках смысла жизни. Потом переходим к Булгакову, к его мистическому и трагическому «Мастеру и Маргарите». Я сама предлагаю этот роман, немного опасаясь реакции Дамира Анзоровича. Но он, к удивлению, относится к этой идее с явным интересом.
– «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!» – читает он вслух, и его низкий бархатный голос придает этим знакомым строкам новую, пугающую и одновременно завораживающую глубину.
Я смотрю на него, на его сильные руки, держащие книгу, на сосредоточенное лицо, на котором сейчас нет и тени обычной циничной усмешки, и чувствую, как что-то внутри меня тает, ломается, перестраивается.
– Как вы думаете, Анна Викторовна, – спрашивает «ученик», внезапно оторвавшись от чтения и посмотрев мне прямо в глаза, – такая любовь… она действительно существует? Или это просто красивая выдумка писателей, чтобы потешить наивных вроде вас?
Его взгляд такой пронзительный, что кажется – видит меня насквозь, читает мои сокровенные мысли.
– Я верю, что существует, – шепчу, и краска заливает мои щеки.
– Даже здесь? – Дамир Анзорович обводит рукой тесное пространство с решетками на окнах. – Даже в таком мире, как наш? Где правят деньги, сила и предательство?
– Мне кажется, настоящая любовь сильнее всего этого. Она может расцвести где угодно. Даже в аду.
Сама не ожидала от себя таких слов.
Дамир Анзорович долго молчит, глядя на меня, и в его глазах я вижу какую-то странную эмоцию: то ли боль, то ли тоску, то ли что-то еще, чему не могу найти названия. Потом он хмыкает и снова утыкается в книгу.
– Продолжим, пожалуй. Интересно, чем все закончится у вашего Мастера и его ведьмы.
* * *
Следующим утром, когда прихожу в больницу навестить Лизу, меня встречает взволнованная, но сияющая мама.
– Анечка, ты не поверишь! – её голос дрожит. – Сегодня звонили сверху! Какой-то… какой-то анонимный благотворитель полностью оплатил операцию Лизоньки! И не только операцию, но и весь курс реабилитации! Представляешь?! Всю сумму! Нам больше не нужно ничего искать!
У меня подкашиваются ноги. Опускаюсь на стул в коридоре, не в силах вымолвить ни слова. Слезы сами собой льются из глаз – слезы облегчения, благодарности, какого-то оглушительного неправдоподобного счастья. Лиза будет жить! Лиза будет здорова!
– Кто это мог быть, мама? – спрашиваю, когда немного прихожу в себя.
– Не знаю, доченька, – мама всхлипывает, обнимая меня. – В клинике сказали, что он пожелал остаться неизвестным. Просто добрый человек. Сказал, что прочитал о нашей беде в интернете, на каком-то форуме, где мы просили о помощи, и решил помочь. Господи, неужели на свете еще остались такие люди?!
Добрый человек. Анонимный благотворитель. Я сижу, как громом пораженная, а в голове навязчиво стучит одна-единственная мысль, от которой становится холодно и страшно. Неужели… неужели это он? Дамир Алиев?
Эта мысль кажется совершенно абсурдной, дикой. Зачем ему это? Ему – жестокому, циничному уголовнику, который презирает все человеческое? Какая ему выгода? Или я ошибаюсь? Может быть, тот «светлый уголок», о котором я так наивно говорила, действительно существует в его душе?
Какое-то непонятное смятение, тревога, почти страх наполняют меня. Если это он, то почему он это сделал? И почему тайно? И что мне теперь делать? Продолжать эти «уроки» как ни в чем не бывало? Делать вид, что я ничего не знаю, ни о чем не догадываюсь?
* * *
На следующий «урок» я иду с тяжелым сердцем. Я не знаю, как себя вести, что говорить. Алиев встречает меня как обычно. Спокойный, чуть насмешливый, непроницаемый. Ничем не выдает своего участия в судьбе Лизы. Мы снова читаем Булгакова.
– Рукописи не горят, – произносит он задумчиво, глядя куда-то мимо меня.
И в его голосе мне слышатся какие-то новые, незнакомые нотки.
Я не выдерживаю.
– Дамир Анзорович, я… я хочу вас поблагодарить.
Он медленно поворачивает голову, смотрит на меня темным внимательным взглядом.
– Поблагодарить? За что же это, Анна Викторовна? За то, что я прилежно изучаю с вами русскую классику? Так это вроде бы мне нужно вас благодарить. За ваше терпение.
– Нет… За другое. За мою сестру. За Лизу.
На его лице не дрогнет ни один мускул. Взгляд остается таким же спокойным, почти безразличным.
– Не понимаю, о чем вы, Анна Викторовна. Какое я имею отношение к вашей сестре?
– Я знаю, что это вы, – вырывается у меня почти шепотом. – Что это вы оплатили её операцию. Пожалуйста, не отрицайте.
Он молчит несколько секунд, постукивая пальцами по столу. Потом криво усмехается.
– Даже если и так, Анна Викторовна, какое это имеет значение? Считайте, что это… мой небольшой вклад в развитие отечественной медицины. Или просто… каприз богатого человека, которому некуда девать деньги. Какая разница?
– Но зачем?
Смотрю на него, пытаясь разгадать загадку этого человека, полного таких невероятных противоречий.
Он чуть наклоняет голову, и в его глазах снова появляется тот самый огонь.
– Зачем люди делают добрые дела, Анна Викторовна? Может, чтобы замолить грехи? Может, от скуки? А может, им просто… иногда хочется побыть хорошими. Даже таким, как я. – Он делает паузу, его взгляд становится серьезным. – Просто забудьте об этом, Анна Викторовна. И никому ни слова. Договорились?
– Но я не знаю, как вас благодарить, – волнуюсь, и слезы снова подступают к глазам.
– Лучшая ваша благодарность, – он чуть улыбается, и на этот раз в его улыбке нет цинизма, только какая-то непонятная мне грусть, – это если вы и дальше будете приходить сюда и читать мне умные книжки. И рассказывать о том, что есть на свете что-то, кроме грязи, денег и предательства.
Может, я и вправду чему-нибудь научусь у вас. Например, снова верить людям. Хотя бы некоторым.
Цербер протягивает руку и неожиданно легко, почти невесомо, касается моей щеки, стирая кончиком большого пальца непрошеную слезинку. Его прикосновение теплое, почти нежное.
И от этого простого жеста по всему моему телу пробегает волна обжигающего тока. Я замираю, боюсь пошевелиться, боюсь дышать.
Он тут же отдергивает руку, словно сам испугался своего порыва. Его лицо снова становится непроницаемым.
– Урок окончен, Анна Викторовна. Можете быть свободны.
Выхожу из колонии, как в тумане. Его прикосновение все еще горит на моей щеке. И я понимаю, что что-то необратимо изменилось. Между нами. И во мне самой. Этот опасный человек почему-то становится мне… небезразличен. И это пугает меня больше всего на свете.
Глава 8
Цербер
Конечно, училка догадалась. Я так и думал. И это… меняет дело.
Я видел, как она смотрела на меня сегодня. Уже не со страхом. Ну или не только со страхом. Там было что-то еще. Удивление. Благодарность. И… что-то похожее на интерес? Или мне просто показалось?
«Зачем люди делают добрые дела, Анна Викторовна?»
Хороший вопрос. Я и сам себе его задавал не раз за последние дни. Зачем я это сделал? Не из желания замолить грехи. В эту чушь я не верю. И не от скуки. У меня дел хватает даже здесь, в этих четырех стенах.
Может, потому что я увидел в ее глазах то самое отчаяние, которое когда-то испытывал сам? Когда остался один на один с бедой, когда весь мир против тебя и нет никого, кто бы протянул руку помощи? И ты готов продать душу дьяволу, лишь бы выбраться из этой задницы…
А может… мне просто захотелось сделать что-то хорошее? Просто так. Без всякой выгоды. Впервые за очень много лет. Чтобы доказать самому себе, что я еще не окончательно превратился в того монстра, каким меня считают. И каким я сам себя иногда чувствую.
Когда она говорила «спасибо», у нее дрожал голос, а в глазах стояли слезы. Такие чистые, искренние. Не крокодиловы, как у тех продажных шлюх, которые рыдали у меня на плече, выпрашивая очередную побрякушку. Эти слезы… они что-то зацепили во мне. Что-то очень глубоко.
И когда я коснулся её щеки… Черт, я сам не понял, как это произошло. Рука сама потянулась. Просто хотел стереть эту дурацкую слезинку, а получилось… Как будто током ударило. Ее кожа – такая нежная. И она так испуганно замерла, как пойманная в руку птичка. Я видел, как расширились ее зрачки. И, клянусь, мне захотелось… поцеловать ее. Прямо там, в этом убогом кабинете, под прицелом тюремных камер.
Бред. Полный бред. Цербер и сантименты. Цербер и нежность. Это же смешно.
Я должен держать дистанцию. Должен помнить кто я и кто она. Она – просто инструмент. Инструмент для моего УДО. Приятный, интересный, но всего лишь инструмент.
И когда я выйду отсюда, наши пути разойдутся. Навсегда. Так будет правильно. Для нее же лучше. Мой мир – не для таких, как она. Он ее сломает, раздавит, испачкает. А я… я не хочу этого. Почему-то не хочу.
«Лучшая ваша благодарность, – сказал я ей, – это если вы и дальше будете приходить сюда и читать мне умные книжки».
И это почти правда. Мне действительно хочется, чтобы она приходила. Снова видеть ее испуганные, но честные глаза. Слышать немного дрожащий тихий голос. Чувствовать ее присутствие рядом, едва уловимый запах ее духов – легкий, цветочный, такой неуместный в этих стенах.
Училка что-то меняет во мне. Медленно, незаметно. И мне это, черт возьми, не нравится. Потому что это делает меня… уязвимым. А Цербер не может быть уязвимым.
Комиссия по УДО через две недели. Волков говорит, все на мази, шансы стопроцентные. Характеристика от начальства колонии – идеальная. «Встал на путь исправления, активно участвует в культурной жизни учреждения, проявляет тягу к знаниям». Смех, да и только.
А теперь еще и эта бумажка от «учительницы» добавится. «Продемонстрировал глубокий интерес к русской классической литературе, обладает аналитическим складом ума, способен к эмпатии и нравственной рефлексии». Блядь, какие слова умные знает. Эмпатия. Рефлексия.
Еще несколько «уроков». Еще несколько часов рядом с ней. А потом – свобода. И новая жизнь. В которой для таких, как Анна Викторовна, места быть не должно.
Или… все-таки должно?
Я отгоняю эти мысли. Они разрушительны.
Но когда закрываю глаза, пытаясь уснуть на своей жесткой тюремной койке, снова вижу ее лицо, серые глаза. И чувствую на кончиках пальцев тепло ее нежной кожи.
Черт. Что она со мной делает?
