Текст книги "Училка для бандита (СИ)"
Автор книги: Мила Дали
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 6 страниц)
Училка для бандита
Глава 1
Анна
Телефонный звонок впивается в утреннюю тишину моей крошечной съемной квартирки на окраине города как назойливая безжалостная дрель.
Вздрагиваю, едва не выронив чашку с остывшим чаем. Сердце предательски ухает вниз.
Мама.
Я знаю, что она скажет, еще до того, как прикладываю холодный пластик старенького смартфона к уху. Голос на том конце провода, такой родной и такой измученный, дрожит, слова путаются. Лизе снова хуже. Моей младшей сестренке снова хуже.
Нужна еще одна операция. Срочно. Немедленно. А денег нет. В потрепанном кошельке сиротливо шуршит пара мятых купюр, которых едва хватит на хлеб и молоко, на банковском счете – издевательская пустота. От слова «совсем». Это слово звучит в моей голове похоронным колоколом.
Я обычная учительница русского языка и литературы в самой обычной, ничем не примечательной средней школе.
Зарплата – горькая усмешка судьбы, которой едва хватает, чтобы сводить концы с концами, оплачивать эту крохотную квартиру и покупать только базовые продукты.
Все мои скромные накопления, все, что удалось отложить за несколько лет работы, до последней копейки давно ушли на предыдущие обследования Лизоньки, на оплату бесконечных консультаций столичных светил медицины, которые только многозначительно качали головами и выписывали новые, еще более дорогие, лекарства.
Смотрю на растущую стопку неоплаченных квитанций на кухонном столе – за свет, за воду, за интернет – и отчаяние сжимает горло.
– Я найду, мамочка, обязательно найду, ты слышишь меня? Я все улажу, – говорю преувеличенно бодрым голосом, стараясь, чтобы он не дрожал, чтобы мама не услышала в нем моего собственного страха.
Где я их найду, эти проклятые деньги? Сумма, которую назвали врачи, кажется астрономической.
Ограбить банк? Мысль дикая, абсурдная, но на мгновение кажется единственным вариантом.
Вечером сижу, механически проверяя очередную стопку ученических тетрадей с неуклюжими сочинениями о «лишних людях» и чувствуя себя самой лишней, самой ненужной на этом свете, и вдруг снова звонок.
На этот раз это Света – моя бывшая однокурсница по педагогическому. Фигуристая блондинка, всегда ярко накрашенная, с громким смехом и неиссякаемым оптимизмом, она всегда была немного… авантюрной.
Из тех, кто умеет находить выход из любой, даже самой патовой, ситуации, даже если этот выход не всегда честный или безопасный.
– Анька, привет, подруга! – Ее голос звучит энергично и немного заговорщицки. – Как ты там? Не зачахла еще со своими книжками? Слушай, тут такое дело… Не для слабонервных, конечно – сразу предупреждаю, но… Есть одна работенка. Очень… ну, очень специфическая, понимаешь? Но платят… ну просто очень-очень хорошо! Баснословно, я бы сказала. Как раз то, что тебе сейчас нужно, я так думаю.
Напрягаюсь.
– Что за работа, Свет? Только не говори, что опять твои сомнительные «инвестиции» в какую-нибудь очередную финансовую пирамиду.
– Да нет же, Анюта, что ты! – смеется. – Все гораздо интереснее. И прибыльнее. Нужно, э-э-э, индивидуальные занятия проводить. Частные уроки, так сказать. С одним очень серьезным человеком. Очень важным, очень влиятельным. Он сейчас… скажем так, временно находится в местах не столь отдаленных. Временно изолирован от общества, понимаешь?..
Пауза.
Я чувствую, как холодеют кончики пальцев, а по спине пробегает неприятный озноб.
– …Но он скоро выходит по УДО, и ему для положительной характеристики перед комиссией нужно, чтобы кто-то приличный с ним позанимался. Литература там, культура речи, основы этикета – все такое. Приобщился, так сказать, к прекрасному, показал свое стремление к исправлению.
– В тюрьме?
Мой голос садится до едва слышного испуганного шепота. Картинки из криминальных фильмов, одна страшнее другой, проносятся перед глазами: мрачные сырые коридоры, ржавые решетки, грубые небритые лица заключенных.
– Ну да. Колония, – буднично, словно речь идет о походе в ближайший супермаркет, отвечает Света. – Но ты не бойся, Ань, там все схвачено, безопасность на высшем уровне. Адвокат его все устроит. И деньги, Ань! Такие деньги тебе сейчас ой как нужны! Я же знаю про Лизу – мама твоя мне все рассказала. На операцию хватит с лихвой, еще и на самую лучшую реабилитацию останется, и маме сможешь помочь, чтобы она хоть немного отдохнула.
Я молчу, лихорадочно обдумывая её предложение.
Мне страшно. Дико. Унизительно. Работать с уголовником…
Но перед глазами снова и снова возникает бледное, осунувшееся личико Лизы, её огромные печальные глаза, полные недетской тоски и боли. Ради нее я готова на все.
– Я… я согласна, – шепчу, чувствуя, как предательски быстро и гулко бьется сердце.
* * *
Через день я сижу в шикарном просторном офисе в центре города, обставленном дорогой мебелью из темного полированного дерева, обитой кожей. На стенах – картины в массивных рамах, на столе – тяжелые бронзовые безделушки.
Напротив меня в огромном кожаном кресле, больше похожем на трон, вальяжно развалился лощеный адвокат по имени Игорь Борисович Волков.
Дорогой идеально скроенный костюм, белоснежная рубашка, золотые часы на запястье, идеальная укладка волос, капля дорогого парфюма. И цепкий оценивающий взгляд человека, привыкшего добиваться своего.
Он внимательно, почти бесцеремонно, изучает меня с ног до головы, словно я какой-то экзотический товар на невольничьем рынке.
– Анна Викторовна, так? Светлана вас очень и очень рекомендовала. Как исключительно грамотного специалиста и порядочного человека. – Его голос мягкий, вкрадчивый, но с металлическими нотками. – Мой клиент, Дамир Анзорович Алиев, действительно нуждается в ваших профессиональных услугах. Задача на первый взгляд проста, но требует определенного такта и понимания: создать видимость его активного приобщения к культуре и духовным ценностям. Пару раз в неделю, по согласованному графику, будете приезжать в учреждение и проводить с ним занятия. Литература, история, возможно, основы риторики. Ваша положительная характеристика, экспертное мнение о его искренней тяге к знаниям и самосовершенствованию будет очень, повторяю, очень важна для комиссии по условно-досрочному освобождению. Оплата… скажем так, десять тысяч долларов по завершении вашего небольшого курса.
Десять тысяч долларов…
У меня от такой суммы слегка кружится голова. Сумма, которая еще вчера казалась мне абсолютно нереальной, астрономически недостижимой.
Это и правда реальный шанс для Лизы. Шанс на жизнь, на здоровое детство.
– Я поняла ваши условия, Игорь Борисович, – киваю, изо всех сил стараясь выглядеть спокойным, собранным профессионалом, хотя внутри все дрожит от смеси жгучего страха и какой-то лихорадочно-отчаянной надежды.
– Отлично, просто превосходно! – Волков удовлетворенно улыбается, обнажая идеально белые ровные зубы. Эта улыбка не вызывает доверия, скорее наоборот. – Завтра в десять утра вас будет ждать пропуск на КПП учреждения. Мой помощник свяжется с вами сегодня вечером и сообщит все детали. И помните, Анна Викторовна, – его голос на мгновение становится жестче, – Дамир Анзорович – человек, скажем так, с непростым характером и богатым жизненным опытом. Очень непростой. Поэтому будьте… предельно корректны. И, пожалуйста, не задавайте лишних вопросов. Просто делайте свою работу. Хорошо делайте. И все будет в порядке.
Глава 2
Цербер
Волков опять что-то намудрил! Учителка. Литература…
Искусствоведение для особо опасных. Цирк с дрессированными конями, да и только. Как будто какая-то сраная бумажка от какой-то зачуханной девицы в очках и с вечной указкой в потной ладошке сможет реально повлиять на решение комиссии. Да у меня и без этой показухи все рычаги давно схвачены, все нужные ниточки аккуратно дернуты, все, кому надо, получили свои «аргументы» в хрустящих конвертах.
– Цербер, она придет завтра, – заявил Волков вчера во время нашего короткого свидания через решетку. – Молодая, симпатичная, интеллигентная. Проверенный человек. Просто подыграй немного, ладно? Сделай умное лицо. Пара фраз о высоком, о смысле бытия, задумчивый взгляд в окно… Ну ты понял. Для картинки. Чтобы все выглядело максимально натурально и убедительно для этих кабинетных крыс из комиссии.
Цербер. Так меня здесь называют. За глаза, конечно. Хотя некоторые смельчаки и в лицо рискуют. Да и не только здесь. Это прозвище давно прилипло ко мне, как вторая кожа.
Прозвище, которое заставляет многих нервно сглатывать слюну и учащенно дышать, ощущая неприятный холодок, ползущий вдоль позвоночника. И правильно, черт возьми, делает.
Страх – лучший инструмент управления, самая твердая валюта в моем мире.
Я лениво смотрю в узкое зарешеченное окно своей одиночной камеры. «Люкс», как шутят вертухаи. Привычный до тошноты знакомый пейзаж: серый бетонный забор, увенчанный спиралями колючей проволоки, клочок пасмурного неба.
Еще немного… Совсем немного осталось, и скоро я снова вдохну полной грудью пьяняще-сладкий воздух свободы. И тогда… Тогда я верну себе все до последней копейки, что у меня нагло отняли эти суки. И даже больше. С большими процентами. Возможно, кровью. Я не злопамятный, просто память у меня хорошая. Очень хорошая.
Эта училка… Забавно. Придет читать мне нудные, как проповедь, нотации о вечном, добром, светлом, о пагубности моего жизненного пути. Ну что ж, посмотрим. Хоть какое-то, пусть убогое, но новое развлечение в этой беспросветной рутине тюремных будней. А то от местных рож уже реально тошнит.
Начальник оперчасти сегодня утром заходил – тоже что-то долго и нудно мямлил про «необходимость демонстрации примерного поведения» перед предстоящей комиссией по УДО. Смотрел на меня с плохо скрываемой застарелой опаской. Как и всегда. Знают, сволочи, что даже здесь, в этих каменных стенах, я решаю многое. Один мой небрежный кивок – и чья-то никчемная жизнь в зоне может круто и очень неприятно измениться. Или оборваться.
Пусть приходит эта училка. Посмотрим, что это за «спасительница заблудших душ». Может, она хоть немного скрасит последние, самые тягучие, дни моего вынужденного «отдыха» от мирской суеты. А если будет слишком назойливой или непроходимо глупой – быстро поставлю на место. Я это умею делать. Очень хорошо умею. Жизнь научила.
Глава 3
Анна
Контрольно-пропускной пункт колонии строгого режима встретил меня атмосферой казенной неприветливости и затаенной угрозы. Высокий серый забор с колючей проволокой поверху, массивные железные ворота, люди в форме с непроницаемыми лицами и усталыми глазами.
Унизительная процедура обыска, когда чужие равнодушные женские руки бесцеремонно ощупывают твое тело, заставляют выворачивать содержимое сумки на металлический стол.
Я сжимаю зубы до скрипа, стараясь сохранить остатки самообладания и не выдать своего волнения. Потом длинные гулкие слабо освещенные коридоры с обшарпанными стенами, выкрашенными в тошнотворный казенный зеленый цвет. От него начинает мутить.
Меня провожают не в привычную для таких мест комнату для свиданий, разделенную толстым мутным стеклом и оборудованную переговорным устройством, а в специальный кабинет, похожий на школьный. «Для создания более неформальной и доверительной обстановки», – пояснил Волков ухмылкой. Эта вызывает еще более сильное беспокойство и плохое предчувствия. Один на один с… таким человеком.
Меня встречает хмурый капитан лет сорока, с уставшим невыспавшимся взглядом пустых выцветших глаз.
– Проходите, учительница, – бросает он равнодушно, даже не взглянув на меня. – Цербер… То есть Алиев сейчас подойдет. Ждите здесь. И без фокусов.
Он указывает на неприметную дверь в конце коридора.
Кабинет действительно отдаленно напоминает учебный класс. Старый потертый деревянный стол, два колченогих стула, пыльная, исцарапанная школьная доска на стене.
И, конечно, массивные железные решетки на единственном окне, безжалостно перечеркивающие вид на унылый тюремный двор. Я сажусь на один из стульев – тот, что подальше от двери, – кладу на стол принесенные с собой книги: томик Пушкина, потрепанный экземпляр «Преступления и наказания» Достоевского.
Руки заметно дрожат, и я торопливо прячу их под стол, сцепив пальцы в замок. Дыхание перехватывает от волнения.
Дверь со скрипом открывается, и в кабинет входит он. Дамир Анзорович Алиев.
Цербер.
Я ожидала увидеть грубого, неотесанного громилу с тяжелой челюстью, тупым наглым взглядом и звериными повадками, который всем своим видом излучает угрозу. Но этот мужчина… Он не такой. Он высокий, широкоплечий, но не грузный, не массивный. Под тонкой тканью тюремной робы угадывается мощная тренированная мускулатура.
Движения уверенные, плавные, почти кошачьи, как у хорошо отлаженного смертоносного хищного механизма, знающего свою силу. Короткая стрижка темных, почти черных, волос, открывающая высокий лоб. Резко очерченный волевой подбородок, чуть выступающие скулы. И глаза…
Пронзительные, темные, почти черные глаза смотрят на меня внимательно, изучающе, с какой-то едва заметной ленивой насмешкой. Их взгляд словно скользит по мне, ощупывает, почти раздевает, заставляя чувствовать себя неуютно, беззащитно.
На правой скуле чуть ниже глаза я замечаю тонкий белый шрам, который, как ни странно, добавляет и без того мужественному лицу оттенок дьявольски опасной привлекательности.
Когда мужчина небрежно кладет руки на стол, я замечаю на его сильных предплечьях витиеватые татуировки, выглядывающие из-под закатанных рукавов.
Он даже в робе выглядит… невероятно властным. Как изгнанный король, не утративший своего величия. От него исходит аура силы, уверенности в себе и какой-то первобытной опасности.
– Анна Викторовна, я полагаю?
Голос низкий, глубокий, с едва уловимой, но будоражащей хрипотцой. От этого голоса у меня по спине пробегают колючие мурашки. Невольно ежусь.
– Да. Здравствуйте, Дамир Анзорович.
Стараюсь, чтобы голос не дрожал, чтобы звучал уверенно, по-деловому. Получается из рук вон плохо. Голос предательски срывается на последнем слове.
Он усмехается. Одними уголками губ. Эта усмешка не касается его глаз – они остаются холодными, внимательными и чуть насмешливыми.
– Ну что ж, учительница, – он медленно обходит стол и садится напротив меня. Так близко, что я чувствую легкий запах его тела – терпкий, мужской, с нотками табака. – Чему такому важному и полезному мы будем сегодня с вами учиться? Высокой поэзии, способной растопить лед в сердце закоренелого преступника? Или, может, вы принесли с собой учебник по морали и нравственности для начинающих?
В его голосе сквозит откровенная издевка.
Я сглатываю подступивший к горлу мешающий дышать ком.
– Мы… мы можем начать с русской классики, Дамир Анзорович. С творчества Александра Сергеевича Пушкина, например. Его лирика… она затрагивает вечные темы любви, чести, свободы… – говорю почти шепотом, и краска заливает мои щеки.
– Пу-ушки-ин… – растягивает Дамир Анзорович, и мне кажется, что он вот-вот расхохочется мне в лицо. – Великий и неповторимый. Ну, давайте вашего Пушкина. Удивите меня, Анна Викторовна. Попробуйте. Может, и вправду во мне проснется тяга к прекрасному.
Открываю томик стихов. Руки предательски дрожат, страницы шелестят громко в напряженной тишине.
Этот человек пугает меня. Пугает до дрожи в коленках, до холодного пота на спине. И, необъяснимо, постыдным образом притягивает. Это опасно. Очень-очень опасно. Я должна помнить, зачем я здесь. Только ради Лизы. Только ради денег на её лечение.
Глава 4
Цербер
Учителка. Анна Викторовна. Хрупкая, тонкая, как фарфоровая статуэтка, которую боишься сломать неосторожным движением. Волосы цвета спелой пшеницы собраны в строгий, но немного растрепавшийся на затылке пучок. Большие серые глаза, подернутые легкой дымкой испуга, как у пойманного олененка, смотрят на меня настороженно, но с каким-то упрямым, несломленным огоньком.
Когда она доставала из своей старомодной сумки книгу, я заметил, как дрожат ее тонкие длинные пальцы. Изящные, аристократические, с аккуратно коротко остриженными ногтями без малейшего следа лака.
На безымянном пальце правой руки – простое тоненькое серебряное колечко. Подарок мамы или бабушки? Вряд ли обручальное. Да и взгляд у нее… не замужней женщины. Скорее испуганной девчонки, впервые попавшей в клетку с тигром.
Она начала что-то лепетать своим тихим, немного срывающимся от волнения голосом про этого кудрявого Пушкина, про какие-то там «высокие чувства» и «нравственные искания».
Я почти не слушал сами слова – это школьный бред. Я смотрел на неё, когда она произносила высокопарные книжные фразы, на её губы – чуть припухлые, нежно-розовые, не тронутые помадой.
На то, как она то и дело нервно поправляет очки в тонкой металлической оправе, которые ей и не нужны вовсе – они так, для солидности, для придания себе веса. На легкий, нежный румянец, который проступил на ее бледных щеках, когда она поймала мой откровенный изучающий взгляд. Она покраснела.
Она боится меня. Это очевидно, как дважды два.
Но, к моему удивлению, не заискивает, не лебезит, не пытается понравиться, как большинство из тех, кто попадает в мое поле зрения и от кого мне что-то нужно. Держится. Пытается сохранить лицо, профессиональное достоинство. Это… любопытно. Даже, пожалуй, забавно. Вызывает не раздражение, а какой-то странный, новый для меня интерес.
Она не похожа ни на одну из тех женщин, которые были в моей жизни до этих проклятых стен. Те были яркими, хищными, расчетливыми стервами, всегда знающими, чего хотят, и готовыми идти по головам ради денег, власти, положения или просто острых ощущений. Эта… другая. Какая-то… чистая, что ли, неиспорченная.
Наивная до смешного. Словно не из этого жестокого, прогнившего мира, а из тех самых книжек, которые она так бережно держит в руках.
И какого дьявола ей понадобилась эта работа? За какие такие грехи судьба забросила её сюда, в это кошмарное для нее место? Деньги? Скорее всего.
Всегда, в конечном счете, дело в них, в этих презренных бумажках. Интересно, какова цена её отчаяния? Что заставило эту трепетную лань добровольно войти в клетку к волку?
– …Татьяна ему пишет письмо, – доносится до меня её тихий голос, – обнажая свою душу, свои самые сокровенные, самые тайные чувства и мысли…
– Душу, значит? – перебиваю нарочито громко, чуть наклоняясь вперед через узкий стол, еще больше сокращая и так небольшую дистанцию между нами. Мне нравится наблюдать, как училка инстинктивно напрягается от моей близости, как учащается ее дыхание. – А вы сами-то верите в эту самую душу, Анна Викторовна? В эту мифическую, нематериальную субстанцию, о которой так любят рассуждать поэты и философы?
Она вздрагивает от моего неожиданного вопроса, от такой резкой, грубой смены темы. Смотрит на меня растерянно, широко раскрыв большие серые глаза, как испуганная школьница, которую внезапно вызвали к доске отвечать на каверзный вопрос.
– Да. Я верю, – после небольшой, почти мучительной для нее паузы тихо, но неожиданно твердо отвечает она, и в её голосе, к моему удивлению, появляются стальные нотки.
– И что, по-вашему, она есть у каждого? – криво усмехаюсь, проводя кончиком языка по внутренней стороне щеки. – Даже у-у-у… таких, как я? Убийц, грабителей, насильников, рецидивистов со стажем?
Я специально перечисляю эти страшные для неё слова, внимательно наблюдая за ее реакцией, за тем, как меняется выражение лица.
Она молчит несколько долгих напряженных секунд, взглядом испуганно мечется по моему лицу, по татуировкам на моих руках, словно ищет какой-то ответ, какое-то подтверждение своим мыслям.
Потом неожиданно вскидывает упрямо свой маленький подбородок и так же тихо, но отчетливо и с какой-то детской убежденностью произносит:
– Я верю, Дамир Анзорович, что в каждом человеке изначально есть что-то светлое. Божья искра, если хотите. Иногда это просто очень-очень глубоко спрятано. Под толстыми слоями грязи, боли, обид и совершенных ошибок.
Интересно. Очень, блядь, интересно. Эта девочка еще может меня удивить. Не такая уж она и простушка, какой показалась сначала. В ней есть стержень. Тонкий, но, похоже, стальной.
– Продолжайте про вашу Татьяну, Анна Викторовна, – откидываюсь на скрипучую спинку стула, складывая руки на широкой груди. – Мне становится все более любопытно. Может, и в моей давно прожженной, закопченной душе что-то светлое еще отыщется под вашим чутким и таким профессиональным руководством.
Я наблюдаю за ней, за её смущением, за тем, как она пытается снова сосредоточиться на тексте книги, как дрожат её ресницы. Да, Волков, определенно, самый грамотный адвокат.
Это «культурное просвещение» может оказаться гораздо занимательнее, чем я предполагал. Гораздо занимательнее.
А главное – эти два часа в неделю в обществе этой странной, не от мира сего учителки куда приятнее, чем унылая компания тупых сокамерников или вечно хмурые, осточертевшие физиономии тюремных вертухаев. Да, это может быть интересно.
